Малиновый чай, Блок и рассвет

О карниз разбивались капли холодного майского дождя. Чёрным тучам не было видно и края. Кажется, где-то вдалеке мелькает молния и гремит гром. Дорогу у дома даже с девятого этажа можно хорошо разглядеть. И увидеть, как мокрый песок и тёмно-серый асфальт сливаются воедино, в одну большую грязную лужу. Детская площадка уже совсем пустовала. Ночные фонари сверкали электрическим светом. Разномастные автомобили мерно прибывали на свои места. Некоторые люди, выходящие из них, старались сразу раскрыть зонтики, а другие, которым повезло в этот день чуть меньше, пытались быстро-быстро добежать до подъезда, становясь под спасительный козырёк. В окнах соседних домов всё чаще стал зажигаться свет, – верный признак жизни. Красивый юноша с безразличным вниманием всматривался в тьму дождливого вечера. На залитом бегущими каплями стекле отражалось его задумчивое лицо. Оно было спокойно, на нём почти никогда не отражалось чувств и эмоций, по нему невозможно было прочесть его думы. «Как странно устроена жизнь, – думал Фёдор Достоевский, подпирая ладонью голову. – А ещё страннее устроен случай. До случившегося ты даже можешь примерно не представлять, как обернутся события, и как повлияют они на твою судьбу. И тем не менее случай – один из самых важных аспектов жизни. Именно из-за него люди умирают и рождаются, падают и поднимаются, встречаются и расстаются, верят и теряют веру... влюбляются». Николай, невероятно тихий для обычного своего состояния, домыл посуду и расставил её обратно по шкафам. На самом деле, ему очень хотелось поговорить. Но его опередили. — Наверное, в вашей домашней библиотеке можно найти прозу современных авторов? – Достоевский отлепился от подоконника, поворачиваясь к хозяину дома. Тот знатно опешил от подобной внезапности. — У меня не так много книг. И правда, что практически все они современных авторов. А откуда ты... ну, конечно, проанализировал, – Гоголь коротко рассмеялся. Наконец-то хоть какая-то тема для разговора, уже мёд. – Можешь сам убедиться, пойдём в комнату мою, не всё же на кухне сидеть, верно? И он вышел из кухни в коридор, за ним и Фёдор. Надо отметить, что однокомнатная квартирка, в коей жил Николай, буквально кишела искусственными птицами самых разных видов. А его комната стала основным их сосредоточением. Прямо на перекладине дверной рамы качался привязанный жгутом голубок. На старых, многое повидавших обоях красовались плакаты и фотографии пернатых. Под люстрой кружились колибри, на шкафу вил гнездо ворон, в покрывале на кровати гоготали морские чайки, ручку шкафа пытался пробить твёрдый клюв дятла, и даже на потолке имелись наклейки с голубями. — Любите птиц? – спросил риторический вопрос Достоевский, как следует оглядевшись. Ответ последовал незамедлительно, с явным энтузиазмом и живостью: — Да! Потому что они-... — Свободны? – самостоятельно ответил Фёдор, наблюдая за весёлой искрой, зажёгшейся в гетеротрофных глазах. И казалось, только из-за этой поистине заинтересованной радости можно было бы совершить что угодно. Достоевский повернулся к полупустой полочке с книгами и принялся изучать разноцветные яркие корешки. Чутьё не подвело, на полке стояла разнообразная современная литература: детективы, романы, триллеры, хорроры, фэнтези, фантастика. Была даже одна энциклопедия. Конечно, по птицам. И что-то в этой энциклопедии привлекло Фёдора. Он взял и раскрыл её на странице, откуда выглядывал уголочек какой-то бумажки. И с удивлением узнал в чуть корявом крупном почерке переписанные слова любовной лирики. Прекрасной лирики, надо сказать... Не успел Фёдор дочесть до конца, как бумажка вылетела из его рук. — Прости, я это на место положу, – Гоголь с натянутой улыбкой сложил вдвое листок и заложил им какую-то страницу в энциклопедии. Мягко послал, так сказать. Он поставил книгу обратно на полку, не поднимая глаз на Достоевского. — Душа молчит. В холодном небе Всё те же звезды ей горят. Кругом о злате иль о хлебе Народы шумные кричат... Фёдор цитировал давно выученную избитую классику. Слова одного из поэтов Серебряного века как спокойная мелодичная песня срывались с его губ. — Она молчит — и внемлет крикам И зрит далекие миры, Но в одиночестве двуликом Готовит чудные дары, Дары своим богам готовит И, умащенная, в тиши, Неустающим слухом ловит Далекий зов другой души... Николай в изумлении внимал каждому звучащему слову. Это было его чуть ли не единственное любимое стихотворение. Пары по философии всегда казались ему неимоверно скучными. Ровно до того, как на одной из них впервые не прозвучало «Душа молчит» Александра Блока. Тогда Коля решил записать услышанное стихотворение на обрывке бумаги и вложить в энциклопедию по птицам, которую в тот момент читал, спасаясь от скуки. Наверное, то была любовь с первого взгляда? Если, конечно, такой термин можно использовать по отношению к неодушевлённой лирике. А в звучании тихого, хрипловатого голоса лирика эта обретала душу, сердце и плоть. Становилась живой и настоящей. Без человека слова есть ничто. Без любимого человека не почувствовать взаимную любовь от любимых лирических строк. — Так — белых птиц над океаном — Неразлученные сердца Звучат призывом за туманом, Понятным им лишь до конца. Достоевский, не разрывая зрительного контакта, подошёл почти вплотную к Гоголю, обхватил холодными руками его лицо. Тёплые согревающие ладони Николая перехватили его руки, легли на запястья. Смотря в сверкающие вампирские глаза, он приблизил своё лицо и нежно тронул губами чуть приоткрытые сухие губы напротив. Но всего одного нежного поцелуя катастрофически не хватало. Гоголь вжал в кровать такое лёгкое и тонкое тело, что, казалось, дотронься – и сломается, как тростинка. Прижатые по обеим сторонам от головы руки чуть подрагивали. Французский поцелуй был беспощаден: язык Николая напористо проникал в чужой рот, ловя движения другого языка и сплетаясь с ним в бешеном танце. Одна его рука приподняла край чёрной водолазки, скользнула по впалому животу, очертила быстрыми ловкими пальцами контуры рёбер, добралась до груди и затронула набухший сосок. Фёдор сдавленно простонал в поцелуй, его ладонь рефлекторно сжала чужую спину. И Гоголю тут же снесло крышу. Он пробежался невыносимо горячими пальцами вниз, обвёл выступающие острые косточки таза, через джинсы огладил внутреннюю сторону бёдер. В одежде уже становилось тесно – возбуждение давало о себе знать. Стянув с себя штаны и футболку, он помог раздеться и Достоевскому, полностью того обнажая. Откуда-то взялся флакончик смазки. Обмакнув в неё пальцы, Гоголь медленно стал очерчивать отверстие и вошёл сразу двумя пальцами, вырывая из податливого тела ещё один стон, что Фёдор попытался приглушить, зажав рот кулаком. Николаю нравилось слушать эту прелестную пошлую музыку, и он не мог допустить, чтобы она так безбожно приглушалась. Гоголь рывком снова прижал чужую руку над головой к кровати и сплëл с ней свои пальцы в неразрывный замок. Коля попытался поймать отведённые в сторону от смущения красивые багровые глаза. Мягко поцеловал в щечку. Отвлекая от пальцев, что раздвигали стенки ануса, он стал спускаться губами всё ниже, впиваясь в нежную кожу шеи и оставляя засос. Слыша под собой рваные вздохи и чувствуя тонкие холодные пальцы на своём затылке, с силой сжимающие его волосы, Николай всё продолжал покрывать поцелуями бледную кожу, время от времени оставляя ещё больше засосов. Тем временем уже три пальца разрабатывали вход. — МХА-АХ~ Гоголь улыбнулся. Нашёл. С двойным упорством он стал двигать пальцами в том же направлении, попадая по одной заветной точке, заставляющей тело под ним сладко выгибаться ему навстречу и чувственно постанывать. Николай вытащил пальцы из разработанного отверстия. Не щадя смазал свой член смазкой и порывисто приподнял ноги Достоевского, входя в него сразу и резко. Попытка Фёдора сдержать громкий стон с треском провалилась. Из глаз его от неожиданной боли потекли слëзы, прокушенная губа кровоточила. Гоголь не двигался, он только наблюдал. Через несколько мгновений он приблизил своё лицо к лицу Достоевского, и внимательно посмотрел в эти чуть ли не безумные глаза, в которых читалась только боль в перемешку с желанием. Желанием... Коля слизнул одинокую слезу с щеки Фёдора, такую солёную и вкусную. Он провёл языком по окровавленной губе, вкушая металлическую сладость. И снова бесцеремонно проник в чужой рот, в тот же момент начиная осторожно двигаться в чужом теле. Он с наслаждением ловил сладостные стоны поцелуем, сжимая руками тонкую талию, пока его спину расцарапывали короткие острые ногти. Гоголь уже входил до основания, стенки ануса мягко его обволакивали. — ХА-АХ!~ Громкий стон вырвался из прекрасных уст, когда Николаю наконец удалось найти простату. Он тут же беспощадно ускорил темп. Стоны сливались в одну пошлую песню, и Коля ей внимал, без зазрения совести взирая на худое бледное тельце под собой, на синяки, оставленные его же пальцами, на засосы, оставленные его же губами, на нервно ловящий воздух рот, на заплаканные, но совершенно спокойные глаза, на чуть подрагивающие ресницы, в которых застыли маленькие капельки слëз, на растрепавшиеся волосы цвета воронова крыла, на судорожно сжимающие покрывало белые пальцы... ...Кончили они одновременно. Гоголь вытерся запрятанными в тумбочке у кровати салфетками и помог стереть сперму с живота Фёдора. Выкинул испачканное покрывало на пол, к брошенной накануне одежде. Улёгся под одеяло, прижавшись к Достоевскому, не давая тому никуда уйти.

С любимым человеком не нужно даже слов.

Дождь перестал.