лента в волосах

Обернуться бы лентой в чужих волосах,

Плыть к тебе до рассвета, не ведая страх,

Шелком в руки родные опуститься легко —

Вспоминай мое имя, прикасайся рукой.

Жилистые руки оборачивают рваные стебли нитью, на выходе получая букет из сочащихся эфиром трав. Натекший из-под корней волос пот утирается запястьем. Еще один отсортированный пучок вешается к остальным под небольшой навес, образуя звучащую во все стороны полифонию ароматов. Глаза мечутся по кривящимся от старости полкам, кренящимся по их подобию банкам. В один момент они точно не выдержат, но из-за всей рутины никак не получается взяться за инструменты, с трудом выменянные у деревенских мужичков с полвека назад. Остатки старых трав, прилично израсходованные за бьющую холодами зиму, покоятся на самом дне каждой ёмкости. Взгляд проходит лишь мимо одной банки, стараясь не цепляться за неё с особым усердием: запертые в неволе шелкопряды оседали друг на друга умирающим скопом. Чанбин потягивается и выходит наружу. Стая воронов лавирует громким карканьем над головой, шурша падающими к ногам листьями. Заплетающаяся меж столбцов деревьев строчка шагов заставляет навострить уши. Слишком поздно для деревни, слишком близко к нему. Босые ступни огибают угол его домишка, являют полностью нагое тело, помеченное отроческой долговязостью. Сотканные ветром сущности играются с доходящими до поясницы волосами. Со успевает лишь приподнять бровь, прежде чем абсурдная картина расцветает живостью. — Ты мой гребешок забрал. Верни, пожалуйста. — Кого? Мне чужое ни к чему, своё-то девать некуда. — Я видел, как ты у реки в корзину травы складывал. — Было дело. — Может, нечаянно положил. Посмотри, прошу тебя. Он мне дорог очень. — Я уже все травы выложил, ничего там не было. Под напором искрящих мольбой глаз Чанбин сдаётся. Дверь остаётся приоткрытой, в противовес этому слух накаляется еще пуще прежнего на случай опасности. В корзине лежит только давно ставший вторым дном фолиант, что поначалу таскался с собой для чтения во время перерывов. Вздохнув, он приподнимает тяжелый страничный переплет с оставленными растениями неровными полосами на пыли. Найденное под ним разбивает оставшуюся крупицу сомнений. — Держи, русалёнок. Не знаю, как так вышло, но прошу прощения. — Укрепленный смолой рыбий позвоночник с выпирающими костями передается в ладонь застывшего на месте мальчишки. — Как ты узнал? — Он немного пятится назад, стопой разрывая наросты сорняков. — Ну, знаешь, тут тяжело не понять. — Чанбин оглядывает незваного гостя с головы до пят и кивает первым делом на возвращенную вещицу. — Люди таким не пользуются. А ещё не ходят в чем мать родила, приоделся б хоть. Незнакомец обрисовывается мелом, бледнея на глазах. Непрошеное чувство превосходства перед существом растекается по груди. Он в своей стихии, в отличие от другого. — Можешь не бояться. Пока ко мне с добром, я отвечаю тем же. В ответ смиренно, но с толикой напряжения кивают. — Ты тоже не человек? Мне рассказывали, что люди обычно пугаются нас. А ты нет. — Не совсем, но это не так важно. — Пропитанный потом затылок почесывается. — Хочешь, угощу тебя отваром? Должен был закипеть как раз. — Давай. — Парнишка неуклюже семенит следом. — Может, у тебя найдется одежда для меня? А то в деревне страшно воровать, как старшие делают. — С моего плеча тебе великовата будет, не думаешь? — Чанбин усмехается коротко. Едва достающий до груди юнец утонет тотчас в его объемных рубахах. — А если так? Со, обернувшись, отшатывается сразу же, к приминающимся под тяжестью тела висящим травам. Перед ним стоял уже вовсе не подросток: долговязость переросла в царское изящество, миловидные черты вытянулись и растеряли детскую отечность. Улыбка была игривой, но уже таящей в себе едва видимую опасность, что не выжечь из их вида никаким тавром. — Все время забываю, что вы так умеете. — Лицо окунается в ладони, но глаза не закрываются, чтобы не пропустить чужие движения ненароком. — Так в этом был твой план? Притвориться ребёнком и пробраться ко мне в дом? Я поверил, поздравляю. Дальше что? — Погоди, ты не так понял. Люди не кинутся сразу на ребенка, но вот если во взрослом увидят нечисть — тут же среагируют. Это наша защита. — И оружие. Чанбин, несмотря на зародившееся недоверие, разливает по чашкам напиток. Клубами поднимающийся пар греет лицо. Но не больше, чем ритуальный нож, спрятанный в самодельных ножнах. Это его территория, и коли есть гости, нужно встречать их со всем почётом и радушием. Переодевшийся в белую, цветами обшитую соседом-домовым блузу, незнакомец повязывал ленту в волосах. Она вторгалась алыми вплетениями в угольные пряди, лоснилась меж пальцев перламутровым атласом, топя все благие намерения в зародыше. — Как тебя зовут-то, русалёнок? — Хёнджин.

🌺

Хёнджин не растворяется бабочкой-однодневкой среди липнущей к рукам паутины одинаковых дней. Он приходит на следующий день, находя дорогу даже сквозь обновленный морок защиты. Со косится на лежащий у печи розмариновый мешочек, отчего-то не упёкший и теперь от гостей. Речное дитя упрашивает взять его с собой куда бы то ни было, лишь бы не умирать со скуки, слушая сплетни старых русалок о каждом раке и щуке даже на суше. Чанбин в ответ жмет плечами и пихает ручки корзины в нежные, покрытые водными морщинками пальцы. — Ягоды соберёшь, поедим чуть позже. — А ты что делать будешь? — Защиту. — Какую? — Хёнджин аккуратно сдувает севшую на нос стрекозу. — Скоро солнцестояние, люди наверняка пойдут в лес. Обереги не позволят пройти с дурными намерениями. — Так ты хозяин леса? — Не угадал. Хван удивлённо приподнимает брови, когда ветви перед ними услужливо расступаются. Ветер меняет направление под их шаг, рассекая в стороны успевшую прилично вырасти траву. Колосья с разбегу влетали в объятия друг друга, зелёным морем смыкаясь за их спинами. Бодрая походка через час, наконец, приводит их к границе. Пейзаж не меняется сквозь года: за холмом к небу вьётся дым от печей, задорные детские визги и шум рынка слышны даже на расстоянии. Божья коровка, цепляясь за холщовую ткань, останавливается на плече. Чанбин поддевает ее ладонью и переносит на опавшие вниз листья березы. Речное дитя аккуратно выходит из тени соседнего дерева, сверкая салатовым соком на босых пятках. Его осторожный интерес Со ловит украдкой. Хёнджин дальше не идёт, знает: днём соваться в деревню глупее всего, её обитатели друг друга знают и опасность собаками учуют за версту. Руки вырезают на камнях символы, слабо пляшущими в глазах огоньками закрепляя двустороннюю сделку. Любопытство обкрадывающего кусты парня чувствуется даже со спины, не даёт сосредоточиться на привычном деле. Чанбин прикрывает веки, отсекая себя от всего мира и переливая силу к кончикам пальцев. Кровь, сочащаяся из истыканных тонкими иглами подушечек, каплями сгорает на каждой руне. — Этого хватит на весь лес? — Хван с сомнением косится на невзрачную кучку камней. — С лихвой. Много собрал? Хёнджин, позабывший в какой-то момент о своих обязанностях, неловко задвигает корзинку за себя. На дне было совсем немного еще юных ягод, даже на одного с трудом хватит. Со опускается на колени рядом, с вымученной годами скоростью принимаясь общипывать землянику. Двумя парами рук и отсутствием отвлекающих факторов плетёнка заполняется много быстрее, через час и один переход вглубь леса пестря яркими красками. Чанбин едва улыбается чужому ритму шагов: они то мечтательно замедляются, то нагоняют, почти ударяя коленями по полной корзинке. В какой-то момент он все же оборачивается, чтобы увидеть эту картину воочию — Хёнджин протягивал руку к пауку, доселе спускавшемуся вниз на своей липкой нити. С сомнением ступив на чужую ладонь, он пугливо поднимается обратно, перебирая лапами-веточками по листьям. Хвану всё будто бы в новинку, словно весь мир до этого дня был заперт за мутными зеркалами.

🌺

Чанбин оставляет дверь приоткрытой на утро. Новая компания, спустя многие годы общения лишь с осточертело гундящими духами, оживляла что-то внутри. Хёнджин, самозабвенно уминавший сладкую чернику с самым детским счастьем в глазах, был неизведанной, несмотря на давнее знакомство с некоторыми его сестрами, диковинкой. Банка с пополненными запасами мяты ставится обратно на полку, ловко умещаясь между календулой и зверобоем. Под стеклом одиноко скрёбся пушистыми лапами шелкопряд, оставляя за собой крылатое поле. Со невидяще пялится на мешанину белых оттенков, запертых внутри не его руками, пока стрибожьи помощники не встречают гостя ударом двери о истончавшие доски дома. Бабочки за спиной в ответ на хванов голос начинают ласково трепетать. Мысли о спокойном пребывании в прохладе родных балок разбиваются о руки, тащившие его к реке. В неожидании не удосужившись позавтракать, Со успевает лишь сложить в лукошко испечённый ночью пирог. Грустящая у кромки воды ива радушно принимает гостей, укрывает от мавьих глаз и солнечных лучей понурыми ветвями. В груди таится спокойный прибой, когда Хёнджин осыпающимися с подбородка крошками хвалит его стряпню. Обёрнутые двумя слоями теста ягоды таяли во рту, а травяной чай из медной фляжки вымывал остатки вкуса, заменяя сладкой пряностью. Закончив с едой, Хван без обиняков устраивает голову на чужих коленях. Дажбог, отыскав их пристанище среди прогалов в ветвях, играл с длинными волосами, бликуя лучами и окрашивая огнем переплетения красного атласа. И речное дитя игралось в ответ: ладони тянулись вверх, пальцами сооружая причудливые тени. Чанбин в одной из этих теней прячет свою улыбку. — Может, ты кикимора? — А похож? — Чанбин, не скрываясь, хохочет. Хёнджин, для вида насупившись, сползает с трясущихся колен. — Ты мне скажи. Я их не видел, не знаю. — Могу показать. — Прямо сейчас? — Нет, они ближе к ночи только просыпаются. А будить их — себе дороже. — Хорошо. А кто ты? — Не скажу. Мне нравится, как ты пытаешься отгадать. Хван несильно бьёт по плечу, а потом ложится обратно, как ни в чем не бывало. Он развязывает конец ленты, ловкими движениями распуская разволновавшиеся пряди. Они струятся по бёдрам, накрывают бегающих рядом муравьев сплошной завесой. Чанбинова пятерня проходится по чернявым барашкам на опустевшей разом голове. — Поможешь? — Я не умею косы плести. — Можешь что угодно сделать. — Встать надо тогда. — Нет, не хочу. — Ну, на нет и суда нет. Дневной сон приходит незаметно. Ива припадает к земле еще ниже, склоняет бурелом из веточек-хлыстов, опутывая непроглядным коконом от шепота русалок-сплетниц. Они передают одна другой весть о том, что их младшенький повёлся с ведьмой, и охают в унисон, тряся покрытыми водорослями прядями. Когда за кромками деревьев виднеются светлячки масляных ламп, водяницы с дурашливыми визгами уносятся с берега, с разбега ныряя под крыло матушки-реки. Со суматошно будит исправно лежащего на бёдрах парня, планируя убраться подальше до того, как цветочное поле займут. Хёнджин, выглянув из укрытия, бьёт под дых украденным из ламп огнем азартного любопытства. И Чанбин уже знает. — Давай посмотрим? Интересно же! — Это опасно. — А мы осторожно. — Нет. И не смотри на меня так. — Мне совсем скоро нужно будет вернуться обратно. Я хочу узнать как можно больше о мире, пойми же. Что-то внутри ломается, когда Хёнджин так вскользь бросает обернутый уговорами камень. Чанбин всегда знал. Но почему-то позволил себе думать, что их знакомство продлится чуть дольше треклятой вшивой недели. Какие-то рычаги проворачивались вне его желания, с каждой секундой всё дальше заводя в незнакомые дебри. Съеденное мхом сердце будто, наконец, нашло свою южную сторону, помеченную красной лентой в волосах. И терять теперь не хотело. — Иди. Скажешь, что из соседней деревни, они поверят. — А ты? — А мне нельзя. — Да будет тебе, давай повеселимся. — Русалёнок, я не могу уступить тебе и в этом. Ничего путного не выйдет. Иди, я здесь подожду. — Я ненадолго. Одним глазком посмотрю. Со наскоро заплетает чужие волосы в хлипкий пучок, не успевая прожить в ощущении струящегося шелка даже минуту. Хёнджин, следуя указаниям, огибает берег и выходит к людям, босые ступни с каждым шагом разгоняют уверенность. Всё ведьминское нутро поджимается, ожидая удар и готовясь выбросить всю силу. Но ничего не происходит. Ведьма глазами сидящего на ветке ворона видит веселье, с которым речное дитя водит хоровод с облачёнными в цветастые платья девицами. Его улыбка светит ярче любого светила, когда на голову короной водружают пышный венок из полевых цветов. Даже закрывая глаза, Чанбин знает: новообращённых тянет к людям сильнее всего. Непреложная истина, написанная языком крови для всей нечисти. На ведьминском языке же выжгут знамения его тяги к русалке с одинокой родинкой чуть выше румяной персиками щеки. Голову кружит в карусели, заточенной в глаза-бусинки уставшей от странного союза птицы. Пепелище от старых костров возобновляется в новый и горит данным человеку обещанием Хёнджина повеселиться ещё. И чувство покинутости не расползается в груди, оно затыкается еще на полуслове сплошным кольцом, по которому чаровник ходит из раза в раз. — Знаешь, они такие странные. Так на нас похожи, но другие. И не боятся. — Попрощавшись с деревенскими, он сразу же ныряет под покров их временной обители. — Это пока. — Вы все говорите опасаться, но ведь все в порядке. Я правда не понимаю. — Наша природа отличается. Ты не поймешь, пока на себе не ощутишь. Не ищи беды, оно того не стоит. Чанбин ведет плечом. Ему откровенно не нравится эта тема, она пылает оставленным на всю спину чужим огнём шрамом. Он уже один раз споткнулся на слепом доверии, и платой были долгие зимние месяцы, проведенные с выхаживавшими его Лешим и домовым. Хёнджин, видя занимающуюся бурю невооруженным глазом, снимает с головы выстланный кругом букет и ловит в него ушедшее солнце, держа прямо перед своим лицом. Ива, уловив его замысел, заплетает свои ветви вокруг, удерживает на весу. Со непонятливо косится на все это действо, пока речное дитя благодарит дерево, поглаживая старушку по коре. — Поднимайся, кумиться будем. — Что? — Двигайся ближе. Чанбин, словно прирученный вплетающимся сквозь холщовую рубаху голосом, садится ровно и делает, как велено. Венок едва сотрясается на тонких ветках, пара цветков выпадают из круга. Лицо Хвана, захваченное в рамку, светится еще большим довольством, чем несколько минут назад, когда он стаптывал ноги в плясках. Глаза закрываются сами по себе, когда его губ легко дотрагиваются чужие. Касание невесомое, почти детское, и остаётся на устах лишь едва ощутимым покалыванием. Но когда речное дитя отстраняется, не прикрыв веки ни на секунду, все равно завороженно пялится в пылающие зелёным заводи ведьминских радужек. Хёнджин в таких болотах каждый день тонул. — Ты же знаешь, что кумление не так происходит? — Знаю. Но мне эта часть больше всего понравилась. — Хёнджин довольно забирает из лап дерева отслуживший свою работу венок. Цветочной короне, спокойно уплывающей вниз по течению, Со не верит. — А еще знаю, что ты ведьма. Это мне тоже нравится.

🌺

Чанбин смотрит на банку уже пару десятков минут, пытаясь освоить загадку мироздания. Половина мотыльков, еще вчера лежавших на кладбище из своих собратьев, сейчас роились под крышкой. В их нескончаемом цикле перерождений заключалась душа ведьмы: рожденная, что отдала Со свой дар, прямо сказала об этом. Ему оставался последний, но цикл обратился вспять без главного элемента в цепочке. Без присутствия Хвана внезапно становится слишком много свободного времени. Оно душит отсутствием дел, оставляет маяться от скуки. Солнце, на поверье, оказывается ровно над головой, и чаровник, нежась под его лучами, осматривает непроглядные дебри глухой чащи. Когда и безвольное ожидание наскучивает, Чанбин поддевает корку давно забытого фолианта и усаживается в скрипящее кресло. Едва ли не рассыпающиеся меж пальцев страницы пролистываются одна за другой, мелькают выцветшими рисунками, сделанными твердой рукой его духовной родительницы. Бестиарий не сообщает ему ничего нового, лишь добивает фактом бессилия и возобновившимся отсчётом. Какое уж дело теперь до бабочек. В этот день Хёнджин приходит намного позже обычного, он спотыкается о закатные полосы и долгой трелью рассказывает о традициях людей. Ведьма улыбается, отринув противоречия в душе: собственные убеждения об опасности такого близкого общения с родом человеческим не могут противостоять искрящей радости в чужих глазах. Они вместе готовят пирог с черникой, пришедшийся по вкусу Хёнджину. Речное дитя тащит в рот все: начиная от муки, которой после брезгливо плюется, и заканчивая уже привычными его рецепторам ягодами. Со приходится убрать миску чуть дальше от его загребущих рук, иначе придется в потёмках идти за новой порцией или есть сплошное тесто. Хван, недовольный ограничениями, пытается стащить еще несколько, но преграда из крепкого тела оказывается неприступнее, чем кажется. Озорство в его глазах сияет невыносимо, но ведьма не позволяет свету зачаровать себя. Тогда в ход идёт действительно самое опасное оружие русальего вида — щекотка. Тонкие пальцы вихрем проходятся по уязвимым местам, пытаясь найти Ахиллесову пяту. Но и они опадают в разочаровании, когда неуязвимость Чанбина скользит в спокойной улыбке, застывшей на короткой линии губ. Хёнджин касается её своими буквально на секунду, предпринимая последнюю попытку. — Есть! — Несколько ягод тают на глазах оторопевшего Чанбина. — Вот проныра. Иди садись, сам закончу. С тобой ягод не напасешься. — Я помочь хочу. — Тогда ягоды не воруй. И так больше не делай. Со показывает на свои губы, негласно давая понять, на что именно устанавливается вето. Расстроенное лицо Хёнджина он предпочитает объяснять лишь отсутствием доступа к сладким горошинам черники. Даже каждое незначительное действие привязывает его всё больше к сердцу реки, а совершённые с лукавым незнанием поцелуи накладывали незримые оковы. Приходится напомнить себе в который раз, что их невозможно близкие миры не могут соприкасаться.

🌺

Новый восход, алым растекающийся по горизонту и заполняющий прогалы среди макушек берез, они встречают вместе. Чанбин предложил остаться, а Хёнджин не стал отказываться даже из незнакомого ему приличия. На небольшой кровати они с трудом, но умещаются — поддерживая друг друга в полуобъятиях, прижимаясь теснее положенного. Разговоры, инициатором которых был по большей части Хван, не смолкают ни на секунду — он умудряется говорить, даже зевая. Когда беспокойный сон все же одолевает его, юлой вертя в тёплых объятиях, Чанбин глаз сомкнуть не может. Он кладет ладонь на прохладный лоб, позволяя чарам беспрепятственно разлиться. На долгий момент комната освещается огненным золотом, бесперебойно брызжущим из-под пальцев. Дыхание под вторым запястьем выравнивается. Но руки Со не отнимает — слишком тепло. Сотворить магию с собой он не может — просто не позволит одному из последних дней ускользнуть в пустоту сновидений. В спокойствии открывается новое: россыпи родинок на ключицах, заживающие порезы от колючек на фарфоровой коже и вьющийся от волос запах тины. Чанбин записывает всё на пожелтевшие страницы, чтобы даже Стрибог не смог выветрить столь ценное знание. Внезапно объявившегося Лешего чаровник отсылает восвояси до молодой луны. Тот задумчиво чешет бороду из веток и, почти врастая в землю на каждом шаге, грузно удаляется обратно. Хенджин просыпается резко — без сонных потягиваний открывает припухшие глаза и садится в постели, отбрасывая легкое одеяло. Со, отмерявший ингредиенты для кипящего в небольшом котле отвара, оборачивается на мерный стук босых ног по половицам. Огонь шипит и беснуется на выливающуюся за борт воду, но Чанбин не замечает ничего. Взгляды заплетаются даже через зеркало, у которого Хёнджин нехитрыми движениями вил косу. В темных, украшенных годичными кольцами глазах мерно плещется какая-то загадка, запрятанная так же сурово, как и Кощеева смерть. Кажется, что легче околдовать весь мир, чем заставить себя отвернуться, перестать так откровенно пялиться. Что ж, Со всегда был способным колдуном. — Кстати, а что у тебя на шее? Красиво выглядит. — Хёнджин произносит невнятно, рот полон оставшегося с почивших сумерек пирога. — Оберег. — А можешь мне такой же сделать? — Не уверен. Амулету нужно напитаться лунного света и моих сил. Полная луна в этот раз приходится на солнцестояние. — Но мне уже надо будет обратно, да? Русалья неделя кончится к солнцестоянию. — Речное дитя заметно тускнеет, покрывается многолетним илом уныния. — Я могу сделать для тебя ожерелье. Оно не будет иметь силу, но… — Чанбин теребит бежевую штанину, не зная как продолжить. Но делать это и не приходится. — Я буду рад. — Тогда идём. — А куда? — Искать подходящие материалы. Они обходят почти весь лес, успевая схватить ночную дымку в свои руки. Карие глаза загораются волшебным огнём из Чанбиновых рук. Запечатанный в незримый шар свет взмывает вверх, теплом освещая им путь. Карманы набиваются желудями и разноцветными камнями, у берега русалки дарят им найденные ракушки и с хихиканьем просят колдуна навеять им хороший год. Кикиморы, на покорёженные лица которых Хёнджин таращится непозволительно долго, фыркают и вкладывают в ладони залитые смолой васильки. Вернувшись обратно, они сразу садятся за работу. Колдун накаленной иглой пробивает самоцветы и смолу насквозь, а затем шкурит до ровных бусин, иногда посматривая на набирающего из банок засохший боярышник Хвана. Тот любопытным взглядом проводит по полкам и не может сдержаться от того, чтобы дотронуться до ведьминской души. Шелкопряды, толкая друг друга, жмутся к тонкому стеклу. На тонкую бечёвку поочередно надеваются все получившиеся горошины, найденный в карманах речного дитя жемчуг нанизывается туда же. В середине крепится ракушка, единогласно признанная самой изящной. Чанбин надевает на тонкую шею ожерелье, надежным узлом закрепляя его со спины. Тонкие пальцы, держащие шелковый хвост, подрагивают в нетерпении. Долгий день венчается изумлённым счастьем Хвана, с которым он плотно смыкает запястья на лопатках ведьмы, благодарно обнимая.

🌺

Хёнджин органично вплетается в вернувшуюся на круги своя ведьмовскую рутину, будто всегда был частью чужой картины мироздания. Они шерстят лес по периметру, отвлекаясь иногда на нераскрытые почки, которые вездесущие мавки упустили, не перекрасили в листья. Пробегающая мимо зайчиха останавливается, чтобы приветливо помахать лечившему ее весной чаровнику, из-за спины застенчиво выглядывают длинноухие дети. Они наперегонки бьют задними лапами по земле, когда Хван пытается погладить меж длинных ушей каждое мягкое облако. Речное дитя тянет за запястье, увидев спустившуюся к нижним ветвям белку. Оставшиеся после ожерелья жёлуди вовремя обнаруживаются в кармане и передаются из рук в лапы. Обнюхав, она жадно вгрызается в скорлупу, после пробы по цепочке передавая орехи в лапы своих собратьев. Их частое щелканье теряется за спиной. Со вправляет лапу и залечивает пропитавшие рыжий мех кровью царапины сцепившейся с волком лисе, строго наказывая больше не лезть к нему. Найденный через полсотни деревьев волколак побежденно скулит, когда ведьма, держа его за нос, берёт такое же обещание. Пятки и стыдливо поджатый серый хвост сверкают за кустами. Закончив со своим патрулём, они наскоро собирают морошку и рябину, по-ребячески толкая друг друга в кусты. В очередной раз вылезая из них, Хван подставляет к голове найденный валежник. Из веток образуются роскошные рога, которыми он целится в успевшего вовремя среагировать Чанбина. Выкрикнув предложение бежать до дома наперегонки, Хёнджин сразу же срывается в нужную сторону, перепрыгивая пни и ухабы длинными ногами. Чанбин стартует следом, мчится по горящим следам, ступая точь-в-точь в небольшие рытвины на мягкой почве. Ветер обжигает легкие, в обмен поддерживая тонкими руками тяжёлую корзину в руках. Победив в изначально нечестной схватке, Чанбин тихо благодарит Стрибога. Вымыв руки в небольшом чане и утерев пот с лица, они садятся за стол. Полюбившиеся Хвану мята и мелисса заливаются кипятком, всплывают вверх с небольшими цветками клевера. Он завороженно пялится на них, прежде чем поднять застывший одной эмоцией взгляд на чаровника. — Почему ты не разрешаешь касаться твоих губ? — Ну… Знаешь, целовать нужно тех, кто тебе нравится. — Тогда тем более не понимаю, в чем загвоздка. Ты мне нравишься. Чанбин давится чаем. Кашель раздирает глотку, но стоящий у горла клубок сдержанных эмоций делает хуже во сто крат. Хёнджин заботливо стучит по спине, красноречиво не понимая, что именно вызвало такую реакцию. — Ты уверен, что правильно меня понял? Ты, наверняка, путаешь это с обычной привязанностью. — Не нужно считать меня ребёнком, Чанбин. Я, может, в этой жизни и не влюблялся, но это чувство вот здесь сидит прочно. — Он несильно бьет кулаком по груди. — Допустим. Но, в любом случае, какой это имеет смысл, когда ты все равно уйдешь? — Может, я хочу остаться? — Это не зависит от твоих или моих желаний, русалёнок. Ты дитя реки, не земли. Больше нет. — Что ж, славно. Хёнджин, проморгавшись пару раз остекленевшими глазами, резко отодвигает стул и идёт к выходу. Пар от оставшегося в кружке напитка замирает вместе с ведьмой. Хлопка двери не следует, речное дитя вернувшимся к жизни взглядом делит пространство на до и после. — Чуть не забыл. Ты был прав, у меня был план с самого начала. Я подкинул гребень, пока ты собирал травы. — Полная тщетных сожалений улыбка скрывается за наклоном головы. — Потому что хотел познакомиться, а как — не знал. Но какой это имеет смысл, верно? Огонь в очаге делает кульбит, прежде чем потухнуть, когда исхудалые доски все же ударяют по косяку. Чанбин и сам весь становится как эти доски — едва ли не скрипит от упущенного чего-то, не ставшего тем самым большим. Опуская голову на подушку и забываясь во сне, еще прежде, чем солнце прочертит небо закатом, он, ясно как день, знает: за прощанием и прощением никто из них не придет.

🌺

Второй день к ряду он проматывает за валящейся из рук рутиной и бессонницей. Лес внезапно становится серым и рассыпается в руках, все возможные краски остались в чужом ожерелье и ушли с его обладателем. Цветастая рубаха и штаны, найденные с утра под окном, чужеродной оболочкой свисают со стула. Даже прикасаться к ним не хочется — на тонкий запах тины и мокрого песка сбегаются все мурашки. По позвоночнику расползаются виноградные лозы, не давая сделать и шагу. Шарнирной куклой осев на стуле, Со смотрел на злостных мотыльков, показывающих настоящую картину его жизни. Бабочки натюрмортом застыли на полотне, словно и не случалось никакого чуда, словно говоря очевидное: всё его сердце теперь тоже отдано реке. Реке с алыми гребнями волн, оборачивающимися атласом среди угольного шелка. День солнцестояния, который он обычно проводил в подготовке оберегов для вечернего обхода деревни, людьми принимаемого за ведьминские шалости, оборачивается в ничто. Самый могущественный ребенок леса облачается бессилием перед собственной привязанностью, ставшей самым позорным клеймом на ворожбе. Закаты не успевают стереться из головы горящими агонией памяти ладонями, когда в голове постепенно всплывает решение. Не в силах усидеть на месте во внезапном порыве решимости, он подрывается и бежит. За хлопнувшей дверью ломается клятая полка, и осколки белоснежными бабочками разлетаются по всем поверхностям. Глаза дорогу не разбирают, но босые ноги знают ее много лучше — приводят к нужному месту. Поле, сплошь усеянное папоротниками, невзрачно приветствует своим шелестом. Он мостится у небольшой березы и просит лес увести лишь на сегодня всё живое из этой части чащи. Некрепкая дрёма все же настигает вымотанного чаровника прямо там, после долгих блужданий по лабиринтам своих ошибок. Раскрыв глаза, аккурат в нужный момент, он видит набухающие в темноте светлячки, рождающиеся из завитков на концах стеблей. Чанбин ни разу не видел, как цветёт папоротник, но ему и не надо было — с дарованной лесом властью неисполненных желаний не оставалось. С обретением магии он понял, что ничего не берется из ниоткуда и у всего своя цена. За каждую крупицу энергии он платил годами жизни, имеющими предел, в отличие от рожденных нечистью существ. Но сейчас, даже не зная цены, он готов её отдать. С приходом полной луны похожие на солнце цветы открываются. Они притягивают взгляд, дурманя своей необычайной красотой и простого обывателя. Лепестки-лучи подрагивают от своей тяжести, являя свету и тьме охристый калейдоскоп у сердцевины. Пальцы цепляют основание ближайшего бутона и рывком срывают его со стебля. Горящее невозможными цветами лишь несколько секунд поле в мгновение схлопывается, ускользая с глаз целого мира на весь следующий год. Руки жжёт чужеродным огнём, заползающим невиданной яростью под заслонки трубок сердца. Тело, вопреки, кажется необычайно легким. Лес, озлобившись, хлещет по рукам бегущую сквозь него ведьму, пытаясь отобрать льющий золотистыми всполохами цветок. Река волнуется. Чанбин слышит ее недовольный плеск, неприметной тенью обходя прыгающих через костер деревенских. Без доли сомнений он входит в воду, отсылая прочь дрожащие холодом мурашки. Одежда тянет вниз, с каждым шагом прилипая к коже все выше и обдавая льдом бёдра. Ступни скользят по покрытому илом дну, заставляя цепляться за растущий рядом рогоз. — Отпусти его. Он уже заплатил свою цену сполна, увязнув в твоих водах, не думаешь? — Крик в никуда достигает своего адресата. Рябь отражения смотрит на ведьму праведным зелёным огнем. Со вслушивается в каждую взбеленившуюся пузырями волну, кричащую во всеуслышание о том, что будет вечно принадлежать ей. — Я при желании могу осушить тебя так, что ты потом век по дождям побираться будешь. И мне это ничего стоить не будет. Прибой успокаивается, когда ведьма раскрывает замок из ладоней, являя сопернице кладезь всех мечтаний. Чанбин ухмыляется. Его доводы явно весомее. Зная, что более не встретит сопротивления, он с головой уходит под воду. Свет от исправно горящего янтарём цветка освещает путь. Река делает свой последний ход и выбивает воздух, зазывает со дна все холодные течения. Но Со, назло всем законам природы, идет вперёд, надеясь выцепить алый прочерк хоть мельком. Отпечатавшиеся родинками созвездия на чужих плечах становятся ориентиром в темном омуте. Когда скользкие руки смыкаются на щеках, а кислород вдыхается сквозь приоткрывшиеся губы, Чанбин теряется. Веки непроизвольно опускаются, чтобы не выдать его светящий избытком сил и полнолунием голод. Ведьма отпускает себя, двигая губами в ответ и цепляясь ладонями за русалочьи лопатки. Личины бесконтрольно меняются под неизменно открытыми карими глазами: Со резвится ребёнком и кряхтит тучным старцем, чтобы после взлететь к небу на крыльях с перьями из мазута и плыть против течения, сверкая рыбьей чешуей на блеклой дорожке ночного светила. Реки высыхают до русла и разливаются за мгновение, до чертей пугая веселящихся у костра людей. Весь лес радостно шелестит, точно зная, что его дитя, наконец, нашло. Время теряет свою скорость, а затем проматывает на несколько эпох вперёд. Но Чанбину всё равно: на годы и часы, на все устои и рассыпающийся главным желанием цветок. Он готов пройти сто чистилищ и пустот, если в конце каждого сможет зарыться атласом в угольные волосы хотя бы на жалкую секунду. Хёнджин нуждающимися, забывшими о тепле руками цепляется за свою ведьму, выталкивает их на поверхность мощными гребками. Он прислоняет лоб ко лбу и точечно, знающе утирает исполненную счастьем соль с щёк, шепчет на языке волн о том, что все у них будет хорошо.

🌺

Обещанный амулет дополняет сотканное из леса ожерелье, украшает тонкие ключицы и теряется в россыпи родинок. Оставшийся без покровительства реки Хёнджин нашёл защиту в колдовских чарах, пахнущих можжевельником и берёзовым соком. Со мажет губами по родинке под мешочком нижнего века, крадёт улыбку с самого уголка губ и кружит Хвана в своём собственном танце под музыку леса. Кузнечики заправски играли на шипастых лапах, скрипящей трелью потирая их между собой под ритм бьющих по земле заячьих лап и щёлканья белок. Соловьи дирижировали оркестром, уводя мелодию своим нежным свистом в нужные ноты. Они зовут всю нечисть на свой праздник и справляют его совсем по-людски. Держась за руки и прыгая через костер выше всех, ведьма и русалка предрекали себе счастье под медленные хороводы русых поляниц и похорошевших в тени венков кикимор. Сваренное Чанбином пиво разливается по бездонным глоткам существ, повышает градус их вечного веселья и улюлюканья от зрелища танцующих со своими женами домовых. Когда опутанный хмелём Леший, вздрагивая пузырьками икоты, уходит в берлогу подле лысой горы, остальная нелюдь, скользя по вспревшей земле, тоже укатывается в свои уголки леса. И только проводив последнюю берегиню, Со позволяет себе расслабиться в родных руках, коротким шепотом рассказывая о самых главных тайнах. И Чанбину абсолютно всё — просыпаться в объятиях, делить завтрак, обязанности и дыхание — в новинку, ведь его мир совсем недавно был заперт под мутными зеркалами.