Novel stories

Пыльный свет пробивался сквозь жалюзи огромного кабинета. Тишина стояла почти церковная — будто сама вилла Лукателли затаила дыхание, ожидая, кто первым нарушит тишину. — Условия тебя устроили, Реборн? — голос хозяина кабинета был тяжёлым, обросшим сигарами и годами власти. — Охрана, полный доступ, оплата вперёд. Единственная просьба: ты не отходишь от неё ни на шаг. Даже если она будет упираться. Он стоял у окна, ладони в чёрных перчатках за спиной. Его лицо отражалось в стекле — строгое, без возраста, с глазами, в которых не отражался даже свет. Глаза Реборна. — Я не нянька, синьор Лукателли, — отозвался он спокойно. — Но если за неё действительно такая цена, как ты говоришь… я посмотрю, за что мне платят. — Он говорил почти лениво, с лёгким итальянским акцентом. В этих словах был стальной клинок, вложенный в ножны ради приличия. — Она в саду, — сказал глава семьи. — Как всегда, в неподходящее время и не там, где должна быть. Убедись, что не сбежит через забор. В прошлый раз мой телохранитель угодил в розарий — с ножом в боку. Реборн сдержанно кивнул и направился к выходу. Сад оказался больше похожим на парк: кипарисы, анемоны, запущенная аллея и далеко впереди — женщина в длинном светлом платье. Она стояла спиной, курила — дерзко и лениво — как кто-то, кто давно плевал на правила. — Неужели ты и есть тот самый легендарный Реборн? — раздался её голос, прежде чем он успел приблизиться. Он не ответил. Она обернулась. Глаза — янтарные, с хищным блеском. Волосы — тёмно-каштановые, в беспорядке, будто она только что выбралась из драки или постели. На шее — цепочка с кольцом, не по возрасту тяжёлым. И в этой позе, с сигаретой в пальцах и лёгкой усмешкой, она выглядела как икона беспокойства. — Я думала, ты будешь старше, — сказала Кьяра. — Или, наоборот, моложе. Говорят, ты жил в теле ребёнка. — Кто говорит, долго не живёт, — отозвался Реборн сухо. Она улыбнулась шире. — Угрожаешь мне, телохранитель? — Я предупреждаю. — Тогда ты мне понравишься. Можешь поиграть в моего охранника. Реборн подошёл ближе, не меняя выражения лица. — Ты думаешь, это игра? — Думаю, ты за мной следил последние пять минут, не издав ни звука. Думаю, ты тот тип мужчины, который в любой момент может убить меня и даже глазом не моргнуть — она стряхнула пепел с сигареты — А ещё думаю, ты скучаешь. Он прищурился, будто от солнца. — Скучаю? — По настоящей работе. По крови, выстрелам, адреналину — она сделала шаг навстречу — Признайся, я тебе совсем не интересна. — Пока ты жива — интересна, — холодно ответил он. — И не переоценивай себя. Я здесь, не чтобы развлекаться. Я здесь, чтобы ты не умерла. — А если мне хочется умереть? Он молчал, как будто обдумывал это не как вопрос, а как стратегическую переменную. — Тогда это станет моей проблемой, — наконец произнёс он. — И мне не нравятся проблемы, которые не решаются пулей. В её глазах мелькнул интерес. Не страха — он бы это заметил. Именно интереса. Кьяра подошла ещё ближе, их разделяли сантиметры. — Знаешь, Реборн, мне говорили, ты — легенда. Что ты убивал с первого взгляда, что у тебя шляпа с замедленной пулей и что ты никогда не спишь. Но мне кажется, ты… устаёшь. От себя. Он резко поднял руку — не ударить, нет. Он просто коснулся её запястья, перехватив сигарету, и аккуратно затушил её о ближайшую колонну. — Ты слишком много говоришь. — Он сделал шаг в сторону, уводя её обратно к дому. — Пошли. Если тебе так хочется проблем — выйди в одиночку за ворота. Уверен, через пару часов ты встретишь тех, кто не будет таким вежливым, как я. — Ах, ты всё-таки вежливый? — Пока что да. Прошёл всего день. Но Кьяре казалось, будто этот телохранитель — нечто вроде теневого призрака: он появлялся внезапно, исчезал беззвучно, ел, пил и спал (если вообще спал) где-то вне её поля зрения. И всё же — он был везде. Он не преследовал её. Он контролировал её. И это раздражало её сильнее, чем папины угрозы. Когда час перевалил за полночь, Кьяра, как всегда, вышла в сад. На этот раз — босиком, с бокалом вина в руке. Лунный свет блестел на стекле, холодно и красиво. Она успела сделать только два глотка, как вино внезапно разлетелось на мрамор. Пуля прошла в сантиметре от её ладони. — Что за…?! — выдохнула она, резко пригибаясь. Откуда-то сверху — с крыши виллы — раздался голос: — Ты мертва. Она подняла глаза — Реборн. В чёрной одежде, снайперская винтовка в руках, прицел ещё светился. — С ума сошёл?! — Кьяра бросила в его сторону туфельку, но промахнулась. — Это что, угроза? — Это урок, — спокойно произнёс он. — Ты привыкла жить как королева в золотой клетке. А за ней уже стоят охотники. Я проверяю, насколько быстро ты научишься быть добычей, которая хочет выжить. Он исчез из поля зрения. Через несколько секунд — щелчок замка. Двери в дом оказались заперты. Сигналка сработала. Пошёл искусственный дым. В этой жуткой тишине сада раздался чёткий механический голос: «Условие: выбраться из периметра сада за 10 минут. Нарушение — активация ловушек. Никакой помощи. Игра началась.» — Ты серьёзно… — пробормотала она, всматриваясь в темноту. Затем едва успела пригнуться — с потолка беседки вылетел выстрел световой гранаты. — Серьёзно. — раздался голос откуда-то слева. Она метнулась за колонну, держа подол платья, уже не чувствуя себя хозяйкой территории. В первые за долгое время её сердце билось не от злости, не от скуки, не от желания кому-то досадить — а от чистого адреналина. Она перескакивала с газона на мостик, пряталась за статуями, один раз упала в пруд и вылезла с проклятиями, а ловушки становились всё изобретательнее: вода, свет, подрубающийся ток в перилах. На восьмой минуте, мокрая, злая и в порванном подоле, она вылетела за периметр сада — через забор, прыгнув прямо в кусты. И только тогда — с резким щелчком — всё выключилось. Фонари вспыхнули. Сад снова стал обычным. На скамье сидел Реборн, с чашкой эспрессо. Как будто всё это — утренний кофе, а не мини-игра на выживание. Она подошла, капая на мрамор и тяжело дыша. — Ты… псих. — Ты — выжила — он протянул ей полотенце. Она не взяла. — Ещё раз такое устроишь — я застрелю тебя, клянусь. — Не успеешь — он сделал глоток — Но ты справилась. Лучше, чем я ожидал. Она села прямо на холодные камни рядом. — Не думай, что я теперь тобой восхищаюсь. — Не думаю. Но теперь ты смотришь по сторонам. На рассвете вилла выглядела почти невинной. Как будто никто не устраивал ночью полигон с ловушками, никто не прыгал в пруд, никто не ползал по газону с оторванным подолом. Садовники безмятежно косили траву. Прислуга накрывала завтрак. Птицы пели, будто не слышали ночных выстрелов. Кьяра сидела за длинным столом под навесом, закутавшись в плед. Волосы — влажные, в носу — запах хлорки из бассейна, в пальцах — кружка с кофе. Она молчала. Злилась? Возможно. Реборн сел напротив. Спокойно, как будто не он вчера чуть не довёл её до нервного срыва. — Спала плохо? — сухо поинтересовался он. Она посмотрела на него поверх кружки. — Не все могут спать, как камни, после пыток. Он пожал плечами. — Это был не худший мой урок. — Для киллера — может быть. Для меня — ближе к психотерапии через шок. — Она глотнула кофе, нахмурилась. — Признайся. Ты просто хотел, чтобы я перестала тебе хамить. — Я хотел, чтобы ты осталась в живых. Всё остальное — побочный эффект. — А ты всегда вот так? Устраиваешь людям полные ловушек квесты, чтобы они научились «выживать»? Или это только я тебе настолько не понравилась? — Ты мне не нравишься, — сказал он без тени колебания. Кьяра усмехнулась. — Спасибо за честность. Хоть кто-то в этом доме говорит правду. Он налил себе чёрный чай. Без сахара, без молока. — Ты думаешь, что это всё — просто игра в мафию. Вечера под луной, интриги, сигары, телохранитель для понта. Но в тебя действительно целятся. И целятся не дилетанты. — Ты хочешь сказать, что ты — не понт? Он посмотрел прямо в её глаза. — Я последний человек, которого нанимают для понтов. Обычно — для устранения понтов. Молчание повисло. Она вдруг почувствовала, как по коже побежали мурашки. Тепло уходящего дня всё ещё держалось на крыше. Воздух пах камнем, немного солью — с моря тянуло ветром. Кьяра сидела на плетёном кресле, ноги поджаты, взгляд — в тёмное небо. Плед соскользнул с плеч, но ей было всё равно. Она о чём-то думала. Долго. Реборн стоял неподалёку, опираясь на перила. В одной руке — чашка с кофе, в другой — ничего. Оружия видно не было, но она знала: он никогда не бывает безоружен. — Скажи, — сказала она негромко, почти как в пустоту. — Киллеры умеют любить? Он не обернулся. Только отставил чашку на край столика. — Зачем ты спрашиваешь? — Просто… — она пожала плечами. — Иногда складывается впечатление, что нет. Что для вас чувства — это помеха. Что ближе, чем на выстрел, вы никого не подпускаете. Он посмотрел на неё через плечо. — Звучит как банальный стереотип. — Может, — спокойно согласилась она. — Но ты ведь всё равно не ответишь прямо, да? Пауза. Он медленно обернулся, подошёл ближе. Сел рядом — не слишком близко, но ближе, чем обычно. — Я видел, как любовь ломала людей. Сказано было просто, буднично. Без пафоса. — Видел, как из-за неё сдавали своих. Убивали друзей. Теряли контроль. Становились уязвимыми. — А ты? — Я предпочёл остаться целым. Она скользнула взглядом по его лицу. — Значит, нет? Он посмотрел ей в глаза. — Возможно, я просто не встретил того, ради кого стоило бы рискнуть. — А если встретишь? Он посмотрел вперёд, куда-то в сторону темнеющих деревьев. — Тогда придётся выбрать: я или она. — И? — Я не люблю проигрывать. Она усмехнулась. — Понятно. Реборн снова взял чашку, сделал глоток. Помолчал. — А ты? — Что — я? — Ты умеешь? Она чуть качнула плечом. — Думаю, да. Хотя… Это сложно, если всё вокруг — контроль, оружие, ожидания. Люди любят в безопасных местах. А у нас всё острое. Он кивнул. — Острым легче пораниться. — И труднее забыть, если уж поранился. Некоторое время они молчали. Где-то внизу в саду включились автоматические фонари. Мягкий свет лёг на ступени, на стены, на лица. Кьяра бросила взгляд на него — в профиль. Он всё тот же: холодный, молчаливый, собранный. Утро было ленивым. Солнечный свет плавно стекал по белым стенам виллы, в зале слышался щёлкающий звук часов и отдалённые шаги охраны. Всё было по распорядку. Всё — как всегда. Кьяра сидела на кухне, медленно размешивая уже остывший кофе. На ней была тонкая белая рубашка, заправленная небрежно в штаны. Локти — на стол, голова — в ладони. Волосы спутаны. Вид — как у человека, который не спал до трёх и не видит в этом ничего странного. Он вошёл бесшумно, как всегда. Реборн. Тёмный костюм, шляпа, лёгкий запах табака и оружейного масла. — С добрым утром, — сказал он буднично, проходя к кофемашине. Она не обернулась. — Спорный тезис, — бросила она. — С чего ты взял, что оно доброе? — Ты жива. Уже неплохо. Он налил себе кофе. Без сахара, без молока. Горький. Кьяра повернулась к нему, подперев щёку рукой. — У тебя каждое утро начинается с кофе и сарказма? Он сел напротив, не отводя взгляда. — Я тренирую терпение. — На мне? — А на ком ещё? Тут из живых только ты и охранник с аллергией на разговоры. Она фыркнула. — Звучит как идиллия. Пауза. Она вдруг уловила, что он её изучает. Не грубо, не навязчиво. Просто наблюдает. И это раздражало. Или… наоборот? — Что? — спросила она, чувствуя, как тепло поднимается к скулам. — У меня что, крошка на лице? — Кьяра, — спокойно сказал он — Сегодня тест. Она обернулась. — Какой? — На выживание. Пауза. Они смотрели друг на друга. — Да ты должно быть шутишь, — усмехнулась она. Он встал. Кофе допит. Кружка на столе. — У тебя два часа. Готовься. Без оружия. Только ты и то, что сможешь использовать. — И ты будешь наблюдать? — Я всегда наблюдаю. — Он исчез за дверью. На улице стояла жара, лениво проникающая в окна через полузакрытые ставни. Кьяра стояла у зеркала в своей комнате, пытаясь поправить волосы, собранные в небрежный хвост. Спортивная майка, шорты, босые ноги. В голове всё ещё звенела последняя фраза Реборна: «У тебя два часа. Готовься.» Она усмехнулась. — Тест на выживание. Ну-ну. Следующий, наверное, заставит меня переплыть бассейн с крокодилами. — Она зевнула и потянулась, поднимая руки вверх. Пожалуй, стоит переодеться. И вообще, надо бы кофе налить ещё. Или душ принять… Раздался щелчок. Резкий. Низкий. Металлический. Секунда — и дверь её комнаты взорвалась внутрь, расколовшись в щепки. Кьяра инстинктивно упала на пол, закрывая голову. Её чуть не задело осколком. В комнате пахло дымом. — ЧТО ЗА ЧЕРТ?! — выдохнула она, резко оборачиваясь, в панике отползая к стене. Из облака пыли вышел Реборн. В пальто. Шляпа надвинута на глаза. В руке — пистолет с глушителем. — Тест начался. — ТЫ СОВСЕМ ОХРЕНЕЛ?! — взвизгнула она, прячась за кровать. — Это что, твой извращённый способ сказать «доброе утро»?! — У тебя десять секунд, чтобы выбраться из комнаты, — спокойно сказал он. — Потом я стреляю. — ТЫ ЖЕ МЕНЯ ДОЛЖЕН ОХРАНЯТЬ, А НЕ УБИВАТЬ! — Кто сказал, что смерть не может быть частью обучения? — Он поднял пистолет. Кьяра метнулась к шкафу, оттуда — к окну, распахнула, выскочила на балкон. Под ней — два метра до земли. — Охренеть. Охренеть! — бормотала она, и спрыгнула. Приземлилась на траву, перекатилась. Больно. Ссадина на бедре. Сердце бешено колотится. — Так. Спокойно. Он с ума сошёл. Ладно. Играем. За домом — двор. Маленький сад. Хозблок. Куча инструментов. Камни. Металл. Палки. Она метнулась туда, прижавшись к стене. Выстрел. Где-то в дерево. — Он действительно стреляет, чёрт бы его побрал! — Она схватила садовые ножницы и метнула их вслепую в его сторону — мимо. Конечно. — Три минуты, Кьяра, — послышался его голос откуда-то сбоку. — Я бы на твоём месте действовал быстрее. Или умнее. — УДАРЬСЯ ГОЛОВОЙ ОБ СВОЙ ИДЕАЛЬНЫЙ ПЛАН! — Она перепрыгнула через ограду, заныкалась под лестницей. Нашла кирпич. Удержала дыхание. Слушала. Шаги. Ровные. Он приближался. Она зажала кирпич обеими руками. — Слушай, я понимаю — у тебя, наверное, какие-то травмы из детства, — крикнула она из укрытия. — Но, может, мы просто поговорим? Как взрослые? Тишина. Она не выдержала — выглянула на долю секунды. Ошибка. Её тут же сбили с ног. Он подкрался сбоку. Реборн зажал ей руки, прижал к земле, пистолет упёрся в шею. Она зарычала, пытаясь вывернуться, — и ударила его лбом в нос. — СУКА! — прошипел он, отшатнувшись. Она вывернулась и сбежала — босиком, по траве, с растрёпанными волосами и бешеными глазами. Остановилась у стены. Сердце билось, как барабан. В животе — страх и ярость. Он подошёл спокойно. Шляпа чуть сдвинута. На лице царапина. Глаза — как лёд. — Выжила, — сухо сказал он. — Да ПОЖАЛУЙСТА. — Использовала местность, импровизировала, не растерялась. Не глупо. — Это не проверка! Это травма на всю жизнь! Он посмотрел на неё. — Ты думала, что тебя будут пытаться убить по расписанию? — Я думала, что ты хотя бы предупредишь, прежде чем выломаешь дверь к чёрту матери! Он медленно подошёл ближе. Смотрел внимательно, пристально. — И всё же — ты справилась. Ты злишься, значит, ты жива. А это, Кьяра, — основа любого теста на выживание. — Ты — псих. — Ты — не так уж и слаба. Он развернулся и пошёл прочь, как будто ничего не произошло. А она стояла посреди сада — босая, растрёпанная, в крови и пыли — и не могла решить, вышибить ему мозги или влюбиться насмерть. Весь вечер прошёл без него. Ни шороха, ни силуэта в коридоре, ни даже тени под дверью. Но Кьяра чувствовала его. Где-то на уровне позвоночника. Он наблюдал. Где-то. Как всегда. Она переоделась, посидела с книгой, села в тишине на подоконник, как будто случайно повернувшись к двери — вдруг зайдёт. Не зашёл. И это бесило. С одной стороны — она должна была бы взбеситься. Этот псих чуть не застрелил её. На полном серьёзе. С холодными глазами и без грамма колебания. С другой стороны…в нём было что-то такое. Уверенность. Спокойствие. Опасность. Как клинок, оставленный на солнце. Не коснёшься — не обожжёт. Но ведь хочется коснуться. — Я что, мазохистка?.. — тихо выдохнула она, лёжа ночью на кровати. — Надо проверить голову. На следующий день Кьяра встала рано, позавтракала на террасе и решила позволить себе роскошь — полежать у бассейна. Погода была идеальна: ни ветерка, только тепло солнца и мерцание воды. На ней был тёмно-зелёный купальник — открытый, но не вульгарный. Идеально сидел по фигуре, подчеркивая всё нужное. У Кьяры было сильное, гибкое тело — с тонкой талией, длинными ногами и кожей, чуть касавшейся бронзой загара. Пахло кремом от солнца и её собственным, тёплым телом. Она легла на шезлонг, накинув солнцезащитные очки, и положила книгу на живот. Но читать она не хотела. Мысли упорно скатывались в одно и то же место. Она чуть сжала пальцы на корешке книги. — Убить его мало, — пробормотала она. — Надеюсь, речь не обо мне, — раздался знакомый голос, тихо, прямо у уха. Кьяра вздрогнула, резко приподнялась и сорвала с глаз очки. Реборн стоял рядом. Невозмутимый. Чёрная рубашка с расстёгнутым верхом, штаны, очки в руке. Шляпы не было. Волосы чуть растрёпаны. Взгляд — насмешливо-холодный. — Ты…! — начала она, снова закипая. — Не подходи ко мне так тихо! Это вообще нормально?! — У тебя отличная реакция, — сказал он, не отводя взгляда. — Лучше, чем вчера. — Он сел на соседний шезлонг, не спрашивая разрешения. Протянул руку к столу — взял бокал воды. Сделал глоток. — Ты выглядишь расслабленной. Это странно. — Это называется восстановление после психоза, — буркнула она, закатывая глаза. Он посмотрел на неё — на открытые плечи, на изгиб спины… и на тонкий, едва заметный шрам под левой лопаткой. — Это откуда? — его голос стал ниже, и прозвучал не как допрос, а как что-то личное. Она чуть вздрогнула, не сразу поняв, о чём он. Потом — опомнилась. — Шрам? Ерунда. Случайность. — Вряд ли. — Он встал и подошёл ближе. Слишком близко. Кьяра едва не отпрянула, но осталась на месте. Он наклонился к ней, взглядом изучая кожу. Он достал из внутреннего кармана маленькую плоскую коробочку. Аптечка. — У тебя рубец не полностью зажил. Сухой, но чувствительный. — Он отклеил тонкий телесный пластырь и, не спрашивая, осторожно прижал его к шраму, большим пальцем проводя по коже. Мурашки прошли по спине, волной пробежались по рукам и затылку. Он был близко. Слишком. Его дыхание — где-то у уха. От него пахло горечью кофе, порохом и чем-то тёплым, редким — как древесный аромат с горечью цитруса. Она сглотнула. Он коснулся её ещё раз — невзначай, будто проверяя, ровно ли лёг пластырь. — Не прячь слабые места, — тихо сказал он. — Делай их частью тактики. — И выпрямился. Кьяра смотрела ему вслед, всё ещё не двигаясь, когда он сделал пару шагов, потом обернулся — с тем самым ледяным выражением лица, в котором всегда пряталось что-то острое, как нож. — И да, Кьяра. — Купальник… отвлекает. Она моргнула. — Отличная тактика, если хочешь остаться в живых. Особенно с тем, кто знает, куда смотреть. — И ушёл. А она осталась, лёжа с пламенеющим лицом, запутавшись в полотенце и в этом чёртовом запахе, который теперь сидел в её памяти, как проклятие. — …Мазохистка. Точно, — выдохнула она, прикрывая глаза рукой. — У меня серьёзные проблемы. Прошёл месяц. Поначалу она сопротивлялась. Потом — перестала. Нет, не потому что сдалась. Просто… Она начала понимать его язык. Тишина — это сигнал. Удар — проверка. Падение — шанс. Он бросал её с обрыва, поджигал полигон, запирал в тёмных комнатах с оружием без боеприпасов, заставлял бежать босиком по крыше в ночной грозе. И каждый раз, когда она справлялась — он не хвалил. Только взглядом говорил: ты жива, можешь больше. Кьяра росла. Быстрее, чем ожидала. Она делала это для себя. И, чего уж скрывать, — для него. Иногда он касался её руки, когда поправлял повязку. Иногда — придерживал за талию, когда она едва не оступалась. Иногда — смотрел слишком долго. А потом исчезал. На день, на два. Возвращался с каменным лицом, как будто ничего между ними не было. И вот теперь — встреча в кабинете отца. — Операция назначена на пятницу, — сказал глава семьи спокойно, делая пометки на планшете. — В поместье Дель Грано будет приём. Вход по приглашениям, и, что особенно удобно — туда не пускают вооружённых мужчин без особых полномочий. А вот красивая женщина с именем — идеальная приманка. — Красивая женщина — это я, да? — спокойно уточнила Кьяра, сидя с прямой спиной. — Ты — лицо семьи. Все тебя знают. Ты сможешь занять внимание зала, пока идёт зачистка. — А если зачистка провалится? — уточнила она, не мигая. — Тогда всё закончится быстро. — Он откинулся назад и перевёл взгляд на Реборна. — Ты будешь рядом. — Разумеется, — кивнул тот. Никаких эмоций. Ни тени волнения. Кьяра мельком взглянула на него. — Ты не против? — спросил отец, глядя на дочь. Она выдержала паузу. — Я — за. — Её голос прозвучал твёрдо. Без вызова. Она уже привыкла ко всему. Почти. Отец кивнул, снова что-то записывая. Реборн молчал. Но она чувствовала: он знал, что это опасно. Даже для неё. Позже, в коридоре особняка, где стены пропитаны властью, а воздух всегда чуть напряжённый — она догнала его. — Думаешь, это глупо? — спросила она, глядя вперёд, не на него. — Думаю, это не просто. — Но ты согласился. — Потому что я буду рядом. Она остановилась. Он — тоже. — Ты правда не боишься? Что меня могут убить? Он посмотрел на неё. Долго. Тихо. Неотрывно. И вдруг, очень мягко, почти тихо: — Ты умеешь справляться. — Это не ответ. — Это правда. — А если я не справлюсь? Он подошёл ближе. Очень близко. Глаза — тёмные, бездонные. Она почувствовала, как внутри всё сжалось. — Тогда я тебя вытащу. — Он говорил это без пафоса. Просто так делают, когда обещают. Между ними — сантиметры. И всё, что было за месяц: руки, шрамы, боль, тепло, паузы в разговорах, взгляд на её губы, один случайный выдох на шее, одно прикосновение, от которого у неё ноги подкашивались — всё было здесь, между ними. Но Реборн остался каменным. — В пятницу, — коротко сказал он, отступая на шаг. — Платье выбери не просто красивое. Выбери то, в котором ты сможешь убивать, если придётся. — И ушёл. А она стояла, чувствуя, как внутри всё горит. Она не знала, как его удержать, но знала точно: он станет либо её гибелью, либо единственным, кто сможет её спасти. Кабинет. Поздний вечер. Отец Кьяры налил себе немного виски и сел, глядя в огонь камина. Плечи его были чуть напряжены, но взгляд — спокойный, как у человека, который всё предусмотрел. — Никогда бы не подумал, — начал он негромко. — Что моя дочь станет… такой. Реборн стоял у окна, полутенью сливаясь с темнотой за стеклом. Он не ответил. — Она изменилась, — продолжил глава. — Была дерзкой, непослушной, вечно лезла не в своё. А теперь — думает, слушает, действует. Даже спрашивает совета. — Он вздохнул — Не знаю, как тебе это удалось, но… спасибо. Молчание. Только лёгкое потрескивание дров. — Она сама изменилась, — наконец сказал Реборн. — Я только дал условия. — Условия. — Отец усмехнулся, отпил — Да, твои “условия” мало кто переживает. И всё же она не сломалась. Он посмотрел на Реборна внимательно. — Ты был прав. Она может быть полезной. Даже — ценной. Но если ты вдруг решишь, что не сможешь её защитить в пятницу — скажи. Он поднял руку. — Мы отменим всё. Я найду другой способ. Потери дочери в этих раскладах я не допускаю. Пауза. Напряжённая. Реборн повернулся к нему. Голос — спокойный. Резкий. — Я справлюсь. Она тоже. Отец кивнул медленно, как будто взвешивал сказанное. — Тогда я на тебя полагаюсь. — Он налил второй бокал и поставил на стол рядом. — Возьми. Сегодня ты заслужил. Реборн посмотрел на бокал, но не двинулся. — Я на работе. Молчание. Потом лёгкий кивок — и Реборн ушёл, растворившись в сумраке коридора. Пятница. Комната утопала в тёплом, рассеянном свете. В воздухе — тонкий аромат парфюма и пудры. Зеркало отражало девушку, ставшую женщиной: драгоценности на шее, гладкая укладка, платье — тёмное, струящееся, с идеальной посадкой и смелым разрезом. Она выглядела безупречно. Но на лице, несмотря на уверенность, жила едва заметная тревога. Кьяра чуть поправила серёжку, оглядела себя в зеркало, посмотрела в глаза своему отражению. — Либо это будет триумф, либо катастрофа, — прошептала она. — Лишь бы не вспотеть ладонями. Стук в дверь. Два коротких. Ровно. Как выстрел. Она сразу поняла — он. Кьяра подошла, глубоко вдохнула, открыла. Реборн стоял на пороге. В тёмном костюме безупречного кроя. Чёрная рубашка, тёмный галстук, пальто перекинуто через плечо. Холодный, собранный. Взгляд — скользнул по ней от макушки до кончиков туфель. Он молчал секунду. Потом — чуть приподнял бровь. — Учитывая, что на тебя сейчас смотрят все боги мафии, — сказал он спокойно, — ты рискуешь отвлечь их настолько, что никто не заметит саму операцию. Она улыбнулась. Её щёки порозовели, но голос был твёрд. — Это было похоже на комплимент. — Это и был комплимент. — Он сказал это ровно, без улыбки, но глаза — выдали. Глубже, внимательнее, дольше, чем обычно. Он смотрел так, как человек, который не имеет права желать, но желает всё равно. Кьяра отметила это. И сама вгляделась в него. — И ты тоже. Смотришься… опасно. — Хорошо. Это и есть цель. Она усмехнулась. Потом сделала шаг вперёд. Протянула руку — взяла его под локоть. Спокойно. Без игривости. — Я готова, — сказала она тихо. — Тогда пойдём. Они вместе спустились по лестнице. Шаг в шаг. Он слегка прикрывал её своим телом, как бы между делом. Она чуть крепче сжимала его руку. И никто, глядя на них, не смог бы сказать: что здесь — маска, а что — почти правда. У входа стояла машина. Дверцу открыл один из охранников. Реборн помог ей сесть, сам устроился рядом. Салон машины погрузился в мягкую полутьму. За окнами плыли огни города, внутри — напряжённая тишина, будто натянутая струна. Реборн сидел рядом, взгляд направлен вперёд, но ощущение от него было такое, будто он всегда в курсе, где ты и как дышишь. Он заговорил первым. Тихо, будто между делом: — Не волнуешься? Она чуть повернулась, скользнув по нему взглядом. — Всё в порядке. Ты же рядом, — ответила она спокойно, но в голосе был едва заметный вызов, как будто она нарочно поддела его. Реборн кивнул, не улыбнулся. — Кинжалы взяла? Она подняла бровь. — Ты хочешь проверить? Он наконец повернул к ней голову. Медленно. Их глаза встретились в полумраке. Она не отвела взгляда. Секунда. Другая. И потом — плавным, кошачьим движением она приподняла подол платья с одной стороны. На внутренней стороне бедра — аккуратные ножны, встроенные в чулок. В них — два тонких кинжала, будто продолжение её самого тела. Оружие смотрелось на ней почти как украшение — опасное, изящное, чувственное. Реборн смотрел. Без слов. Не с вожделением. Но с уважением и вниманием, которое гораздо глубже простого восхищения. — Вижу, ты серьёзно подошла к делу, — наконец сказал он. — И голос его прозвучал чуть ниже, чем обычно. Кьяра аккуратно опустила платье. — Я стараюсь произвести впечатление. Он не ответил сразу. Только спустя пару секунд, чуть тише, почти в полголоса: — У тебя получается. — И добавил — Тебе идёт оружие. Она усмехнулась, глядя в окно, но в уголках губ дрогнула что-то тёплое. А он снова стал холодным. Сдержанным. Как будто ничего не было. Как будто всё — просто миссия. Но рука его чуть сдвинулась на сиденье — чуть ближе к её, хотя он и не коснулся. Она это почувствовала. Когда двери зала распахнулись и Кьяра появилась на пороге, разговоры затихли всего на секунду, но этого было достаточно, чтобы понять — она в центре внимания. Платье — глубокий оттенок бордо, облегающее, элегантное, с дерзким разрезом на бедре и открытой линией плеч. Ювелирные украшения — не кричащие, но акцентные. Она шла ровно, уверенно, с лёгкой полуулыбкой, не глядя никому в глаза, но прекрасно зная, что каждый из них на неё смотрит. Рядом — Реборн. Спокойный, собранный, с чуть прищуренными глазами, в которых отражался каждый шаг, каждый взгляд, каждое потенциальное движение в её сторону. Он не мешал. Не ограничивал. Он наблюдал. — Это она? — донёсся голос где-то сбоку. — Кто это рядом? Он охранник или ковалер? Кьяра чувствовала на себе взгляды: мужчин — с интересом, женщин — с укрытой оценкой. Но она не отворачивалась. Она играла. Это было её поле боя. Один из молодых гостей, высокий, с безупречной причёской и фамильным перстнем на мизинце, подошёл первым. Он слегка поклонился, его белоснежные зубы сверкнули в улыбке. — Сеньорина Кьяра, я — Лео Бьёорн. Наследник семьи из Венеции. Не хотите ли составить мне компанию на танец? В честь мира, пусть даже временного? Она чуть склонила голову, уголки губ приподнялись. — Вежливо с вашей стороны, синьор. — Она посмотрела на Реборна. Он стоял чуть в стороне. Лицо спокойно. Никакой реакции. Она перевела взгляд обратно на Лео. — Одним танцем, думаю, можно пожертвовать ради дипломатии, — произнесла она, вложив в голос лёгкую насмешку. Реборн не шелохнулся. Но его глаза — не отрывались от неё. Кьяра положила руку на плечо мужчине, он — на её талию, и они закружились в вальсе. Она двигалась легко, как будто танец был продолжением её дыхания. Смеялась его вежливым репликам, вела разговор сквозь музыку, а сама всё время ощущала на себе один-единственный взгляд — тот, что не принадлежал ни одному мужчине в этом зале, кроме него. Когда танец завершился, Лео поцеловал ей руку. — Если бы вы не были так хорошо охраняемы, я бы увёз вас с собой сегодня же. — К счастью, охрана у меня действительно — лучшая, — улыбнулась она, отступив на шаг. Она вернулась к Реборну. Не спеша. Он посмотрел на неё, слегка склонив голову. — Ты дал мне сыграть, — тихо сказала она, будто с удивлением. — Это часть плана. Пусть они привыкают смотреть на тебя. Пока ты смотришь на них — через прицел. Она усмехнулась. — Признаться, это даже приятно. Он не ответил. Продолжал идти рядом. Незаметно. Не касаясь. Но создавая ощущение, будто воздух между ними — плотнее, чем вокруг остальных. Вечер продолжался. Музыка сменилась на более живую. В зале стало шумнее, разговоры — раскованнее, а взгляды — смелее. Кьяра кружила по залу, будто танцовщица, мастерски исполняющая свою роль. Она останавливалась у мини-групп мужчин — улыбалась, кивала, позволяла себе легкий смех, мягкий взгляд исподлобья. Флирт был её оружием. И сегодня она им пользовалась безупречно. — Ваш отец умеет держать интригу, — проговорил молодой мафиози с серебристым платком в петлице. — Он умеет гораздо больше, чем вы думаете, — ответила Кьяра, не теряя улыбки, отпивая шампанское. Мужчины тянулись к ней. Кто-то делал комплимент, кто-то пытался завести светский разговор. Один даже позволил себе подать пальто, когда она вышла на террасу, будто бы замёрзла. Она поблагодарила и… оставила его ни с чем. Всё это — игра. Танец взглядов. Тонкий баланс между кокетством и достоинством. Реборн стоял у стены, говорил с кем-то из охраны, потом, казалось бы, исчезал, но через секунду снова появлялся в поле восприятия. Он знал, где она — в каждый момент. — Ты настоящая звезда вечера, — сказал кто-то. — Сегодня — мой вечер, — ответила она. Кьяра ловила взгляды женщин: одни — с ревностью, другие — с расчётом. Но она не обращала внимания. Она была здесь по делу. Реборн поймал её взгляд через весь зал. И всё затихло. Он не улыбался. Просто смотрел. Но она чувствовала, будто его взгляд срывает с неё маску, будто он — единственный, кто знает, где в этой игре заканчивается фальшь и начинается она сама. Официант, с идеально отутюженным воротником, подал Кьяре новый бокал шампанского. Реборн не спешил. Он подошёл, когда поднос был уже в руке Кьяры. — Возьми другой, — проговорил он негромко, почти мимоходом, перехватывая бокал двумя пальцами. Кьяра чуть нахмурилась, но послушалась. Реборн передал бокал следующему проходившему мимо охраннику с тихим: — На анализ. Официант уже начинал отступать, но Реборн поймал его за локоть. — Ты знаешь, что ошибся бокалом, да? У официанта дрогнула челюсть. Он выдавил: — Я не… — Ты. Знаешь. — Реборн чуть наклонился вперёд, его голос был почти ласковым. — Так что выбери: ты скажешь мне, кто тебя прислал, или я задам тебе вопрос иначе? — Он не успел услышать ответ. Внутри него что-то щёлкнуло, как внутренний радар. Он повернул голову. Кьяры не было. Зал всё так же переливался золотом, смех, танцы, официанты, бокалы… Но её не было. Он скользнул взглядом по толпе. Увидел движение. На дальнем конце зала, ближе к выходу — она. Смеётся, вроде бы беззаботно, её увёл какой-то мужчина — высокий, плечистый, с чуть пьяной улыбкой. Рука — на талии, слишком близко. Жест — слишком «знакомый». — Хреново ты сыграл, — прошептал Реборн себе под нос, и отпустил официанта с таким взглядом, что тот, возможно, забудет, как дышать. Он двинулся вслед. Спокойно. Ровно. Без спешки. Но с точностью убийцы. Прошёл мимо охраны, разрезал толпу — и за секунду оказался у двери. Они уже были на полпути к выходу — мужчина обнимал её, говорил ей что-то на ухо, ведя вниз по мраморной лестнице. Кьяра не вырывалась. Но её плечи были напряжены. Слишком напряжены. Он знал её тело. Знал, когда она играла. И знал, когда — нет. Реборн ускорился. Вышел за ними. Рука медленно потянулась к внутреннему карману. Он не собирался спрашивать. Он собирался выяснять, кто первый умрёт, если она окажется хоть на шаг дальше, чем он позволит. Дверь за ними захлопнулась. Звук гулко отозвался в тишине. Реборн сделал шаг внутрь. Комната — небольшая, с полумраком, запахом сигар и кожаной мебелью. В центре — массивное кресло, в нём мужчина лет пятидесяти с усталым, но жестким лицом. Рядом — двое охранников. И прямо перед ним — Кьяра. У неё за спиной — человек, державший её на мушке. Пистолет плотно прижат к её спине, чуть выше талии. Он даже не пытался это скрыть. Кьяра стояла, как будто окаменев. Глаза расширены. Губы чуть дрожат. Но Реборн знал её слишком хорошо. Это был спектакль. — Вовремя, — проговорил мужчина в кресле, откидываясь назад. — Ты даже лучше, чем говорили. Не думал, что великий Реборн действительно сам появится. — Он снял перчатку и бросил на стол. Потом посмотрел на Кьяру, прищурившись: — Проблема в том, что ты привёл не ту девушку. Она — не переговорщик. Она — трофей. Он поднял палец, будто выбирая. — Скажи, Реборн… какую часть её тела лучше передать отцу? Пальцы? Язык? Или, быть может… что-то пониже? Тишина сгустилась. Реборн медленно закрыл за собой дверь и шагнул вперёд. — Начни с языка. Я всё равно знаю, что ты не умеешь слушать, — его голос был спокоен, почти ленив, но в каждом слове звучала угроза. — О, ты остался прежним. — А вот ты, кажется, стал глупее. Кьяра не шелохнулась. Пальцы её были слегка сжаты. Но дыхание — ровное. Мужчина за её спиной усмехнулся, прижимая ствол сильнее: — Ещё шаг — и я прострелю ей почку. Думаешь, успеешь? Реборн не ответил. Он смотрел на Кьяру. Одно медленное моргание. Он знал, она поняла. — Пожалуйста… я… я не должна была сюда приезжать… — Кьяра дрожала, как будто слова срывались с губ сами. — Это всё ошибка… Мужчина в кресле усмехнулся, склонившись вперёд. — Не волнуйся, дорогая. Ошибки случаются. Главное — чтобы было кому их оплатить. Она резко вскинула взгляд: — Я могу. Я заплачу. Мой отец… он даст всё, что вы захотите. Только не надо… Позади неё мужчина с оружием сдавил ей плечо, но она даже не оглянулась — будто была слишком напугана, чтобы двигаться. Главарь подошёл ближе, разглядывая её. — Что ж… — он щёлкнул пальцами, и один из его людей принес бокал. — За нашу гостью. Последний тост. — Он протянул бокал ей. Кьяра с видимым усилием потянулась к нему. Пальцы дрожали. Она взяла, но не сделала глотка. В этот момент Реборн отвёл взгляд вниз. Экран его телефона загорелся. Секундная задержка. Уведомление. Краткое, как выстрел. «Операция завершена. Можете возвращаться.» Реборн убрал телефон в карман и перевёл взгляд на Кьяру. Их глаза встретились. Он почти незаметно кивнул. Её дыхание на секунду сбилось, но она перевела взгляд обратно на мужчину с бокалом. — Пожалуйста… я могу отдать вам это, — прошептала она и медленно начала снимать серьгу. — И кольцо тоже. Оно… оно с бриллиантом. Настоящим… — Что ты думаешь, мы здесь за побрякушками? — рассмеялся он и протянул руку, ухмыляясь. — Нет, — прошептала она почти неслышно. — Думаю, вы здесь, чтобы умереть. Он нахмурился. Но было поздно. Она бросила бокал ему в лицо — осколки стекла ослепили на долю секунды. Кьяра отступила и резко ударила локтем назад, в живот того, кто держал её. В тот же момент раздались первые выстрелы. Реборн двигался как тень. Один охранник упал. Второй выстрел — точно в руку, выбив оружие. Кьяра извлекла кинжал из ремешка у бедра. Она увернулась, прыгнула в сторону, ударила— того, кто стоял у неё за спиной, он упал, зажимая бедро. Реборн оказался рядом, как будто вырастая из воздуха. Он выстрелил снова — метко, быстро, без колебаний. Главарь рухнул на пол, тяжело дыша. Он поднял голову, изрыгая проклятия: — Вы… оба… вам не уйти… Кьяра подошла ближе, утирая кровь с губы. Она посмотрела на него сверху вниз, и в голосе её не было страха: — Как жаль, что вам уже не с чем уйти. Реборн выстрелил. Один раз. Пахло дымом и порохом. — Уходим, — коротко бросил Реборн, подхватывая Кьяру за локоть. Она кивнула, подхватила подол платья, теперь испачканного и надорванного по подолу, и без слов последовала за ним. Уведомление на телефоне всё ещё горело в памяти: «Операция завершена. Можете возвращаться.» Но путь к выходу — это ещё не конец. — Слева, — бросил Реборн, открывая дверь. В холле уже были слышны шаги — охрана шла проверять, почему так долго нет главного. Реборн бросил на неё короткий взгляд. — Готова? Кьяра сжала рукоять кинжала, кивнула. — Больше, чем когда-либо. Они выскочили в коридор. Первый охранник появился из-за угла — выстрел. Реборн не промахнулся. Кьяра уже не вздрагивала от звуков пуль. Сердце колотилось — не от страха, от чёткого контроля. — Справа двое, — крикнула она, прижимаясь к стене. Реборн перекатился в сторону, одновременно стреляя — один упал с криком, второй начал отступать, но Кьяра метнула кинжал — прямо в шею. — Неплохо, — бросил Реборн. — Я учусь у лучшего, — ответила она, тяжело дыша. Прошли по галерее. За окнами уже светали первые рассветные огни. Позади были крики, суматоха — в особняке поднималась тревога. Спереди — главная лестница. На нижнем этаже — ещё охрана. — По сигналу, — коротко. Реборн достал маленькое устройство — и вызвал тревожный разряд в электросеть. Свет замигал, на секунду в доме повисла тьма. — Сейчас, — прошипел он. Они рванули вниз. Охрана заметила их слишком поздно. Три выстрела — трое упали. Кьяра скользнула вбок, уклоняясь, разрезала по руке одного, который пытался схватить её. Реборн метко выстрелил через плечо — и разбил окно рядом с выходом. — Сюда! — Он подхватил её за талию, и они прыгнули через разбитое окно. Холодный воздух улицы хлестнул в лицо. На улице уже ждала машина — блестящий чёрный седан с заведённым мотором. Кьяра распахнула дверь, Реборн запрыгнул следом. Дверь захлопнулась, двигатель взревел — и машина сорвалась с места. Внутри машины царила тишина. Только стук колёс, приглушённый свет и гул в ушах после выстрелов. Кьяра откинулась в кресле, закинула ногу на ногу, дотрагиваясь пальцами до разорванного подола платья. На коже — засохшая кровь, на висках — пульс. Лицо всё ещё горело от недавнего напряжения. Она скользнула взглядом в сторону. Он. Невозмутим. — Ну и вечер, — сказала она вполголоса, не дожидаясь ответа. — Платье в клочья, волосы как у призрака, губы разбиты… Он повернул голову. Смотрел на неё так пристально, что она почувствовала, как тело среагировало — как будто снова оказалась под прицелом. Но теперь — другим. — Это тебе идёт, — сказал он. — Без маски. Она рассмеялась — коротко, нервно, с надрывом. Потом резко подалась вперёд и приблизилась к нему: — Ты всё время рядом. Ты видишь меня насквозь. Ты спасаешь. Учишь. Ломаешь. И ничего не чувствуешь? Он выдержал паузу. — Я чувствую слишком многое, Кьяра. Это прозвучало глухо, низко, и в этот момент между ними что-то сломалось. Они потянулись друг к другу одновременно — не по плану, не по инструкции. Это не было осторожно. Это было резко, жадно, как падение в тёплую воду после войны. Её ладони сжались на лацканах его пиджака. Его пальцы — в её спутанных волосах. Она прижалась к нему, и их губы встретились — не нежно, а как выплеск накопленного молчания. Он был горячим, твёрдым, жадным. Она — порывистой, дрожащей. Поцелуй был долгим, пульсирующим и немым признанием в том, чего ни один из них не сказал. Он оторвался первым. Они оба тяжело дышали. Кьяра коснулась его щеки, всё ещё запыхавшись. — Это… — Это не должно было случиться, — тихо сказал он, не отводя взгляда. — Но случилось. Между ними оставалось меньше воздуха, чем в пламени. Она опустила взгляд к его губам, потом снова вверх. — Что теперь? Реборн медленно провёл пальцем по линии её ключицы, будто запоминая её. — Мы доедем. — Только и всего? Он выдохнул и откинулся назад. — Сейчас — да. Дверь захлопнулась за их спинами. Тишина. Полумрак. Дом встретил их прохладой и пустотой, которая только подчёркивала бурю внутри. Кьяра сделала шаг внутрь и замерла. Реборн закрыл дверь — медленно, без слов. Никаких лишних взглядов. Никаких реплик. Только шаги. Тишина. И дыхание. Она развернулась, и в следующую секунду он уже был рядом. Никаких предисловий. Никаких оправданий. Он прижал её к стене, и она снова захватила его губы — отчаянно, будто боялась, что он исчезнет. Пальцы вцепились в его рубашку, пуговицы разлетелись. Он прижал её бедро к своему, дыхание сбилось. Его руки — на её спине, в волосах. Её ладони — под его пиджаком. Он поднял её — легко, будто невесомую, — и она обвила его ногами, губы не отрывались. — Скажи, что это не ошибка, — прошептала она, вцепляясь в него. — Это не ошибка, — выдохнул он, и в голосе впервые не было стали. Только пульс. Он донёс её до спальни, не глядя по сторонам. Как будто знал путь вслепую. Как будто этот момент они проживали в снах — и теперь просто догоняли реальность. Платье соскальзывало с плеч, кожа обнажалась, дыхание — всё чаще. Он целовал её шею, ключицу, каждый порез, каждый след от прошедшей ночи. Она отвечала с такой жадностью, что сама себе казалась чужой. Спальня встретила их полумраком. Он опустил её на постель, но не выпустил — его ладони скользнули под колени, резко притянув к себе. Губы нашли её шею без поисков, будто знали карту её тела наизусть. Зубы впились в чувствительную кожу над ключицей, заставив её выгнуться. Его пальцы рванули подол платья вверх, обнажая бёдра, уже покрытые лёгкой испариной. Ткань соскользнула с её тела медленно, словно нехотя, обнажая кожу дюйм за дюймом. Он замер на мгновение, глаза скользя по её фигуре — от вздымающейся груди, стянутой кружевным бюстгальтером, до тонкого шёлка трусиков, уже тёмных от влаги. Её руки дрожали, расстёгивая его ремень. Металл пряжки звякнул о пол. Его брюки сползли, и она ощутила под пальцами горячую, твёрдую плоть — пульсирующую. Он накрыл её собой, впиваясь губами в её рот, в шею, в грудь. Кружево бюстгальтера не выдержало — бретелька лопнула, когда он зубами стянул ткань, освобождая сосок. Его язык обвил тугую верхушку, заставив её вскрикнуть. Одна его рука вцепилась в её бедро, резко раздвигая ноги. Другая скользнула под шёлк трусиков, пальцы сразу нашли ядро её желания — влажное, горячее. Она закусила губу, когда его член прошелся по ее складкам. Он вошёл в неё резко, но не до конца — лишь наполовину, заставив оба тела содрогнуться. Отступил. Снова продвинулся глубже, растягивая этот момент, этот сладкий разрыв между болью и наслаждением. Когда он заполнил её полностью, они замерли на секунду — два тела, слившиеся в одной точке. Потом он начал двигаться — не медленно, но и не торопливо. Каждый толчок достигал самой глубины, задевая ту самую точку, от которой её сознание уплывало. Она вцепилась ему в плечи, ноги обвились вокруг поясницы, притягивая глубже. Его дыхание стало хриплым, когда он изменил угол, ударяя теперь точно туда, где её тело сжималось сильнее всего. Волна подкралась неожиданно — сначала лёгкая дрожь в животе, затем огненный шквал, разрывающий изнутри. Она закричала, её тело сжалось вокруг него, но он не остановился — лишь прижал её бёдра крепче, продолжая двигаться, пока судороги не стали почти болезненными. Только когда её тело обмякло, он позволил себе сорваться — несколько резких толчков, и он вонзился в неё в последний раз, его стон смешался с её прерывистым дыханием. Её дыхание ещё не успело выровняться, но внутри уже вспыхивало новое пламя — будто прикосновение его кожи к её было слишком необходимым, чтобы отпускать. Кьяра чуть повернула голову, провела кончиком пальца по его скуле — и в её взгляде вспыхнуло возбуждение. Она желала его. Он заметил это. И без слов взял её за запястье, мягко, но уверенно, перевернул на живот. Её тело выгнулось, когда он скользнул ладонями вдоль спины, медленно, будто отмечая каждый изгиб. Губы коснулись её лопаток, позвоночника, и она почувствовала, как мурашки прошли по коже. — Ты прекрасна, — выдохнул он где-то у её шеи, голос низкий, почти звериный. Он уложил её на бок, притянув за бедро, чтобы она легла к нему спиной. Его рука скользнула под её грудь, ладонь сжала с ласковой грубостью, вызвав у неё прерывистый вдох. Он вошёл в неё сзади — медленно, плавно, удерживая её бёдро, чтобы не дать отстраниться. Теперь движения были более глубокими, тягучими, он хотел, чтобы она чувствовала его до самого основания. Она закусила губу, задрожала, прижимаясь к нему всем телом. Её ладонь отыскала его — завелась за голову, в волосы, хотела слиться с ним до конца. Он целовал её плечо, шею, шептал что-то на ухо — ничего разборчивого, только звук, вибрация, от которой её сердце пропускало удары. — Смотри, какая ты… — прошептал он, и заставил её взглянуть в зеркало, стоявшее у изголовья кровати. Её лицо — горящее, губы приоткрыты, глаза в полудрожи. И он — сзади, тёмный силуэт, сливающийся с ней в каждом движении. Это было больше, чем близость. Это была власть. Доверие. Признание без слов. Кьяра вскрикнула, когда он изменил угол, попав точно в ту точку, от которой её мышцы снова сжались. Он знал, что она близка — чувствовал это каждой клеткой, как своё собственное дыхание. Он ускорил ритм, крепче прижимая её к себе, и когда она сорвалась, вскрикнув его имя — он позволил себе тоже потерять контроль. Они лежали, переплетённые дыханием, сердцами и остатками безумия, в котором наконец позволили себе утонуть. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь шумом их дыхания и шорохом простыней, когда она чуть пошевелилась, устраиваясь ближе к нему. Кьяра опустила голову на его грудь, пальцами лениво выводя круги у него на коже. Её тело всё ещё отзывалось на каждое прикосновение, будто память о нём теперь жила в каждой клетке. Реборн молчал. Его ладонь покоилась на её талии — теплая, тяжёлая. Он смотрел в потолок, но глаза его будто были где-то далеко… или, наоборот, слишком близко. — Ты ведь спрашивала, — вдруг заговорил он, голос был чуть ниже обычного, хрипловатый. — Умеют ли киллеры любить. Она затаила дыхание. Не потому что испугалась — потому что не ожидала. Потому что сердце ухнуло куда-то вниз. Он повернулся к ней, их взгляды встретились. — Так вот, — сказал он. — Что скажешь? Кьяра смотрела на него несколько секунд, в которых уместились недели, месяцы, вся их история. Потом она чуть улыбнулась — одними глазами, уголками губ. — Если ты любишь так, как только умеют киллер…то мне не нужно ничего другого. Он хмыкнул, легко, с тем самым оттенком иронии, что был ему свойственен всегда. Но в следующую секунду наклонился и поцеловал её — не страстно, не властно, а бережно. Словно ответ уже прозвучал, и он его принял.