Хроники университета

Лайя ощутила, как телефон филигранно приземлился на лицо, искажённое глубочайшим недоумением. «Срочно спасай!» — гласили чёрные буквы на голубом фоне. Первый шок улёгся, разбиваясь о твёрдость разума, словно лёгкие барашки волн, — крошатся о несокрушимую преграду. Глухой стон сорвался с пересохших губ, когда Бёрнелл, подхватив неверной рукой смартфон, быстро набрала подсказанное Т9 сообщение: От кого? Чего? Вики: Слава Создателю, ты не спишь! Лайя: Боже правый, Вики, почему не спишь ты?! Вики: Потому что я умираю в страшных муках выбора! Не могу понять, какое белье лучше — чёрное с корсетом или красное боди???? Лайя: … Вики: Ma cherie, это, между прочим, очень важный вопрос, когда ты замужем! Лайя: Люци прилетает сегодня? Вики: Ага, возвращается из Токио. Договорились там по бизнесу с кем-то очень крутым. Пофиг. У меня тут поважнее проблемы. Инвестировать в отношения тоже сложно. Так что? Глянь на скрины! Лайя: Оба комплекта на тебе будут смотреться шикарно. Вики: Дорогуша, я и без тебя это знаю! Но сразу два надеть не получится! Лайя: А разве есть разница какое, если твой муж сорвет с тебя всё в мгновение ока? Вики: Сразу видно, что о Римской Империи ты думаешь больше, чем о сегодняшнем дне! Весталка ты наша, знаешь ли, что в отношениях самое страшное — это рутина? Это тоже самое, что трещины, которые образуются на масляных полотнах при неправильном хранении. Если в браке не поддерживать параметры на нужном, «горячем», «страстном», «неожиданном» уровне, то даже самая прекрасная любовь превратится в бытовуху. Лайя: Я даже не думала о такой философичной стороне соития в браке… Вики: Если бы у нас в Люциком секс превратился в рутину, как чистка зубов и мытье посуды, то он бы нашел любовницу, а я, как и полагается порядочной даме, переспала бы с садовником. Лайя: Тогда лучше красное. Оно отлично подойдет к твоей новой помаде и маникюру. Вики: Вот это моя девочка! Прямо как легионер — на страже порядка! Только не на границах, а в отношениях. Всё, люблю, целую, желаю спокойной ночки! Лайя: Ты тоже не медли со сном, ведь у тебя завтра лекции с утра! Вики: Иди ты к черту! Умеешь испортить даже самый красивый момент! Злюка! Лайя: Встретимся у него в восемь утра! Вики: Ай, бл… к Миллер же. Ладно, мне нужно пару видосиков в Инстаграме для успокоения души. Мягко усмехнувшись, отложила телефон на прикроватный столик. Стук колёс мчащегося ночного поезда напоминал о нервно катящихся колёсиках чемодана, теряющегося в тёмной людской массе аэропорта. В связи с неблагоприятными погодными условиями мы вынуждены отменить рейс… Алло, Лале, отставить панику. У моего давнего знакомого есть частный самолёт. Я договорился. Его имя — Анхель Мора. Записывай адрес ангара… Испанский — похож на итальянский, но он кажется более стремительным, резким… Прошлое — чужие слова и свои мысли — накатило на уставшее сознание. Оно выпустило на свободу из мрака призраков, забыть которых Лайя не пыталась, но запирать на дневное время — не переставала. В конце концов, заколоченному в доме ужасов суждено бояться одному. И пускать живую душу в это царство кошмаров, отнюдь не мёртвых, она не намеревалась. В тишине коттеджа с тонкими стенами, громко звенела мысль: «Такова цена знания». Взглянув на чёрную полосу телефона на чёрном кубе прикроватной тумбочки, Лайя выдохнула усталость в одеяло и забылась неспокойным сном.

***

Серое небо простиралось над двухэтажными домами. Красные кирпичи потемнели от дождей, омывающих городок уже который день. Окна над витринами магазинчиков чернели старым деревом и наглухо закрытыми шторами. Лайя невольно провела взглядом вдоль линии плоских крыш. Её поражал контраст пепельного облака, куда более тёмного, чем остальные, с угольным парапетом. Вороны, собравшись на краю, оглушали утро субботы голодными воплями. «В Париже карканья невозможно услышать — его перекрывает гул машин и гомон человеческих голосов», — она проводила взглядом несколько пикапов и легковых машин времен Трумэна. Пальцы сомкнулись на лямках сумки. Красный фликер взметнулся и дрогнул, когда Лайя замерла, окликнутая спокойным голосом: — Мисс Бёрнелл, спешите на утренние пары? — А вы, Митч, на утренние операции? Невысокий, крепко сбитый мужчина в оранжевой болоньей куртке, сливающейся с кронами пылающих кленов, нагнал её без особых усилий. В одной руке он держал коричневый стаканчик из самой знаменитой кофейни провинции «Maple’s». Лайя отметила, что спокойный тёмно-зелёный оттенок глаз друга Софи гармонирует со свитером, проглядывающим из-под раскрытой молнии. — К сожалению… люди ломают конечности даже до наступления гололеда, — Митч отпил кофе, смотря на задумчивую улыбку Бёрнелл. — Как раз о любителях покалечиться, как там Софи? — Софи? В целом, она ни на что не жаловалась, но… — Бёрнелл, крепче сжав в руках чёрный чехол для ноутбука, вспомнила вчерашний день, глядя на радугу книг за оранжевым стеклом витрины. Престон исполняла роль человека, не обременённого проблемами, с мастерством актёра дешёвых мыльных опер. — … честно, Митч, я вижу, что она стала куда более рассеянной, чем обычно. Хирург с пронзительной точностью, выверено приподнял бровь, выражая наивысшую степень недоверия к столь категоричному заявлению. Обогнув с обоих флангов гуляющую парочку в одинаковых красных шарфах, врач и преподаватель остановились у пешеходного перехода. Зебра, «отреставрированная» несколько недель назад слоем новой краски, сияла кристальной белизной, режущей глаза на фоне асфальта, тёмного от дождя. Отпив кофе, он безэмоционально усмехнулся: — Боюсь, работы прибавится у всего отделения. Нас ждёт апокалипсис Престон, — однако беззлобная шутка сменилась неподдельным, дружеским участием. Лайя отметила его в потемневшем от волнения взгляде, брошенном на неё. — Вы знаете, что её расстроило? Предположения — не лучший ответ практикующему медицинскому специалисту. Однако, как неоднократно отмечали все её знакомые врачи, их профессия в целом напоминает гадательные практики, проводящиеся на твёрдом граните науки. Лайя, слегка качнув головой, первой раскрошила каблуком застывшую грязную лужу. Брызги взметнулись над плавающим в воде сором, испортили безупречную белизну зебры. — Миллер, как обычно, много работы, долгий карьерный застой… Вероятно, её неугомонный братец, перманентно добивающий сестру многомудрыми советами начинающего я-же-программиста в японской фирме о том, как нужно жить эту жизнь. Имя Паркера вызвало ту же реакцию, какую могло породить упоминание лидера демократов в рядах республиканцев, — всеобщий неодобрительных вздох, перекрывающий поток нелестных мнений. Несколько мгновений прошли в молчании, украшенном вдумчивым любованием последнего расцвета осени. Далее следовало медленное, мучительное умирание. Это беспокойство словно бы передалось и Митчу, — на тронутом медным загаром лице невысказанные мысли изобразили суровую озабоченность друга-врача. Лайя знала, что попросит. Она бы сделала всё, чтобы помочь и без просьб, однако лёгкая улыбка на миг нашла приют на пропитанных тёмной вишней губах. «Слава Богу, у неё есть такой добрый и верный друг!» — в груди защемило — да, однажды и я знала такую дружбу. — Мисс Бёрнелл, прошу, узнайте, что у неё стряслось. Я не останусь… — … не проинформированным, — добавила Лайя, твёрдым тоном и уверенным взглядом пресекая любую попытку мужчины превратить дело в сделку. — Обещаю. Митч уловил подтекст. Обозначил уважение и понимание кивком. Холодно-профессиональная улыбка, могущая на миг показаться тёплой, скрылась за зелёной крышечкой стаканчика. — Благодарю, мисс Бёрнелл…

***

В коридоре, по пути к кабинету декана Миллер, Лайя столкнулась с Аделаидой, которая умудрялась, набирая сообщение, поддерживать папки с документами и стаканчиком жижи из кофемата. Блуза с коричневыми полосами поверх бежевого хлопка натянулась до предела, когда преподаватель экономической, социальной и политической географии вздохом добавила к набранному сообщению «послать к Дейви Джонсу на дно». Её подруга подозревала, что в далёкое плавание был отправлен очередной ухажёр, выделившийся особой пустотой в черепной коробке. — Нет, я этот Инстаграм к чертям собачьим снесу! Пусть Вики хнычет из-за потери моих лайков сколько хочет, но у меня нервы, в отличие от кулака, не железные. Бесит посылать тех, кого хочется размазать по стене, — не оставив без внимания Бёрнелл, тихо пристроившуюся с левого фланга, Аделаида запихнула в карман широких льняных брюк проводник утреннего бешенства. Остудив его глотком остывшего кофе, она приподняла густую бровь в ответ на смеющийся взгляд. — Смешно тебе? Конечно, ведь тебе беспозвоночные со страусиными мозгами и яйц… кхм, не пишут. — Получила очередной поток интимного безобразия? — это было печальное, пусть и обёрнутое в восходяще-шутливый тон, утверждение. Стук плотных каблуков и армейской подошвы громоздким эхо пролёг вдоль пустого серого коридора. Слишком рано для студентов и большинства преподавателей, особенно в субботу. Смерив взглядом сначала собеседницу, а затем медленно переключив усталость на дальнее окно, запечатлевшее обожжённый осенью чёрный силуэт дерева, она лишь кивнула в безлюдье. — Ага, мужчины всегда были не то, чтобы очень возвышенными по отношению к женщинам, но сейчас многие из них спокойно дали выход своим первобытным хотелкам. А че, никто же не станет разыскивать «Пользователя тысяча пять» с пустотой вместо рожи на аватарке, — за глухим глотком последовала горькая усмешка. — И я хороша. Лучше бы, как ты, закаты там выкладывала или чем ты там профиль наполнила… — Вообще-то цветами, миссис Шерлок, — Лайя вспомнила те безликие фотографии, которые в её профиль выгружал абонент «Рене». — К сожалению, я поняла, что в наше время женщины, как и во всякий век, не могут вздохнуть спокойно, чтобы не вызвать эрекцию у представителей слабого к соблазнам пола, поэтому и стёрла всё, привлекающее внимание самцов обыкновенных. — Последовать твоему совету… что ль. Хрен знает, может, и польза будет. Иначе я раскрошу телефон или морду очередного ублюдка, — разбирающаяся в картах и умеющая ориентироваться на местности, Аделаида представляла бы опасность подобным кадрам, будь у неё техническая закалка Хотча. Однако, в отличие от безалаберного друга Лабеля, она мало смыслила в технологиях, больше в технике. Свой мотоцикл, Лайя знала, подруга довела до совершенства сама. — Ладно, пошли они дальше заниматься онанизмом. Меня другое волнует… Белый подоконник стал идеальной подставкой для кипы документов и чехла. До совещания оставалось достаточно времени, чтобы поговорить, не рискуя получить «по шее» от начальства. Лайя уперлась локтем в подоконник, рядом с длинной трещиной, пролегшей на любимом месте студентов, точно ущелье в снежных горах. Как и в случае с Митчем, повод для волнения носил имя: — Софи? — Ага, — Аделаида с грустью и безразличием посмотрела на чёрное перекошенное дерево. — Ты видела её вчера? Даже для Престон такое — уже чересчур. — Я думаю, её нервозность окончательно взяла верх. Возможно, братец надавил, или Миллер сказала что-то такое, о чем Софи не боится упомянуть ведь, сама понимаешь, тогда её гордость будет задета. — Жизнь у Престон — как бытовуха матроса. Блевотина и качка, — тёмный стаканчик скрыл половину лица; тёмный взгляд бурлил раздражением эмоций и плакал глубоким сочувствием. — Она одна — лаборант среди нас всех, преподавателей. Поди, сидит в своей каморке и сравнивает себя с каждой из нас, да тихо мучается от самосожжения ненавистью. Я не беру во внимание и то, что она младше, зарабатывает меньше, так ещё и с родителям живёт… В парадигме нашего времени — это клеймо. И, зная нашу Соф… Аделаида сомневалась в том, что надо продолжать. Лайя, очерчивая пальцем круг сережки, не настаивала. Цокот шпилек новой лаборантки профессора Цезаря — Новы исчез в противоположной стороне коридора. Там, где жили шумы. Здесь, где разлагалась тишина, гудел лишь ветер, гуляющий по ещё мокрому камню пола. — Она скорее всего уже на грани катастрофы. Нам нужно поговорить с ней… — Бёрнелл скользнула взглядом по чёрному стеклу телефона. Молчание. — … но не так, чтобы это выглядело навязчиво и настойчиво, а как бы случайно… естественно. — Ты же визу получила, да? — Аделаида — вдруг — вспыхнула энтузиазмом, отточившим её движение до резкости пиратской шпаги в руках опытного капитана. «Что-то она уже придумала», — Лайя обозначила улыбкой понимание и заблаговременное согласие. — Я ведь вчера сразу после того, как из Службы вышла написала. — Но ты вчера сразу после того, как вылезла из этой бюрократической помойки, не предложила нам обмыть твоё новое рождение в стране свободы, бургеров и дряблых орлов! — лихо подмигнув, преподаватель одним глотком осушила остатки густого осадка, склеившегося от приторного ванильного сиропа. — Так дела не делаются в демократических странах. Сегодня же назначай всеобщую попойку в клубе «Термитник». Никто не удивится, а уж там, после парочки стаканчиков текилы или абсента, она сам выложит всё как миленькая от одного тычка в нужную болевую точку. — М, почему ты до сих пор не работаешь в спецслужбах? С такими то навыками выуживать секреты, — Лайя бросила взгляд на циферблат «Breguet». Чёрная стрелка на волнообразной платине показывала на деление, угрожающее возгоранием недовольства на кричаще-ярких красных губах. — Упс, я побежала. Иначе мы будем омывать новоприобретенную визу моей кровью. Миллер свирепствует, когда опаздываем. Аделаида нехотя отделила заднюю часть тела от стены. Папки, всё в том же безупречном порядке, вновь оказались прижаты к груди, а телефон опять перекочевал из кармана в свободную руку. — Это вы с профессором Цезарем не работали. Он так распнет презрением, что ваша Миллер покажется милой такой кисейной барышней, только без бантиков, — несколько ударов по экрану как будто подтвердили безрадостное описание участи непунктуальных. — Ладно, полетела я… Кстати, увидишь Вики, предупреди, что я поставила лайк на её стори с домашними вафлями из ближайшего ресторанчика на завтрак А то она опять мне мозг выгрызет. — Обязательно попрошу её делать это как можно нежнее! — лёгкость сквозила в каждом слове, воздушном движении, шелковом шелесте хвойной зелени юбки, развивающейся вокруг стройных ног в телесного цвета чулках. Лайя ощутила облегчение. «Воистину, я не знала, как помочь Софи… Надо предупредить Мэй и Вики. Соберемся для генерального сражения с причиной стресса подруги. Хватит уповать на её силу, когда видно, как она ослабла от нескончаемой борьбы с собой…» — осадок пепла былых дней уже давно потух. Страдание больше не тлело под сердцем, медленно поджаривая его в огне воспоминаний, насквозь пропитанных горючим сожалением. Высохшее, оно, готовое к бальзамированию и вечному сну в холоде, было внезапно возвращено к жизни таким же потерянным человеком, как и она. Абонент «Рене» всё молчал. — «Работа. Ладно, отдам Хотчу ноутбук, пусть он там доколдует, чтобы я смогла спокойно преподнести Лабелю темы. А то ведь совсем перед юношей неловко… Он так радостно, добровольно, на конференцию идёт, а у меня всё ломается». Бёрнелл остановилась возле кабинета декана аккурат в тот момент, когда к нему с медленном, практически ленной размеренностью, приблизился профессор Бенедикт. Голубые глаза смотрели вдаль, а её заметили лишь после вежливого пожелания доброго утра. — Мисс Бёрнелл? Простите, я был погружён в свои мысли. — Призывали всех богов помочь нам на текущем совещании? — Лайя поправила на плече тяжелую сумку. Красный фликер нервно раскачивался на тонкой цепочке. — Вряд ли они бросят свой Олимп, чтобы помочь ничтожным смертным, — его усмешка была скорее усталой, чем ледяной, как у профессора Цезаря. — Хотя я брошу строить из себя грубияна и скажу, что у вас замечательная чёрная водолазка. — М, там были и мужские варианты? Хотите адрес назову? — Требую, мисс Бёрнелл… Их смех и взаимное, уважительное подтрунивание, ужалило гордость мужчины, у которого между работами студентов и документами была зажата коробка разноцветных макарун. Цезарь прошёл мимо, словно преддверие шторма, — никем не замеченный.

***

Лайе казалось, что она достаточно выросла после первого курса, когда, обливаясь холодным потом и потоком самоуничижительных мыслей, входила в аудиторию, зная, — скорее всего перепутала. Дежавю восторжествовало над усталостью, собравшийся свинцовой тяжестью в ногах. Всё же ей уже не двадцать шесть — подниматься с первого этажа на третий с прежним проворством не получалось. Однако лёгкость ошибки испанским сапогом сковывала каждый шаг наверх. «Если Хотч и не у профессора Цезаря, тогда я не только опоздаю на занятия, но и пойму, что впустую истоптала туфли, бегая с этажа на этаж в поисках потерянного времени. Ведь я, голова гипсовая, забыла взять у него номер телефона», — Бёрнелл толкнула дверь из полированного дерева без стука и особой надежды на успех. Лекционный зал вытягивался прямоугольником вверх, словно лестница с низкими ступеньками, каждая из которых была увенчана четырьмя партами. Поверхности, исписанные посланиями прошлых поколений выпускников, трещали от количества банок энергетиков, ланчбоксов, и канцелярии, не считая студентов, досыпавших последние минуты перед лекцией. Проницательная угроза голубых глаз призывала, если хотя бы не слушать, то делать прилежный вид весь час и ещё двадцать минут. Подобная суровость вырабатывается годами и опытом; самой Бёрнелл приходилось прибегать к уловкам, чтобы удерживать внимание студентов. Однако сейчас подобным она была полностью обделена. Последние зачастую принимали её за себе подобную, ведь в городок она переехала недавно, лица её запомнить никто не успел, а низкий рост и миниатюрная комплекция издали сбрасывали с её счётов несколько косточек лет. Отойдя в сторону кафедры, Лайя пропустила группу девушек во главе с каштановолосой дочерью провоста, которая, узнав преподавателя, поприветствовала её кивком и очаровательной улыбкой пухлых розовых губ. «Совсем, как у отца», — ответив на знак внимания встречным, Бёрнелл огляделась. Среди молодёжи она заприметила Рикса. Одетый в неизменную толстовку с символом университетской баскетбольной команды, он опирался рукой на парту рядом с высокой рыжеволосой девушкой. Тори, если ей не изменяла память… Рядом, покачивая в руках кислотную жестянку бодрительного, сидел Орвон, старающийся не пролить энергетик на чёрную рубашку. Все трое смеялись шутке. Только их стало двое, как только мимо прошествовала Паулина. Орвон, захлебнувшись в неслышных Бёрнелл словах, всё же испачкал явно к случаю выглаженный костюм своей неуклюжестью. Тори заохала, Рикс хлопнул себя по лбу, а дочь Кассия, мило хихикнув, протянула растерявшемуся молодому человеку маленькую упаковочку бумажных полотенец. «Словно вновь возвращаюсь в университет… Помню, как мы, измазавшись в краске, точно свиньи грязью, после друг у друга щёки оттирали. La folie de la jeunesse», — она взглянула на окно. Отражение её лица, словно тусклый скучный призрак, застыло на чёрной мрачности разветвлённого дерева. Одинокое, оно скреблось о стёкла. Но никто бы и не подумал открывать… — «Стоит поторопиться. Иначе через пятнадцать минут после начала занятий мои побегут обезьянничать во внутренний двор и кафетерий». Шелест юбки и удары шагов — белый шум в улье безудержной юности. — Рикс, добрый день… Тори, Орвон, — она улыбнулась каждому студенту, уставившемуся на неё, словно гробовщик на ожившего покойника. — Простите и не пугайтесь, я отвлекаю вас не по учёбе, но личному делу. — Хотча ищите, мисс Бёрнелл? — Остер понимающе кивнул на чехол для ноутбука в натуженной руке. — Этот оболтус сейчас будет на частных занятиях с ещё тремя болванами. Но я ему напишу. Мигом подлетит! — Ой, Боже правый, не стоит! Я ведь его беспокою непрестанными просьбами, а не он меня. Ещё больше обременять — некрасиво, — Лайя, как бы ей не хотелось просто сесть на неудобную деревянную скамью, не могла позволить простым желаниям взять верх над приличиями. — Я схожу сама, только скажите, куда… — Ничего, ему полезно походить. Растеряет жир и половину запаса идиотских шуток, — Рикс продемонстрировал уже отравленные сообщения и набор нечитаемых эмодзи в ответ. — Он, как пещерный человек, мисс Бёрнелл, может писать каракулями. — Коммуникация важна в любом её проявлении, — заметила Лайя, с благодарностью принимая предложение Тори сесть рядом. Она уже ощутила на коже горячее прикосновение нескольких любопытствующих взоров. Орвон, ворча, размазывал огромное пятно по черноте груди, как раз в области сердца. — Ага, только проявления её чего-то не помогают нормального поболтать… Его ворчание встретило шутливый протест Тори, которая, ткнув в друга фиолетовой ручкой, усмехнулась с дружеской беззлобностью: — Неуклюжесть — вот, что тебе мешает коммуницировать. Я же говорила, что разольешь, если так крутить будешь. — На успешность коммуникации влияет множество причин, Орвон, — Лайя расположила многострадальный ноутбук на коленях. Не нужно обладать проницательностью Сивиллы или Дельфийского Оракула, чтобы увидеть след, оставленный Амуром не только в области сердца, но и на лице. Оно искажено болью от полученной раны. И лекарства, о, его не знает никто. Могут лишь полагать, как излечить… Однако Бёрнелл овладели и радость, и печаль: настоящее чувство разжигает пламя, о которое может погреться душа отнюдь не каждого смертного, но ведь приносящий тепло огонь легко вспыхивает до пожара, стирающего в пепел и прах всё вокруг. Жизнь притупляется и погружается в беспробудную кому. Кажется, будто спишь с открытым ртом, из которого вырывается неслышный для окружающих вопль о помощи и помиловании… «Надеюсь, это всё же влюбленность… Любовь-страсть способа сжечь. А он так молод, и она… увы, на порядок выше его в этом мире, который стоит на иерархии, честолюбии и нерушимости этих границ», — созерцание перетекло в воспоминания, от которых она тут же отреклась. Не в присутствии детей думать о подобном. -… например, социальное положение говорящих, возраст, дефекты речи, владение языком общения и… Хотч сумел пройти незамеченным в шумном потоке занимающих свои места студентов. Важно запихнув руки в карманы коричневой кожанки, принадлежавшей явно его отцу, он расхохотался с дерзким мальчишеским запалом: — Мисс Бёрнелл, мы делим на двоих не только один технический вопрос, но и извилину. Отличную, между прочим, единственные со вкусом одетые люди в аудитории. Лайя согласно кивнула, тихо рассмеявшись. Сдержанность важна. Иначе студенты перестанут серьёзно относиться и примутся сочинять небылицы про неё и главного антагониста трудов греческих мыслителей, а не очередную причину невыполненного домашнего задания. — Оба в черных водолазках. Маленькие городки тесны, а мода не щадит никого. — Да-да, мисс Бёрнелл, это жертва моды и неудачного аборта, — Орвон прыснул, раздосадованный отнюдь не из-за того, что Хотч прервал поток научных излияний преподавателя. Однако заядлому байкеру и программисту подобная нападка была сродни укусу комара. Он отмахнулся одним предложением: — Посмотрите-ка, стал смелым, когда подошёл я. Зато, даю пинка под зад Риксу, как только одна дамочка, чье имя начинается на ту же букву, что у «Плутарха» и «Платона», проходила мимо, язык нашего Орва волочился по полу и собирал остатки обеда предыдущей группы. — Фу, грубияны и мужланы. И еще перед преподавателем, бессовестные, ругаетесь! — Тори дала хорошего подзатыльника обоим парням. И те поутихли. На радость Лайи, которая не представляла, как бы культурно подступиться, не измазавшись в грязи словесной перепалки, либо окончательно не потопив зачинщиков в созданном ими же болоте. — Спасибо, Тори. Но, чтобы впредь избегать подобного наказания за преступление словоблудия, рекомендую осторожнее шутить на деликатные для собеседника темы, — Бёрнелл одарила тёплой улыбкой довольную Тори, которая, похлопав гордо улыбающегося Рикса по плечу, юркнула обратно за парту. Ученики стали рассаживаться по местам. — Хотч, прошу, если вам не сложно… Её обдал лёгкий аромат фужера в миндале, завернутом в пропитанную амброй кожу, когда он склонился, протягивая руки к черному чехлу. Ноутбук немалым весом придавливал складки хвойно-зелёной юбки, скатывающейся с коленей мягкими волнами плотной материи. Столь же грубовато-гладкой, как и кожа рук Хотча, прикоснувшегося к ней на долю мгновения, которого хватило, чтобы в душе стороннего свидетеля сцены воспламенился до этого тлеющий яд. Цезарь скривил губы в тонкую полосу дикого раздражения, сдерживаемого заледеневшим за годы самоконтролем. Сидящие на первых рядах отличники поспешили спрятать головы в конспектах и книгах, надеясь, что наскоро возведенная фортификация защитит их от катапультного обстрела гневом. Однако целью была не невинная и хрупкая самооценка студентов, а слепленная, словно руками Праксителя, фигура Хотча, в коричневых брюках, чёрной водолазке и нелепо-огромной кожаной куртке. Сияющий самодовольством, он склонился над мисс Лайей Бёрнелл, словно флиртующий фавн, добравшийся до задумчивой нимфы. Цезарю хотелось, чтобы в этой версии истории козлоподобный испытал на себе участь обращения в тростник. . Тогда бы его и срезать было не жалко… Жаль, что обитал он не на его потоке. Бледные пальцы оправили лацкан чёрного пиджака, а вторая рука нырнула во внутренний карман. Однако вместо тонкого портсигара он вытащил телефон. Две минуты до начала чёртовой лекции. Каждое их мгновение тянулось, словно столетие для заточённой в Чистилище души. Цезарь хмыкнул, превращая ругательства в прерывистый неразборчивый звук. Хотч и Лайя встрепенувшись, как обличённые любовники, поспешили оправдать своё бегство и пуститься вниз по своеобразной лестнице. Однако тяжесть чёрного чехла отныне была отдана этому сопливому молодцу, который рвано поздоровался с известным всему университету профессором. Мисс Бёрнелл, прорвавшись сквозь хватающие её руки солнца, сверкнула колдовским мраком взгляда в его сторону. Приветствие растаяло в воздухе, разряженном хлопком закрывшейся деревянной двери. «О, добрый день, профессор Цезарь! Удачной Вам лекции!» О, какая потрясающая, тонкая насмешка! Тем более, она адресована той, кто безнадёжно испортила его настроение, которое он ночью и за утренним эспрессо собрал по осколкам вчерашних разбитых надежд. Референс — картина: он протягивает ей коробку сладких пирожных-макарун, она запальчиво благодарит, одаривая его цветочной свежестью аромата своего парфюма и дыхания. Затем вторая часть триптиха — совместный вечер в её доме или итальянском ресторане. Третья — излишне интимная для широкой публики. Однако вся идея осталась лишь эскизом на полотнах мечтаний, планов, редко становящихся полноценными произведениями действительности. Цезарь помнил, что он как-то прорычал заученный за годы материал студентам, которые сегодня пытались показать свою особо образцовую сторону — безмолвного зрителя, слишком напуганного, чтобы быть невнимательным. Он ещё как-то помнил, что забросил в кожаный портфель материалы, на которые падал липкий грязный жёлтый свет ламп и дымка холодного осеннего тепла. Затем, он мог сказать явно, перед взглядом мелькали увеличивающиеся и уменьшающиеся в масштабах коридоры; окна — арочные, прямоугольные, квадратные — проплывали сбоку бесцельно крутящейся плёнкой. Единственное звуковое сопровождение в этом немом кино ревнивого гнева — стук каблуков о камень пола. Он точно влетел в кабинет провоста, где Кассий, по своему обыкновению, обложившись конфетами с коньяком, решал бесконечные проблемы финансирования и нехватки преподавательского состава. Спокойствие водворилось в черепной коробке вместе со звуками лишь спустя чашку крепкого кофе с несколькими каплями бренди. — Ты мне не убивай хороших программистов, Отелло поседевший, ладно? — Кассий сам отпил успокаивающего зелья, сидя за своим заваленным всем чем только можно столом. — Мне для престижа университета не хватает выдающихся личностей, которые сделают Америку вновь великой своей жизнью, а не бесславной смертью от ревнивых нападок стариков. — Твоему университету даже Наполеон не помог бы, — Цезарь, остановив движение руки с чашкой кофе на полпути ко рту, приподнял платиновую бровь в раздражённом недовольстве. Осколок света, упав сквозь щелочку в плотных гардинах, мелькнул холодным бликом в его ледяных глазах. — К тому же, я — адекватный мужчина, а не романтический герой. — Пару минут назад ты корчил рожи именно такого, — Кассий указал на свою грудь, располосованную надвое фиолетовым галстуком. — Я тому свидетель. Давно, друг мой старинный, я тебя таким дураком не видел. Лет тридцать как. Вот в день твоей свадьбы с Роксаной ты вёл себя так же по-идиотски. Однако распалённый мрачным недовольством, он отмахнулся от слов друга, как от назойливой мухи: — Не напоминай мне о ней. Я не хотел этой свадьбы. — Зато бедную мисс Бёрнелл так захотел, что готов мне студентов отчислять без права возвращения к жизни? — не будучи избирательным в выражениях, его друг, тем не менее, глаголил истину, горькую, как этот бразильский кофе. Кассий потянулся затушить терпкость макарунами, которые Цезарь находил уже непригодными для подарка нравящейся ему особе. Несколько розовых десертов, похожих на разбухшие пуговицы, заместитель ректора поглотил за один раз. — С чего ты взял, что этот Хотч вообще имеет виды на француженку? Думаешь, они оба настолько театрально глупы, что стали бы флиртовать открыто, на глазах у студентов. — Видимо, сахар ударил в мозг и выбил его через твои уши, прямо в шредингер, раз ты так плохо меня слушал, и еще хуже — понимал, — голубые глаза коснулись названий факультетов на безвкусных картонных папках, запрятанных в винтажный шкаф, когда-то хранивший бесценные тома. — Я тебе говорил о том, что мисс Бёрнелл и этого полоумного образчика деградации могла столкнуть проблема с её ноутбуком. Не буду удивлен, если сопляк подрабатывает мастером на час, и она узнала о нем в одном из объявлений. Однако, как ты понимаешь, она вполне могла попасть под очарование его натуры посредственной копии Джеймс Дина. — Звучит даже как-то оскорбительно… для неё, — Кассий водил пальцем над пастельной палитрой сладостей, словно гадатель над масляными фигурами, сцепляющиимся в предсказание будущего на воде. Выбрав жёлтые, он поднял голову и скептически изогнул бровь. — Ты настолько плохого мнения о ней, что полагаешь, будто её привлечёт придурок с голливудской улыбкой и внешностью типичного хулигана из фильмов? — Женщинам всегда нравилась опасность. Пусть после они и страдают от её источника, но чем более он отличается от типичного скучного квирита, тем более им хочется ввязаться в фатальный бой, — Цезарь кое-как уместил чашечку между перемешавшихся бумаг и разбросанных блесток булавок. — Мне интересна личность Лайи, даже излишне, пожалуй. Однако я не прочь позволить себе слабость… Только, друг мой обветшалый, мне уже не двадцать, как ты верно подмечаешь каждую нашу встречу, и идеализацией рода людского я не страдаю с лет так десяти. Он переглянулся с Кассием, который вздёрнул брови в искреннем недоумении, подслащённом фиолетовым пирожным. Белая чашка с пошлой Эйфелевой башней на фоне красных поцелуев — трофей из поездки в Париж — коснулась экрана компьютера. — Ты это к чему сейчас триадой загремел? Цезарь хрипло усмехнулся, сметая с лица остатки ревнивой тревоги. Пальцы, темнее, чем у скульптуры прославленного полководца, но не менее искусно высеченные, стряхнули пыль с чёрной водолазки. — К тому, что я пролистал её аккаунты в социальных сетях. И, признаться, более пустых и наглядно неприглядных страниц мне давно не доводилось видеть… Лабель услышал примерно такую же информацию от Паулины, которая, пока профессор Вики о чём-то оживлённо перешептывалась с профессором Мэй-сан, воодушевленно тараторила о находках, которыми её снабдила Амала. Сплетница, знающая всё обо всех, даже раньше самих жертв её несдержанного языка. Сама цель неугомонного Амура, лично недоумевала, как простая просьба «подсказать инстаграм мисс Лайи Бёрнелл» оказалась сокрушительным ударом, проломившим плотину молчания дочери господина Кассия. Поправив серый шерстяной жилет, Лабель устало зачесал волосы пятерней, пытаясь согнать остатки ночных размышлений. Словно мародёр, потерявший сон за расхищением захоронений, он привнёс с собой в свет дня липкую паутину сумрачных кошмаров, преступлений… Каковыми он считал своё неуемное любопытство и желание заглянуть в замочную скважину жизни женщины, по-восточному загадочной, по-французски изящной. Ради подобного он, как и рыцарь, был готов совершить великий поступок во имя дамы сердца. Пусть для этого и придётся запятнать своё собственное грязью сплетен. Оттого, стараясь сохранить относительно нейтральное выражение лица, он, скрывая зевок за протяжным «ох», смотрел на блестящие кольца профессора Вики. Она что-то показывала преподавателю из Японии на телефоне, а та, оставаясь спокойнее постящегося монаха, объясняла той что-то на пальцах. Буквально. И Паулина повторяла за Мэй-сан, только более эмоционально и менее тихо. — И, в общем, у неё в профиле одни цветы! Вообще ничего, кроме фотографий различных цветов на фоне неба Абу-Даби! Получается, она в Эмиратах была? Там нет ни одной фоточки из Франции. Только пару тройку кадров… с розами на фоне города Амбуаз! А ведь она, вроде, в Париже жила! Ни одной картиночки с Эйфелевой башней, Лувром там, или Елисейскими полями… — По Елисейским полям после смерти будут гулять тени несчастных, которых клеймят клишированными мыслями, — Лабель посмотрел на нахмурившуюся Паулину с усталым недовольством, сделавшим его глаза на несколько тонов светлее. Совсем как у отца. — Паули, это для тебя и меня — Эйфелева башня и Лувр составляют Париж. Живущие там видят это так же часто, как мы статую мэра в сквере и торговый ряд по дороге в университет. Может кому-то из другой страны подобный пейзаж покажется даже романтичным, но для нас он — лютая обыденность. Ты ведь не фотографируешь статую мэра, просто потому, что мы живем в этом городке? Паулина закатила глаза — невыносимо слушать настолько глупые речи, но другу можно простить поток бессознательного бреда. Она мягко поправила коричневый пояс на пиджаке цвета зелёного чая, не забыв разгладить складки короткой белой юбки. Лишь только утолив жажду нагрубить заверениями в том, что Лабелю всё равно уже ничего не поможет, она милостиво разъяснила ему абсурдность его мысли: — Ты сравниваешь палку с тараном, Лаб. Ещё бы сказал, что наш универ и Сорбонна — вполне себе похожи, ведь оба — учебные заведения. Поверь, сколько бы французы не строили надменные лица, они вполне гордятся своими башнями и музеями. В мире их знают не только за гамбургеры, статую Свободы, и цирк с участием будущих президентов. Я выборы имею ввиду. Она несильно щелкнула зазевавшегося товарища по носу. — Дурак. Разумеется, профессор опубликовала бы фотографии с друзьями. Вид из окна… Думаешь, она живет на отшибе города? С ручкой «Parker», часами «Breguet» и шарфом от «Chanel»? — теперь дочь провоста, пародируя Мэй-сан, принялась загибать пальцы. — Либо она сама сказочно богата, либо у неё есть кавалер с тугим кошельком и именем, слишком публичным, чтобы фоточки с ним разлетелись по её страничкам в сети. А вот это было низко… Слова ударили по сплетению разумных мыслей и романтичных фантазий, вызвав удушье возмущением, ещё не принявшим форму разборчивых звуков. Латынь пожрала английский, а тот запятнал древний язык римлян, как их собственная кровь, пролитая германскими племенами в Тевтобургском лесу. Лабель поднял палец в знак протеста, который не был принят к сведению. Паулина отмахнулась от его зарождающегося недовольства с видом учёного, вынужденного снизойти до обывателя: — Лаб, ты сейчас серьёзно собрался со мной спорить? Веришь, что профессора, получающие в год, в лучшем случае, тысяч пятьдесят, могут позволить себе часы за сорок тысяч? И ручку за пять? Хорошо, платок обошелся бы в каких-то жалких пятьсот долларов. Жалких, в сравнении с перечисленным. И это я ещё не намекаю на то, что мисс Бёрнелл одна снимает двухэтажный дом с садом! Думаешь, это стоит одну тысячу в месяц? — она уперла острые локти в столешницу, положив подбородок на переплетенные пальцы. Искусственный белый свет мелькал крошками бликов на её новом маникюре, кричащем ярко-салатовым цветом. — Она вполне в состоянии сама заработать себе на материальные радости бытия, без помощи каких-то таинственных покровителей, — Лабель сказал это с резкостью, направленной скорее на его ощетинившуюся, словно копейщики фаланги Александра Македонского, ревность, готовую идти в смертный бой на разум. Последний соглашался с прагматичными доводами Паулины, подтверждавшей мысли его ночного бдения. — Почему успешную женщину обязательно надо обвинить в связях с каким-то богатым мужчиной? Паулина, перекинув ногу на ногу, задела острым носком сапога парту и его серые брюки. Лабель содрогнулся, словно от удара молнии, ощущая твёрдость коричневой кожи, приставленной к его кости, точно остриё кинжала. Однако прежде, чем окончательно убить в душе друга остатки его вчерашнего довольства, она скептицизмом в глазах обрекла его на мучения в ожидании заранее известного приговора: — Я вроде бы не осуждаю, а просто констатирую факт. Успешные мужчины тоже дают взятки другим успешным мужчинам, и ничего, мы все принимаем это как данность. В отношениях действует то же правило — получая, отдавай, — уголки розовых губ дрогнули, как будто эта истина горчила на языке отвращением к текущему положению дел. — Лаб, посмотри на профессора Вики… Он понимал подтон послания, заключённого в образе высокой роскошной блондинки. Её тронутая солнцем Лазурного берега кожа мягко гармонировала с чёрной майкой и длинной юбкой в пол, колышущейся от каждого движения полных, точно полумесяцы, бёдер. Хрупкая Мэй-сан поднимала голову, чтобы заглянуть в глаза подруги, которая увлечённо водила руками в воздухе, будто бы добавляя смысла сказанному одной ей ведомым колдовством. -… сегодня она в костюме от «Prada». Думаешь, на зарплату от университета она купила такой комплект? Тысяч пять-шесть, кажется, составит. — Мы ведём себя, как законченные провинциалы, — голос Лабеля упал до едва различимого отвращения к себе. Подобная прозаичность — невыносима для мечтательно-нежной души юноши. — А разве мы ими не являемся? — Паулина с сочувствием поглядела на опущенную черноволосую голову. Вуаль серебристого сумрака дождя укрыла его смоляные локоны, осыпав их блестящей пылью, точно пеплом. — Какие есть, такие есть. Возвращаясь к теме, у Мэй-сан тоже наряд от известного японского дизайнера. Однако она и не скрывает того, что у неё очень богатые родители. У профессора Вики — муж владеет бизнесом здесь. Зато, если ты не заметил, у профессора Аделаиды нет дорогих вещей и мотоцикл её отнюдь не новый, так как ни мужа, ни кавалера, обременённого счетами в банках Goldman Sachs у неё нет. Можно сделать соответствующие выводы… Ему хотелось провалиться сквозь пространство и время в тот день, когда он открыл для себя лишающую рассудка улыбку мисс Бёрнелл, одарившей его мягкостью понимающего взгляда: «Вам нужно ещё немного времени, чтобы закончить задание? Лабель…» Лайя думала о нём и многострадальных темах для конференции. Хотч обещал отдать ноутбук завтра. «Значит, тогда же распечатаю нужное в библиотеке и отдам Лабелю. Бедный уже извелся. Он явно серьезно относится к учёбе», — не менее, чем она к своему поручению. После лекции, на которую она успела прибежать раньше, чем её почуявшие свободу студенты разбежаться, подруги встретились возле старого кофемата. Сумрачный оранжевый и кислотно-жёлтый мерцали в темном коридорчике. Склонившись над вендерным аппаратом, словно пришедшие издали над святыней, подруги наблюдали за тем, как блестящая коричневая жижа падала в оранжевый стаканчик. Тихое жужжание смешивалось с утробным урчанием и терпким ароматом кофеина. Лайя, прижав покрепче работы студентов к груди, первой согнала мгновение трепетной тишины, боящейся громких звуков: — Значит, договорились? Сегодня в восемь? Аделаида, припирая локтем огромный железный прямоугольник машины, утвердительно хмыкнула, поигрывая чёрным портмоне с белым черепом, венчающим скрещенные кости. — Нормально. Соф вряд ли захочет там оставаться допоздна. Да и, если честно, дебилы мигрируют в «Термитник» как раз после двенадцати. А мы ведь не напиваться идём. — Говори за себя, дорогая, а я вот планирую прикончить парочку коктейльчиков, — Вики приподняла брови и тон, что резко упал до серьёзного утверждения: — И ту тварь, которая портит жизнь нашей Софи. Серьёзно, я сама с её братцем переговорю, если придётся. Разве можно так немилосердно давить на собственную сестру? — Семья — это вообще инструмент общества, которым то уничтожает всё уникальное в личности, стараясь подстроить нового члена под параметры, приемлемые для предыдущих поколений, — Мэй застыла, словно фарфоровая фигурка, не мигая смотря на мигающий жёлтый огонёк, подсвечивающий выбор — латте с ванилью. — Клан Паркеров просмотрел момент, когда Софи, формируясь, принялась развивать в себе неприемлемые ими качества — спокойствие, рассудительность и скрытность. Однако, поздно заметив изменения, они постарались выкорчевать голыми руками дерево, пустившее корни слишком глубоко. Оттого они повредили само дерево и собственные руки. Молчание вновь выбралось из укрытия, словно паучок, но Вики, не терпящим подобного тоном, смела его обратно в тёмный угол у окна в серый мир дождливой субботы. — Всегда удивляюсь, милая, как ты умудряешься так непринужденно насыщать свою речь аллегориями и метафорами. — Года практики и сотни прочитанного. В конце концов, моя семья — не менее требовательна, чем у Софи, — Мей, скрывая удовольствие от комплимента, сделала вид, что ей нужно зачем-то свериться со временем. Приподняв рукав блузки, отделанной под росписи на китайском фарфоре, она улыбнулась с мягким удовольствием. — Конец рабочего дня — единственный гость, которого всегда приятно встретить. Аделаида согласно кивнула, откусив от шоколадного батончика едва ли не половину. — Ага, особенно после того, как студенты в очередной раз доказали, что без Интернета они бы жили, как беспомощные щенки в пустыне. Плохо и недолго. — Вижу, Мей у нас не единственный мастер изящного слога, — Лайя устало усмехнулась, вспоминая, как паниковали её ребята, когда нужно было защищать анализ прочитанного. Нагнувшись, достала из отверстия оранжевый стаканчик. Взгляды девушек были направлены на этот кусочек яркости на фоне черноты одежды и серости стен. — Я полагаю, что мы даже не подозреваем, через какие тернии приходится продираться Софи, пытающейся выглядеть, как тот, кто ведёт на казнь, а не тот, которого ведут. Главное быть невероятно деликатными и не задеть её гордость! — Именно поэтому ты и позовёшь её на этот шабаш, Лай, — Аделаида указала батончиком в грудь Лайи, словно дающий указания царь, протянувший свой жезл. — Так как ты у нас якобы главная виновница этой попойки, да и работаете на одном факультете. Скажешь ей, мол, решила обмыть получение визы, отказы не принимаются. — Мудро. Звучит, как достойный повод, а не предлог для освобождения необузданных страстей в питейном заведении, — Мей утащила из пачки чипсов, которые держала Вики, одну и медленно отправила желтый кусочек в рот. — С крабом? — Тем самым. Обожаю. Особенно с вином, — Уокер с удовольствием захрустела целой жменей «Lay’s». — Тьфу, не подозревала, что ты извращенка, — Аделаида вторым укусом прикончила свой шоколадный батончик. — М-м-м, тебе показать белье, которое мы с Лайей вчера ночью выбрали? — игриво поиграв бровями, она протянула подруге чипсину. — Боюсь, твой муж ревновать начнёт, — профессор географии, не медля, подхватила жаренный картофель под тихий смех попивающий кофе Лайи и берущий вторую порцию угощения Мей. Воистину, дружба с девочками стала её светом в этом тщательно спланированном путешествии… Бёрнелл застала Софи, несущей папки к кабинету «проматери крокодилов», как прозвали декана студенты. Её голубой свитер был таким же мрачным и бесцветным, как тянущийся вглубь здания коридор, напоминающий толстую кишку. Оранжевые брюки выцвели и измялись, а рубашка так и норовила полностью показаться из-под окрашенной шерсти. Стянутые в тугие косички волосы грустно покачивались при каждом шаге. Однако лицо, наполовину скрытое неровной чёлкой, выражало смутную радость мечтателя, которому удалось забиться вглубь своего внутреннего мирка. «Помню, как я так же ходила по коридорам, пока не сбила профессора по истории искусства средневековой Франции. Вот после этого я приняла за правило мечтать стоя», — Лайя сделала шаг вперед, предупреждая дальнейшие события. Софи практически столкнулась с дверью лишь потому, что голос подруги помешал ей выполнить действие до отдающего болью и унижением конца. — Софи, дверь! — Ой, мать моя! Опять бы Миллер развеселила! — остановившись у самого входа в «логово проматери крокодилов», жертва сговора повернулась к подошедшей Лайе. Щёки Престон заполыхали румянцем. — Она уже говорит, что определяет меня потому, что я единственная из всех стучу головой, а не рукой. — Повод почувствовать себя особенной героиней романа, — Лайя осторожно поправила свою сумку с красным фликером на плече. Ей не составило труда отыскать на лице коллеги следы, что оставляет прерывистый сон и изнурительная работа. — Я хотела тебе сказать… Сегодня в восемь жду тебя в «Термитнике». Решила, что обмыть визу — не так себе, а вполне достойный повод собраться вместе. Стаканчик абсента или бокал вина после работы убивают только не переносящих алкоголь. Остатки радости встречи тут же размыла горечь того, кто не знает, как отказать. Заметить такое — несложно. Лайя тут же приготовилась отражать слабую атаку Престон. — Я просто… думала посидеть, над планами поработать. Вряд ли успею переодеться, накраситься там… — Учебные планы? В субботу вечером? Это Миллер наказала сделать? — Да, ей не понравились мои. Бёрнелл безапелляционно потребовала показать ей документы. Она успела разобраться в видах этой бумажной волокиты, необходимой для бесперебойного функционирования преподавателей и студентов. «Однако… не совсем неправа Миллер. Они действительно составлены ужасно. Я вообще в среду работаю с двух, что же тут делает лекция в девять утра?» — она подозревала, что Софи просто перепутала «Бёрнелл» и «Беккер», профессора испанской литературы. Шелест страниц лёг в сознании шёпотом недовольства главы факультета. — «Я не спешу винить нашу Соф. Когда у человека проблемы, он становится слеп к самому себе. Что уже говорить о других? Работе, тем более». — Я могу тебе помочь. Вместе ведь быстрее справимся. Я буду очень огорчена, если тебя не будет, и девочки тоже… Это уже тогда не совсем то… — мягкая улыбка Лайи растопила неуверенность во взгляде Софи. Однако та вспыхнула после, спустя несколько часов в «Термитнике», после того, как Лу подала им вторую порцию коктейлев. — Я так больше не могу! — воскликнула Престон, готовясь излить душу. В этот момент телефон как раз загорелся — пришло сообщение от абонента «Рене».