Мы будем до утра делать кря-кря

      Фудзико вставила шпильку в замочную скважину, слегка покрутила ей и, о да, дверь открылась. Какая беспечность со стороны Люпена установить в доме-убежище простейший замок, пожалуй, щеколда и то понадежней бы была. Впрочем, имея такого стража как Гоэмон, можно вообще не запираться. Вот наверняка он сейчас сидит на крыше, медитирует. И ее давным-давно почуял, как только она из такси вышла, примерно за километр от дома. Но ей ничего не угрожает, кроме молчаливых неодобрительных взглядов верного Люпену самурая, да еще недовольного ворчания второго Люпеновского напарника. К этому она настолько привыкла, что даже расстроилась, если бы Гоэмон и Дзиген вдруг бросились к ней с распростертыми объятиями.       Но сейчас она надеялась, что ни Дзиген, ни Гоэмон на ее пути не встретятся. Тихой бы мышкой проскользнуть и улечься спать под бочок к Люпену. Не то чтобы Фудзико любила спать с Люпеном, скорее наоборот, терпеть не могла. Секс — это одно, а спать надо в комфортных условиях, ни с кем не деля свое ложе. Но сейчас все так сложилось, что ей нужно было быть с Люпеном рядом.       Во-первых, в воздухе витали неясные слухи, что Люпен задумал нечто грандиозное, а значит необходимо выяснить что, где, когда, и сколько можно с этого поиметь. А Люпена лучше брать тепленьким, утром, пока еще сонный, и напарников рядом нет, с их вечно недовольными физиономиями.       Во-вторых, устала она, и вообще в бегах, нужна защита и опора в лице трех мужчин, готовых за нее любого порвать на британский флаг. Ну да, двое из них вечно ворчат, но одно другому не мешает.       В-третьих, сорока на хвосте принесла весть, что якобы Зенигату, уже в который раз, отстранили от дела Люпена и поручили дело некой воровки по имени Мине Фудзико.       Так что ничего вышеозначенной воровке не оставалось, как разыскать убежище Люпена и проникнуть туда темной ночью.       Фудзико бесшумно пробежала по коридору и уперлась взглядом в две абсолютно одинаковые двери. Нет, ну они хоть таблички бы какие вешали, вот как узнать, где тут чья спальня? Воровка решила положиться на интуицию и приоткрыла дверь, что была справа.       — Люпен, — прошептала Фудзико. Ответом ей был угрожающий рык. Фудзико аж подпрыгнула от неожиданности. На кровати спал кто-то большой и темный.       «Тигра Люпен, что ли, завел», — испуганно подумала Фудзико, но тут же сообразила, что это был храп. В жизни она не слышала, чтобы Люпен так храпел. Фудзико принюхалась — в комнате пахло перегаром.       «Наверное, это Дзиген, — подумала Фудзико, — напился и дрыхнет». Правда, ей всегда казалось, что Дзиген спит очень тихо, как будто не дышит даже. Иногда ей представлялось, что стрелок и не спит вовсе. Он как и Гоэмон — всегда начеку. Ну все когда-то случается, возраст в конце концов, вот и Дзиген начал храпеть. А может в кои-то веки расслабился. В любом случае, ей в соседнюю комнату. Фудзико вышла, осторожно прикрыла за собой дверь и просочилась в комнату слева.       — Люпен, — вновь тихо позвала Фудзико.       — Фудзико-тян, милашка, — тут же отозвался с кровати Люпен, даже не просыпаясь.       Фудзико удовлетворенно улыбнулась, стащила с себя комбинезон и шмыгнула под одеяло. Перегаром в этой комнате пахло не меньше, чем в предыдущей.       «Алкаши несчастные, — с ноткой печали подумала Фудзико, — сопьются ведь так. А все Дзиген. Пьет как лошадь и хоть бы хны, а Люпен слабый, он столько не выдерживает». Меж тем слабый Люпен крепко обнял Фудзико, прижался, и хоть и не проснулся, но явно готов был перейти к более активным действиям.       — Отстань, алкоголик, — возмутилась Фудзико, — пьянь, руки еще тут распускать будет!       Люпен ее не слышал, он даже не просыпался, но действовал, очевидно, исключительно на инстинктах. Фудзико поняла, что увещевания не помогут. Она резко толкнула Люпена и вор слетел с кровати.       — Вот и спи там, — мстительно заявила Фудзико, — самое место, на коврике.       — Фудзико, злая ты, — заныл проснувшийся Люпен с пола.       — Пить надо меньше, — назидательно припечатала Фудзико и кинула Люпену подушку. — На вот, не хнычь.       — Ах вот ты как, — обиженно забормотал вор, — я лучше к Гоэмону спать пойду, он добрый. А ты… Я еще подумаю, может и не стоит на тебе жениться!       — Напугал, — усмехнулась Фудзико.       — На тебе свет клином не сошелся, — продолжал бухтеть Люпен, — у меня, знаешь, сколь невест было: и Кларисса, и Летиция, и Ребекка, и эта, как ее, блондинка такая… Да они мне руки…меня с руками готовы оторвать были.       — Если тебе ручки твои блудливые оторвать, то может, и я тебя возьму. Хотя, кому это безрукий вор нужен! — Фудзико издевалась.       — Все вы, бабы, стервы!       — Ох, да ты прям кого-то цитируешь, — всплеснула руками Фудзико, — уж не Дзигена ли?       — А чтобы умного человека и не поцити…цитиро…вау, — Люпен зевнул, покрепче обнял подушку. — Мы тут с Дзигеном так хорошо кря-кря, а ты!       — Да вижу я, как вы накрякались, — Фудзико надоели прения и спать хотелось. По опыту она знала, что переговорить Люпена невозможно, он способен болтать в любом бессознательном состоянии, поэтому просто отвернулась от вора, укуталась в одеяло с головой и тем положила конец дискуссии.       Люпен еще немного потоптался у двери, что-то невнятно бормоча, потом дверь скрипнула и в комнате настала благословленная тишина.       «А я и впрямь, как сварливая женушка», — подумала, засыпая, Фудзико, но додумать мысль не успела. Засыпала она всегда быстро и спала крепко. Как говорится: «крепкий сон — признак чистой совести».       Люпен отправился на поиски Гоэмона. В их убежище было всего две комнаты, поэтому нетребовательный к комфорту самурай обустроил себе закуток в конце коридора. Спать он и так предпочитал на полу, а иногда и вовсе всю ночь проводил на крыше.       В затуманенном сном и алкоголем сознании Люпена, суровый самурай рисовался мягким ласковым котиком, уютным и домашним. Люпен брел по коридору, обнимал подушку и затаенно улыбался в сладостном предвкушении. Коридор казался бесконечным. Люпен устал, а милого котика все не было и не было. Люпен понял, что совсем выбился из сил.       — Привал, — объявил он сам себе, опустился на пол, зарылся головой в подушку и заснул.       Дзиген так и не смог заснуть. Он отвык от японских обычаев. Лежать на футоне было жестко и холодно, а маленькая подушечка макура так и норовила выскользнуть из-под головы, постоянно приходилось ее ловить. И Гоэмона не было. Скорее всего, он медитировал где-то на крыше и не собирался составить товарищу компанию по сну.       «Кот, который гуляет сам по себе», — подумал Дзиген, поднимаясь с футона. Он высунулся в окно и попытался высмотреть Гоэмона, но из этого ничего не вышло.       — Кис-кис, — тихо позвал Дзиген, но никто не отозвался. «Ну и, слава Богу», — подумал стрелок. Неизвестно, как самурай отреагирует на такую фамильярность, может, сочтет это оскорблением. Огреет еще по башке Зантецукеном. Дзиген даже не представлял, каково это, получить такой удар. Люпену-то частенько от Гоэмона прилетало, но воровским лбом стены прошибать можно. Поэтому, Люпену, что в лоб, что по лбу, все едино. Ему все смешно и весело.       Дзиген вспомнил про Люпена, что лежит сейчас в его кровати. А ведь он наверняка уже уснул. Значит, можно вернуться, лечь на кровать, укрыться одеялом и спокойно поспать. Спать вместе с Люпеном, конечно, еще то удовольствие, но спать с неспящим Люпеном — это вообще полный финиш.       Стрелок решился, мысленно пожелал Гоэмону приятных снов, если он все же надумает поспать, и побрел в свою комнату, так и не выпустив из рук верткую макуру.       Дзиген осторожно приоткрыл дверь, заглянул в комнату. Похоже, Люпен действительно спал, закутавшись с головой в одеяло. Дзиген бесшумно подобрался к кровати и улегся. Куда-то исчезла его подушка. Наверняка, буйный даже во сне вор спихнул ее, но лезть в темноте под кровать на поиски совсем не хотелось.       «Как знал», — мысленно похвалил себя Дзиген и подложил под голову макуру. Пусть с дурацкой подушечкой, но все же, не на полу. А вот одеяло одно, и ему оно тоже нужно. Дзиген тихонечко потянул за край и попытался натянуть одеяло на себя.       Люпен что-то недовольно запищал. Дзиген испуганно замер. Не хватало еще разбудить вора, опять покоя не даст. Но и мерзнуть он не собирается. Чуть выждав, Дзиген потянул сильнее и укрылся полностью.       Люпен опять запищал что-то гневное и ругательное.       «Ну у Люпена и голос, — поразился вдруг Дзиген, — не, ну понятно, что писклявый, но до чего же на голос Фудзико похож, а я и не замечал раньше».       Фудзико видела десятый сон, когда в кровать возвратился Люпен. То ли ее совесть была не так чиста, как ей всегда представлялась, то ли Люпен такой шумный, но из сна он ее выбил. А может она проснулась от холода, потому что Люпен стянул с нее одеяло.       Она попыталась высказать ему, все, что о нем и его неджентльменском поведении думает. Ее возмущения прервал неожиданный возглас:       — Спи уже, утенок!       «Утенок, что за утенок? — теперь Фудзико окончательно проснулась. — Как странно он ее назвал. Странно, но мило». Фудзико представила очаровательного пушистого желто-рыжего утенка. Ей сразу стало тепло даже без одеяла. Не избитая зайка-киса, не этот глупый Фудзикексик, не вульгарная милашка, а утенок. Ах, она уже готова была простить вору все его поведение, как вдруг… Как вдруг ее осенило, что голос-то был совсем не Люпена.       Этот хрипловатый баритон мог принадлежать только, только… Дзигену, вот кому он мог принадлежать! Тут уж Фудзико стало не только тепло, но даже жарко.       Так вот какие чувства прятал под своей шляпой язвительный женоненавистник! Ворчал на нее, Люпена ругал и против нее настраивал, а сам-то, сам. И вот теперь все тайное стало явным, да и то, не зря говорят, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Даже забавно, бабник Люпен вдруг на всех женщин ополчился, стервами обозвал, а женоненавистник Дзиген ласково назвал ее утенком.       Дзиген отвоевал законно причитающуюся ему половину одеяла, но Люпен не сдавался. Начал выговаривать ему голосом Фудзико. То ли придуривался, то ли и впрямь у них голоса такие похожие.       — Спи уже, утенок! — не выдержал Дзиген. И тут же пожалел о сказанном. Теперь Люпен, убедившись, что он не спит, точно не даст ему покоя. Молчать надо было.       Фудзико повернулась, приподнялась на локте. Ну точно, лохматая шевелюра Дзигена. И сильный запах табака. Точно он. Лежит к ней спиной, словно ничего не случилось, стесняется, наверное. Фудзико легонько коснулась волос стрелка. Погладила его по голове, запустила пальцы глубже.       Дзиген изо всех сил притворялся спящим. Он чувствовал, как сверлит ему спину пристальный взгляд. Главное, не вестись ни на какие провокации Люпена. Он по горло сыт утятами и танцами в кровати. Когда Люпен принялся гладить его по голове, Дзиген сжал зубы, чтобы не скрипеть ими. Да что этот вор себе позволяет! Но нельзя выдавать себя, ни звуком, ни движением. Дзиген старательно имитировал глубокое спокойное дыхание крепко спящего человека, упорно подавляя растущее внутри раздражение.       Фудзико перебирала жесткие черные пряди, пропускала их сквозь пальцы, накручивала на палец. А потом наткнулась на ухо. Провела по ушной раковине подушечкой пальца. В ответ раздался приглушенный стон.       «Ага, нравится! — обрадовалась Фудзико, — так вот где твоя эрогенная точка, стрелок. Не зря ты шляпу никогда не снимаешь. Прячешь свою шевелюру и чувствительные ушки».       Когда Люпен начал теребить ему ухо, Дзиген готов был взвыть от бешенства. Даже не смог сдержаться и почти застонал от отчаянья. Ну почему ему не дают поспать. Чего этот вор опять накурился.       «Сейчас я ему в морду дам, — пришла в голову отчаянная мысль, — ну не только же Гоэмону Люпена колотить». Хотя, даже в такой ситуации, он не сумел бы поднять на друга руку.       Фудзико продолжала ласкать ухо стрелка. Она уже готова была провести по ушной раковине языком, укусить за мочку. Она склонилась к уху Дзигена, примериваясь, и томно выдохнула в него: «кря-кря!»       — Люпен, хватит уже, мы с тобой и так полночи «кря-кря», сил уже нет, давай завтра продолжим!       Люпен обиженно засопел, но оставил ухо в покое, отвернулся и затих.       «Неужели все так просто, — Дзиген удивился и попенял себе за несообразительность, — сразу надо было про завтра сказать. Конечно, снова заниматься этим хочется меньше всего на свете, но когда Люпен проспится, ему может и самому ничего подобного не захочется. А если уж у него похмелье будет, то и вообще целые день молчания обеспечен. Красота!» Впрочем, Дзиген прекрасно осознавал, что мучающегося от похмелья Люпена он сразу же начнет жалеть и лечить. И переживать за него будет. И очень обрадуется, когда вор снова станет болтать без умолку, шутить, улыбаться, всех подкалывать. Потому что это обычное состояние Люпена, когда он здоров. С такими добрыми мыслями Дзиген и заснул. Сон его был крепок. Он никогда не считал себя человеком с чистой совестью, но когда полночи занимаешься «кря-кря», то уснешь с совестью любой степени загрязнения.       «Люпен! Люпен!!!» — Фудзико еле сдерживалась. Хотелось вцепиться в волосы Дзигена уже без всякой ласки, разъяренной кошкой, и уши еще надрать. И вообще пристрелить этого идиота. Значит, все это время, он считал, что тут Люпен. Ну да, это ведь комната Люпена. Она сюда тайно пробралась, Дзиген о ней не знал, пришел к Люпену. Только все равно непонятно, притащился к Люпену просто, чтоб поспать, хотя кто их разберет. Вот она и не знала, что у них такие отношения. Спят вместе, да еще это «кря-кря». Что это вообще такое, интересно знать. Неужели?! А она-то думала, что речь о выпивке идет. Эх, дура она, дура, вообразила себе, что Дзиген ее утенком обласкал, а он это Люпену говорил. Какой Люпен, к черту, утенок, обезьяна он, и только. Чего они тут все носятся с этим Люпеном, придурком! Дзиген в постельку к нему лезет, а Люпен к Гоэмону спать пошел. Вот всегда она подозревала, что у них с Гоэмоном что-то не чисто. То сюдо это, то Гоэмон ему массаж делает. Ей вот не делает, а Люпену делает. И с Зантецукеном Гоэмон на вора кидается, и колотит, чуть ли не чаще, чем она, а Люпен только знай, улыбается. "Ой, Гоэмончик, ты такой сильный, ой извини, ой прости!"       Фудзико выдохнула. Все хватит. Пусть эта троица каким угодно развратом занимается, пусть крякают, сколько влезет, чтоб им обкрякаться! У нее тут свои интересы. Ей на их отношения плевать, а сейчас она спать будет, вот!       Люпен проснулся от холода и от того, что все тело затекло. Нет, спать на полу — это не для него. Он встал, поднял с пола подушку, сонно огляделся. Спал он у входной двери, на коврике, как того пожелала милая Фудзико-тян. Каморка Гоэмона находилась в противоположном конце коридора. Люпен развернулся и пустился в обратный путь. Возле комнаты Дзигена он притормозил. Снова ложиться на пол, пусть и на футон, не хотелось, к тому же, к Гоэмону пошел Дзиген, сейчас он это вспомнил. Обиделся, что он ему спать не дает, и ушел, а к нему пришла Фудзико. Теплая, мягонькая Фудзико. С ней спать гораздо приятнее, чем с Дзигеном и даже котиком Гоэмончиком. Наверняка, она сменила гнев на милость, да и он будет вести себя скромно и целомудренно.       «Как Тристан и Изольда, — подумал Люпен, — будто между нами меч».       С этими мыслями он открыл дверь и на цыпочках пошел к кровати. На саму кровать он старался даже не смотреть, чтобы не возбудиться ненароком. Улегся на самом краешке, повернувшись к Фудзико спиной, старательно воображая острый меч между ними. Рыцарский меч выглядел, как самурайская катана. Люпен понял, что засыпает, потянул одеяло на себя и провалился в сон.       Фудзико снился удивительный сон. Как будто гуляет она в парке с двумя утятами. Только это были не настоящие желтые утята, а мультяшные, типо диснеевских.       Пушистый белый утенок был одет в красный пиджак, на шее повязан желтый галстук. Штанов на утенке не было, только густые белые перья. Клюв был растянут в широкой дурацкой ухмылке, глаза слегка косили. Второй утенок был серый. На нем был темно-зеленый пиджак и в тон ему шляпа, надвинутая чуть ли не до самого клюва. Галстук у него тоже был — черный. Утята ничуть не уступали ей в росте. Были они забавными и милыми. Они втроем шли по аллее, Фудзико держала утят за крылышки, светило ласковое солнышко и всем было хорошо.       Но солнце поднималось все выше, начинало припекать. Утятам стало жарко. Вначале белый утенок скинул свой красный пиджак, затем серый — свой зеленый. Фудзико тоже было жарко, но ничего снимать она не собиралась. А утята прижимались к ней все ближе и тесней. Фудзико хотела крикнуть им, что они ей надоели, и вовсе они не такие милые, как ей казалось, и вообще, всем утятам на свете она предпочитает утку по-пекински. Но несносные утята все прижимались и прижимались. Фудзико задыхалась в их пуху и перьях, тонула, а голоса не было, и сил оттолкнуть назойливых утят тоже не было, еще немного, и они раздавят ее своими пушистыми телами.       И тут Фудзико проснулась. Она лежала в тесном пространстве между Дзигеном и Люпеном, которые крепко и безмятежно спали, один на левом, другой на правом боку. Фудзико как в ящике была, между их спинами, а сверху было натянуто одеяло. Неудивительно, что ей стало жарко и душно. Она подвигала плечами, пытаясь расчистить пространство, но безрезультатно. Поняла, что придется лежать на спине, иначе они ее совсем затрут. Да, не так она представляла себе ночь в постели с двумя мужчинами.       И вдруг раздался грохот. Это вдарила по стене распахнутая дверь. Спящие мгновенно проснулись. В проеме двери стоял Зенигата. С налитыми кровью глазами, всклокоченный, без шляпы, в мятом и перекошенном плаще.        — Люпен, ты арестован, — прохрипел он.       С кровати на него уставились три пары глаз. Пораженный увиденной картиной, Зенигата замер. Он вдруг забыл, чего надо делать, просто молча пялился на троицу в кровати.       Люпен и Дзиген опомнились первыми, они синхронно скользнули под кровать.       Фудзико тоже обалдела. Она сидела на кровати и соображала, а точно ли Зенигата пожаловал за Люпеном, или все-таки за ней, согласно ее весьма неточным сведениям. Все эти утята так выбили ее из колеи, что вместо того, чтобы действовать решительно и быстро, как ей это было свойственно, она только глупо улыбалась. Рука ее блуждала по постели и вдруг наткнулась на подушечку макуру. Сама не понимая, что делает, Фудзико схватила макуру и резко бросила ее прямо в лицо Зенигате. Неизвестно, что уж там вообразил инспектор, только он отбил несчастную подушку отточенным волейбольным ударом. Макура просвистела маленьким снарядом и врезалась в окно. Окно раскрылось. В момент пасса Фудзико одеяло сползло с нее, и теперь она предстала перед Зенигатой во всей своей обнаженной прелести. Зенигата вновь впал в ступор.       И тут Фудзико сообразила, что надо делать. Она глубоко вздохнула и издала пронзительный душераздирающий визг, которому позавидовала бы любая ирландская банши. Зенигату окончательно парализовало. Одновременно с воплем Фудзико, из-под кровати выметнулись две размытые тени. Когда надо, Люпен и Дзиген умели быть очень быстрыми. Подхватив на лету одежду, они двумя гибкими рыбками нырнули в открытое окно.        — Извращенец! Нахал! — меж тем продолжала голосить Фудзико. Она ухватила обеими рукам подушку, встала на колени, явив Зенигате уже абсолютно все свои потаенные красоты, и швырнула подушку в остолбеневшего инспектора. Мощный бросок вынес Зенигату в коридор. Фудзико вскочила с кровати и кинулась к окну. В прыжке сорвала болтавшуюся у окна полупрозрачную шторку. Натягивать комбинезон слишком долго, поэтому на улице она уже была одета в импровизированную тюлевую тунику. У дома, можно сказать под окном, стоял желтый Фиат. Дзиген, Люпен и Гоэмон уже были внутри и ждали Фудзико. Как только она заскочила на заднее сиденье, Фиат рванул с места.       Когда немного пришедший в себя Зенигата добрался до окна, Фиата уже и след простыл. Инспектор со страдальческим вздохом присел на кровать. В голове звенело, уши заложило, на затылке начинала пухнуть шишка. Он пребывал в неком отупении, словно его пыльным мешком по голове стукнули. Собственно, примерно так оно и было. Подушка мало чем отличалась от этого самого мешка. Вспомнив про подушку, Зенигата покосился на кровать, на которой сейчас сидел. Он представил, что тут творилось ночью, и вскочил. Нет, ну он всегда знал, что Люпен еще тот извращенец, но чтоб до такой степени… А вот на Дзигена он никогда бы не подумал, что тот охотник до подобных развлечений. Ну а Фудзико, от нее всего можно ожидать. Мысли инспектора навязчивым хороводом вертелись вокруг Фудзико. Нет, ну до чего же хороша, чертовка, Люпена можно понять, да и Дзигена тоже. Он бы и сам… Тут решительным усилием воли Зенигата пресек непотребные мысли. Хотелось выпить, лучше всего — сакэ, но полезней все же — воды. Голова и так после вчерашнего гудит, а тут еще эта женщина. Нет, ну какова, а? Мысли Зенигаты упорно сворачивали к Фудзико.       «И как это теперь развидеть», — вспомнил молодежную фразу инспектор. Похоже, что никак, придется отныне с этим жить.