Старые знакомые

–––2000 год, осень, утро–––

К входу здания Заднепровского РОВД Смоленска подъехала иномарка. Из внедорожника, приобретенного с рук относительно недорого, но находящегося в отличном техническом состоянии, вышла майор Остроумова. Анна Петровна уже была не той молодой девчонкой-младшим лейтенантом, дневавшей и ночевавшей в отделении и работавшей почти без выходных. Недавние присвоение звания майор и назначение на должность заместителя начальника РОВД позволяли Анне Петровне Остроумовой приходить на работу к тому времени, когда подчиненные по меткому выражению одного из оперов «уже стоптали себе все ноги». Однако у Анны Остроумовой была другая и более серьезная причина приходить позднее. Будучи вампиром, Анна Петровна уже десять с половиной лет работала в Заднепровским РОВД, и если раньше её женщины-коллеги спокойно и даже с некоторым превосходством относились к тому, что младший лейтенант Остроумова выглядит несколько старше своего возраста, то вскоре те же самые сотрудницы райотдела могли обратить завистливое внимание на разницу в возрасте и начать задаваться вопросами почему майор Остроумова выглядит младше своих лет. Уж слишком молодо (и с каждым годом все моложе и моложе) выглядела Анна Петровна и не соответствовала записанным в паспорт тридцати с небольшим годам. Впрочем, за почти полвека, в течение которых Анна Остроумова носила вампирские клыки, такая ситуация возникала не в первый раз, и за это время её разрешение было отработано до мелочей. За два-три месяца до смены хранителями легенды Анна Петровна начинала приходить на работу позднее, уходить пораньше и демонстративно жаловаться на плохое самочувствие. К этому времени благодаря стараниями деда Славы и Жана наступало временное перемирие в её конфликте с Ольгой. Бессменный руководитель студенческого театра Ольга Анваровна на переданную через родственников просьбу Анны традиционно оскорблялась в своих лучших чувствах, но после убедительных аргументов Жана и не менее убедительных угроз деда Славы бывшая графиня закатывала глаза и всё-таки снисходила до своих родственников и гримировала Анну, старя милиционершу на несколько лет и придавая её лицу болезненный вид. На работе Анна Петровна всё чаще брала больничные, пока, наконец, не приходила дата написания заявления об увольнении по собственному желанию. Иногда по большому секрету Анна рассказывала одному из коллег причину увольнения (рак того или иного органа в последней стадии), но чаще всего этого не требовалось. Смоленск менялся и большинство его жителей уже составляли не выходцы из деревень с общинно-коллективным сознанием, и горожане во втором и даже в третьем поколении с другим более индивидуалистичным менталитетом. После увольнения Анна устраивала себе небольшой отпуск недели на две – на три, после чего получала от хранителей новые документы и легенду и устраивалась на работу в милицию на другом конце города. Но всё это было делом ближайшего будущего, а пока майор Остроумова шла на работу охранять мир и покой жителей родного города. Анна поднялась на крыльцо, вошла в здание, кивнула дежурному и только собралась уверенным шагом подняться на второй этаж и взять курс в направлении своего кабинета как остановилась в холле первого этажа перед информационным стендом. На обычно пустовавшем месте находился большой лист формата А0, на котором можно было прочесть:

Управление МВД по Смоленской области с прискорбием сообщает, что после тяжелой и продолжительной болезни скончался бывший начальник Заднепровского РОВД города Смоленск полковник САЕНКО Захар Иванович

Под текстом на лист была приклеена небольшая фотография с датами рождения и смерти. Под фотографией круглой советской канцелярской кнопкой было прикреплено написанное от руки объявление с информацией о месте и времени прощания с телом и о кладбище, на котором будет совершено погребение. Анна подошла к объявлению и взглянула на фотографию. Снимок был сделан за пять лет до ухода Захара Ивановича на пенсию – в то самое время, когда младший лейтенант Остроумова устроилась на работу в РОВД.

–––1990 год, весна, утро–––

– Привет, дедуль, – привычно не разуваясь Анна вошла в гостиную. Вампирша подошла к главе семьи и поцеловала Святослава Вернидубовича в подставленную им щёку. Дед Слава привычно сидел рядом с окном в кресле с прикрытыми пледом ногами и читал пожелтевшую от времени газету Бог весть какой давности. – Привет, внученька, – старый вампир взглянул на стоявшие напротив часы и посмотрел на Анну поверх спущенных на нос очков. – Не рановато ли с работы пришла? – У меня сегодня выходной. – А что, сегодня праздник какой? – ехидно спросил дед Слава. – До Первомая еще полмесяца, или наши доблестные органы всю преступность побороли? – Встретила старого знакомого, – услышав это, старый вампир посерьёзнел. – Он мне рассказал, как тридцать лет назад работал с похожей на меня полной тёзкой и потом отпустил меня домой. – Я надеюсь, ты не стала ему говорить, что этой женщиной была ты и что мы … вампиры? – хотя в квартире Анна и дед Слава были одни, последнее слово глава семьи процедил тихонько сквозь зубы, словно вампиры находились в самой гуще первомайской демонстрации или посреди самого людного места Смоленска. – Нет, конечно, дедуль. – Анна села на стул напротив деда Славы. – Всё строго по легенде: троюродная тётка, заболела раком, умерла через два месяца после увольнения. – То есть дедушке переживать не стоит? – Всё нормально дедуль. – А почему глаза отводишь? – дед Слава повернулся, стараясь посмотреть в глаза отведшей взгляд Анне. – Дружка что ли встретила? Али у тебя с ним что-то серьёзнее было? – Дружила с его семьёй и была свидетельницей на их свадьбе, – Ана понурила голову. – А сегодня я узнала, что Нина, его жена, умерла два года назад. Очень чистой души была человек… И Захар сильно постарел… Анна замолчала. – Анечка, внученька, – Анна понурила голову и отвернулась. – С тем, что ты сейчас переживаешь, сталкивался каждый член нашей семьи: и я в далекие времена, когда на моих глазах умирали мои дети и внуки, и Жанчик, и даже язва его бывшая. Все мы проходили через это. После того как проживёшь вампиром несколько десятилетий ты неожиданно для себя замечаешь, что люди, с которыми ты дружил или работал, стареют и умирают. Уходят от нас навсегда, а мы навсегда остаемся жить с утратой тех, кого впустили в своё сердце. И именно в этот момент каждый из нас по-настоящему начинает понимать, чем мы, вампиры, отличаемся от людей. – И что же делать, дедуль? – То же, что и люди делают – продолжать жить. Время и работа – это лучшие лекарства. Конечно, мы, вампиры, сильнее людей чувствуем боль утраты, но с другой стороны и времени у нас более чем достаточно, да и работой не обижены. Ты же милиционер, тебе всегда есть чем заняться. Обстановку в стране сама знаешь. – понурившая голову Анна машинально кивнула. – Дедуль, я посижу у себя… – Посиди, внученька, посиди. Вечером выходи ужинать, Жанчик как раз кровь свежую принесет. Анна взяла альбом семейных фотографий с надписью «1960-е» и заперлась с ним в своей комнате, а дед Слава смотрел ей вслед. Святослав Вернидубович понимал, что душевная боль, которую сейчас испытывает Анна, это и есть самое сложное и тяжёлое в той жизни, которую вампиры ведут среди людей. Анна ещё молода, и течение времени она воспринимает также как и люди. Потом, лет через пятьсот-семьсот, ей будет гораздо проще. Годы для Анны будут мелькать подобно листьям, оторвавшимся от ветвей и несомым ветром куда-то вдаль, да и сами люди, увы, будут напоминать эти листья: только познакомились, а уже пора менять легенду. Анна не воспользовалась ведомственным транспортом и на вынос, и на кладбище добралась на собственной машине. У подъезда дома, в котором жил полковник Саенко, столпились соседки. Анна встала за этими неизменными спутницами любых похорон. Соседки, как и положено старухам, сплетничали, и Анна узнала, что хотя после смерти жены Захар Иванович и сдал, но держался хорошо. Кивая головами, старухи согласились друг с другом, что Захар Иванович достойно прожил жизнь, до самого конца сохраняя ясность ума и бодрость духа, да и умер хорошо: во сне, не страдая и не мучаясь. Затем соседки от Захара Ивановича перешли к его жене и согласились, что и Нина Семёновна тоже прожила достойно и умерла хорошо – от отрыва тромба. «Лёгкая смерть – раз и всё, ничего не почувствовала…» – кивали они. На кладбище начальник РОВД обратился к присутствующим с речью, в которой добрым словом помянул покойного полковника Саенко. Попросили сказать прощальное слово и Анну, но она отказалась, сославшись на то, что её нынешний начальник уже всё что можно сказать сказал про её предыдущего начальника и ей добавить просто нечего. Во время прощания Анна подошла к гробу и посмотрела на лицо того, с кем она работала вместе в далёкие шестидесятые и в недалёкие девяностые. В гробу лежал сухонький старичок с выбритым лицом, нисколько не похожий ни на статного красавца, каким Захар был в молодости, ни на солидного усача, которым Захар Иванович был десять лет назад. Похоронили полковника Саенко на том же участке, что и его жену. Анна стояла за оградой рядом с памятником Нины и смотрела на цветную фотографию, стараясь запомнить лицо подруги в зрелом возрасте. Медь в волосах Рыжика сменилась на серебро, но сама причёска осталась неизменной – закрывавшая уши толстая коса. Несмотря на годы глаза Нины Семёновны на фотографии были по-прежнему яркими, равно как и улыбка, которая была неизменной спутницей юной Нины. Когда гроб стали спускать, пошёл дождь. «Это небо плачет о хорошем человеке,» – сказал кто-то из присутствующих. Сославшись на плохое самочувствие, Анна не поехала на поминальный обед и прямо с кладбища отправилась домой. В квартире был только Жан, отдыхавший после суток и читавший какой-то медицинский журнал. Дед Слава был «на работе» – общался в больнице со знакомыми стариками и старухами. Анна прошла в гостиную. – Здравствуй, Жан. – Здравствуй, Annette. Ты сегодня рановато. – Была на похоронах старого знакомого. – И после этого ты манкировала служебными обязанностями? – Почему бы и нет? В конце концов, смерть бывшего начальника не самый плохой повод для начала смены легенды. Ты с Ольгой говорил? – Разумеется, она ждёт тебя завтра утром в студенческим театре. – Спасибо. – Ты могла бы сама её попросить. – Анна изумленно посмотрела на Жана. – Ольга уже смирилась с твоим вхождением в семью. С нами она скандалит лишь ради поддержания уровня актерской игры и в силу уже сложившейся традиции. Кстати, тебе письмо. Жан протянул своей родственнице запечатанный конверт с надписью «Остроумовой Анне Петровне», и Анна сразу же узнала этот мелкий каллиграфический почерк. – Не подскажешь, что за романтик отметился в эпистолярном жанре? Анна взяла у Жана конверт, вскрыла его, достала листок, развернула его и побежала глазами по строчкам:

«Привет, Анютка!

Когда ты будешь читать это письмо, меня уже не будет в живых. Избитый штамп из плохого романа, но и я не литератор: рапорты и отчеты – мой потолок в беллитристике…» – Захар Саенко… полковник Саенко Захар Иванович. Мы с ним работали в шестидесятых и девяностых, а сегодня его похоронили. – А, бывает… Случается, что хранители пишут нам предсмертные письма. – Хранители? – Уже много десятилетий, Annette, вместе с нами, вампирами, работают хранители, которые негласно следят за нами. Обычно это один хранитель, иногда их бывает двое – старый хранитель передает опыт своему преемнику. С тобой, Аня, работают следователи и оперативники, дед Слава общается с отставниками, за мной следят хирурги, анестезиологи и даже медсестры. – И как ты их вычисляешь? – Очень просто: их не надо завоёвывать. Они сами проявляют инициативу, желая узнать: каково это nuit d'amour avec monstre, – ответил Жан, решивший, что Анна спросила о медсестрах. – А потом они переходят в педиатры или терапевты и заканчивают карьеру заведующими педиатрических или терапевтических отделений.

–––1960 год, поздняя осень, ночь–––

– Где Дешам? – молодой милиционер с потерявшей сознание девушкой-милиционером на руках ногой открыл дверь и буквально влетел в приемный покой второй городской больницы Смоленска. Клевавший носом дежурный сонно хлопал глазами. – Где Дешам Жан Иванович? – У себя в кабинете на втором этаже… – пробормотал дежурный. – Спасибо, – ответил молодой человек, и бегом стал подниматься по ступеням. – Товарищ старший лейтенант вы куда? – Оставайтесь на месте, Вам всё объяснят потом… – милиционер ответил в пустоту. – Держись, Анютка, скоро будем на месте. Добежав по коридору до кабинета с табличкой «Дешам Жан Иванович» милиционер, державший на весу бесчувственную напарницу, задергал ручку. Дверь не открывалась. Молодой человек отчаянно стал пинать ногой дверь. – Жан Иванович, откройте! Это милиция! Задвижка щёлкнула, и дверь открыл застёгивавший на ходу ширинку Жан, за плечом которого спешно приводила себя в порядок растрепанная полураздетая медсестра. – В чем де… – Жан, увидевший раненую Анну, осёкся на полуслове. – Бегом в операционную! Жан буквально потянул милиционера в нужном направлении. В палате старший лейтенант как мог уложил Анну на подготовленный Жаном операционный стол. – Что с ней? – Жан распахнул шинель девушки. – Жан Иванович, мы брали преступника, и он выстрелил. Аня закрыла меня собой. Жан задрал форменную гимнастерку девушки и начал прощупывать область раны. – Ранение серьёзное? – Hepar – это очень серьезно… Жан, продолжая прощупывать брюшную полость, что-то нажал, и голова девушки повернулась с бока на бок. Рот девушки приоткрылся, обнажив присутствующим в операционной врачу и милиционеру вампирские клыки. – Для обычного человека смертельное… – Жан посмотрел на милиционера. Старший лейтенант был спокоен, словно вампирские клыки были для него такой же обыденностью, как и ежедневная чистка зубов. «Обратила его? Нет, новички себя так не ведут. Diable, это хранитель!» – подумал Жан, продолжая внимательно смотреть на милиционера и пытаясь понять для себя: разболтает ли тот увиденное или же будет молчать. – Жан Иванович, что нужно делать? – в операционную, запыхавшись, влетела приведшая себя в порядок медсестра. Жан обернулся к медсестре, прикрывая от неё Анну и краем глаза замечая, что то же самое сделал и старший лейтенант. «Этот хранитель будет помогать.» – с удовлетворением отметил про себя Жан. – Hélène, ma chère âme, срочно три, нет, четыре литра крови. Первая положительная. Немедленно! Медсестра пулей выскочила из операционной палаты. – Товарищ старший лейтенант, я сейчас буду извлекать пулю, а потом сделаю Анне… – Переливание? – подсказал милиционер. – Да, переливание, а вашей задачей… – Захар, Захар Саенко. – Простите, Захар, как Вас по батюшке? – Иванович. – Вы, Захар Иванович, будете сидеть у входа и авторитетом старшего лейтенанта милиции сделаете всё, чтобы в операционную никто не зашёл. Исключение – Елена Александровна с донорской кровью. Через час Жан вышел из операционной, у входа которой на лавочке сидел Захар. Так и не снявший шинель милиционер молчал, курил «Беломор» и напряжено смотрел в одну точку на стене напротив. Жан уселся рядом с Захаром и тоже уставился в стену. Не проронив ни звука, Захар предложил пачку Жану, Жан взял из пачки папиросу, прикурил от папиросы милиционера, и они вновь уставились на стену напротив. – Как прошла операция, Жан Иванович? – Пули извлечены. – Пули? – Да, Захар Иванович, преступник сделал не один, а два выстрела. Одно входное отверстие, такое бывает… Анна получила множественные повреждения внутренних органов и позвоночника: поэтому она потратила очень много энергии и потеряла сознание. – С Вашей родственницей будет всё в порядке? «Мда, «родственница». Точно хранитель, знающий кто мы. Хорошо, что хоть парень неплохой. Толковый.» – подумал Жан. – Было сделано… переливание крови. – Жан несколько замялся. – Кризис миновал, и сейчас Анна спит. Через несколько часов будет сделано ещё одно переливание, и Анна выздоровеет. – Четыре плюс четыре – итого восемь литров. А в человеке сколько литров крови? – Пять… – Четырнадцать лет… – Практически девчонка… – Очень большая сила воли… – Очень большая… – в знак согласия Жан кивнул. – Жан Иванович, – Захар не отрывал взгляда от стены. – Какую информацию Вы сообщите руководству больницы? – Скажу, что лейтенант милиции Остроумова Анна Петровна получила два пулевых ранения, что лейтенант Остроумова потеряла много крови, но, к большому счастью, жизненно важные органы не были задеты и в целом ничего страшного. Также выскажусь относительно безделья дежурной бригады, из-за которой я работал в чуть ли не в одиночку как во времена Пирогова и Дешама. – Дешама? – Это мой предок, осевший в Смоленске в начале девятнадцатого века. Официальная биография. – поморщившийся Жан выпустил облако табачного дыма. – Говорят, что он был хорошим врачом. – Захар, не отрывая взгляда от стены, понимающе кивнул. – А другому руководству? – Придется сказать всю правду. Елена Александровна видела раны и присутствовала при переливании. Она тоже напишет отчёт. – Её можно убедить? – Не получится. Елена Александровна на удивление очень хорошо разбирается в медицине и знает о… – Жан согнул указательный и средний пальцы в своеобразные клыки. – Может… – Не получится. В эту службу она пришла недавно, только жизнь себе поломаете. – Ане произошедшее этой ночью сильно повредит? – Всё зависит от того, что в отчёте напишите Вы, Захар Иванович. – Правду, Жан Иванович, только правду. Одному начальству напишу, что с ранениями Анне сегодня очень сильно повезло, если ранения можно назвать везением, а другому начальству напишу, что в больнице Анна от обычного человека ничем не отличалась. Никаких… – Захар согнул указательный и средний пальцы. – В таком случае её просто пожурят. Самое худшее – немного припугнут. – То есть жить она будет? – И жить будет, и работать продолжит в том же месте. Но сначала Анна отдохнет месяц-другой в отдельной палате под жёстким карантином. Захар потушил папиросу и бросил окурок в урну. В ту же урну полетела недокуренная папироса Жана. – Жан Иванович, – Захар встал и повернулся в Жану, который также встал и посмотрел в глаза милиционеру. – Анна очень хороший человек. Настоящий человек. – У Анны очень хорошие сослуживцы, Zacharie. Настоящие люди. – вампир и хранитель пожали друг другу руки. Опасаясь оставлять Анну одну, Жан не смог проявить высшую степень уважения к гостю и не стал провожать Захара до входной двери больницы. Почти стопятидесятилетний вампир стоял у окна операционной палаты и смотрел как тёмно-синяя с широкой красной полосой милицейская «Победа» тронулась с места, постепенно набрала скорость и исчезла в ночной тьме. Паззл в голове Анны сложился в единую картину. Теперь ей стало понятно, что за отчёты читал молодой Виталий Семёнович и благодаря кому она в шестидесятом году так легко отделалась. Также Анне стало понятно, что за крепкие мужчины в черных куртках были на похоронах полковника Саенко и почему на похороны приехали старенький Виталий Семёнович и ведшая его под руку Ирина Витальевна – бывший и нынешняя Хранители и негласные хозяева Смоленска. – Подожди, Жан, почему ты мне ничего не сказал про них? – Ты вспомни себя в сорок шестом году и поймешь, что говорить об этом было глупо: ты тогда едва смирилась с тем, что ты вампир. Если бы мы сказали тебе про следящих за нами хранителей, ты захотела бы отправится на эшафот и совершила бы какую-нибудь глупость. А потом мы решили, что ты сама обо всём догадалась: хранитель вёз тебя в больницу, и ты могла его прочитать. – В машине мне было не до чтения мыслей. Я изо всех сил боролась с болью и клыками, которые вот-вот могли вылезти, но больше всего я боялась сорваться от голода: сонная артерия Захара была буквально в нескольких сантиметрах от меня. – Но потом ты с ним танцевала, и была свидетельницей на его свадьбе… – Во время танца он думал о Нине, а потом я решила, что читать мысли мужа подруги и копаться в его памяти – это непорядочно. Анна вновь углубилась в чтение письма человека, с которым работала как в годы его молодости, так и в годы его старости, письма человека, который своими мыслями и чувствами смог поделиться с вампиршей только на пороге своей смерти. «Если ты смогла дочитать мою писанину до конца, то, я надеюсь, ты простишь мне моё старческое брюзжание. Знаю-знаю, что ты родилась раньше меня на десяток лет, но ты, Анютка, навсегда застряла в своём двадцатитрёхлетии, тогда как я прошёл весь путь, что природа отмерила человеку. Ну всё, пора прощаться. Ещё раз спасибо тебе за то, что спасла мне жизнь, за то, что вспомнила нас после стольких лет, за Рыжика (после твоего ранения и моих походов в больницу я и не знал как к ней подступиться) и прости, что сказал тебе о смерти Нины: весь девяностый год на тебе лица не было. Ну вот, в принципе, и всё. Оставайся, Анютка, такой же человечной…» Предложение было зачеркнуто с силой, словно хранитель напоследок решил пойти в откровенности до самого конца. «…Будь, Анютка, всегда тем, кем ты являешься – настоящим человеком. Живи долго и будь счастлива! P.S. Чуть не забыл! Анют, если мой внук Захар…» Анна вспомнила круглоголового рыжего лопоухого мальчишку лет шести. Весь в Нину, отметила тогда про себя Анна. Мальчишка со сжатыми в нитку тонкими губами стоял под струями дождя с непокрытой головой и внимательно смотрел как в могилу спускают гроб с телом его деда. «…если мой внук Захар захочет пойти по моим стопам, и если ты с ним будешь служить вместе, то помоги ему стать хорошим следователем.» Анна оторвала взгляд от письма и посмотрела в окно. Фоном она слышала голос Жана, что, в принципе, хранители, следящие за вампирами, это неплохая идея: они плотно общаются с нами, видят нашу человечность и, как в случае с Захаром, могут прийти на помощь. От раздумий Анну отвлекли слова Жана, что от письма следует избавиться. – Annette, я знал Захара: он был хорошим человеком, толковым и правильным человеком. Он много сделал для тебя, но Захар уже умер, а ты жива. Его письмо может стать для тебя источником проблем, если каким-то образом попадет к хранителям. Лучше сожги его. Анна отрицательно покачала головой, положила сложенное письмо в конверт и отправилась в свою комнату, чтобы положить его в шкатулку, где хранилось самое дорогое. Люди смертны и даже от самых лучших мало что остается. Это письмо будет памятью о Захаре и Нине. Дед Слава не раз говорил, что люди живут пока их помнят. Кто будет помнить Захара и Нину? Дети точно будут помнить, внуки будут помнить стариков, к которым они ходили в гости, правнуки будут знать, как звали их прадеда и прабабку – не более, а о праправнуках и говорить не стоит: даже знать не будут, что это за люди и кем они были. А она, бессмертная вампирша, не забудет Захара и Нину и пока жива будет хранить это письмо и помнить о хранителе, который видел в ней человека, и о подруге с кристально чистой душой. И этому молодому Захару она тоже поможет.