Вечная весна

Поведение матери не сильно изменилось после того случая. Да, она стала более зашуганной и теперь меньше выходит из комнаты, но в остальном её поведение мало чем отличалось от её прошлой. Громит комнату, режется и пьёт. Не так много, как обычно, ибо сейчас поставлять ей алкоголь мог только сын, что не позволит выпить слишком много. Ну, и мужчины того больше нет. По крайней мере, за всё время, что Коля был с мамой, он ни разу не приходил. Самому Николаю пришлось несладко в эти дни: вместо спокойного начала новой четверти и прогулок с друзьями, он столкнулся с этим… мягко говоря, ужасом, и был вынужден проторчать дома, чтобы позаботиться о своей горе-мамаше и привести дом в порядок после всего того, что она натворила. Выходил он на улицу или для того, чтобы пойти в магазин (а туда пойти пришлось, ибо все продукты были выпотрошены по полу), или на работу, ибо деньги кто-то приносить должен. Благо, отец дал ему немного продуктов перед отъездом и денег, но весь ущерб это, конечно, не покрывало. Мама спала, Коля это проверил. Вроде, она была в нормальном настроении: даже кровать заправила, никаких сюрпризов от неё не должно было быть. По крайней мере, он надеялся на это. Тихо закрыв дверь, он стремительно спускается по лестнице, желая как можно быстрее добраться до магазина, в котором работал. В тот раз он опоздал, чем вызвал недовольство у господина Крылова, а подводить его ну уж совсем не хотелось. Ничего такого делать ему не надо было — если уж верить словам самого Крылова — лишь разгрузить коробки, естественно, разложить их и протереть пыль на полке Ивана Андреевича. Как только он подошёл к магазину, так тут же увидел грузовик, подъехавший к нему. Значит, пришёл как раз вовремя. Коля тут же подошёл поближе к кузову и взял на руки две коробки с напитками, не здороваясь с самим водителем, стоящим неподалёку — смысла нет. Оказалось, что две коробки какие-то слишком тяжёлые, ведь раньше он их спокойно таскал. Да уж, действительно теряет форму! Зашёл в магазин сразу с коробками в руках, господин Крылов как раз сидел за кассой и кивнул ему в знак приветствия, что осталось без ответа. Уж слишком он был занят переживаниями об этих коробках, ну как-то реально сложно, ему их лишь бы не уронить, а тут еще и разговор…. Поставив их так, чтобы не мешались, Николай быстро крикнул: «Здравствуйте!» — и выбежал обратно на улицу, к грузовику, желая побыстрее закончить с работой. — Что-то ты, Колька, теряешь хватку, — неожиданно подаёт голос Иван Андреевич, заставив того вздрогнуть. Благо, коробки он уже положил. — А? — как-то даже глупо отвечает он, уже раскладывая алюминиевые баночки в холодильник. — Собой не занимаешься, что ли? Еле как коробки дотащил! — А, так вы об этом. Да, вы правы. Что-то совсем не слежу за собой, — неловко соглашается с ним Коля. Действительно ослаб… даже начальник заметил! — Так не пойдёт, мальчик мой! — возмущается Иван Андреевич, недовольно качая головой. — Спортом занимайся. Да побольше! В твоём возрасте только работать над собой и работать. Потом в старости сам себе скажешь «спасибо». Не пренебрегай физической активностью и питанием. Иль ты кушаешь мало? Зимой овощи дорожают, может возьмёшь себе немножко? Бери, пока дают! Николай весь разулыбался, но для приличия решил отказаться. Лишь для приличия, но дядюшка Крылов как обычно настоял на своём и вот, уже покончив с работой, берет тонкую маечку и взвешивает себе помидоров, особенно дорогих в такой сезон. Тут дверь в магазин открывается, и Коля резко поворачивается на звук, но тут же замирает, узнав потенциального покупателя. Иван Гончаров… Завуч. Он наверняка уже заметил его, а Николая не было в школе целых три дня, так ещё и его урок пропустил. Сам Гончаров удивлённо раскрыл глаза, но тут его изумленный взгляд сменился строгим, ясно давая понять, что кое-кого сейчас отчитают. Говорить с ним не хотелось, но выбора не было. — Николай Гоголь! — возмущённо и громко позвал его мужчина, стремительно подходя к горе-ученику. Крылов же наблюдал за сие сценой, разыгравшейся совсем неожиданно, с ухмылкой. Провинившейся вид юного работника его очень даже забавлял. — З-здравствуйте, Иван Александрович! Вам нужна помощь? — стыдливо и нервно, но он старался выглядеть максимально естественно, словно всё так и должно быть. Получалось так себе. — Да, нужна. Будь добр объясниться: почему тебя не было на занятиях несколько дней, и почему на тебя и твоих друзей жалуются ученики с параллельных классов! Что? От услышанного Коля заметно напрягся. Не сложно было догадаться, кто настучал на него и его компанию. Как правило, подравшиеся не жалуются учителям, ибо обе стороны могли отхватить по первое число. Иногда даже одинаково, от чего эта ситуация казалась ещё более глупой. — На меня и моих друзей? — Не знаю, кого ты там брал с собой, чтобы побить четырёх человек, но факт остаётся фактом: на тебя пожаловались, видимо, как на лидера группы, — продолжал возмущаться Гончаров. — Я вызову твоих родителей в школу, Николай. Все каникулы я… — Я живу только с мамой, Иван Александрович, папа в другом городе. Я с ним был на каникулах, — признался Николай, желая как можно скорее объясниться, чтобы избежать проблем. Не хватало ему ещё проблем с завучем. — Мама сейчас сильно болеет, поэтому вы не сможете её вызвать. И поэтому я пропускал занятия, должен же кто-то за ней следить. Сейчас вот в магазин пришёл, продуктов взять… Я же редко пропускаю школу. От такого заявления завуч прикусил губу, видно, раздумывая над словами ученика. Гончаров, на самом деле, верил Гоголю. Всё же прогулов у мальчишки было немного, да и выглядел тот очень уставшим и вымученным. А пакет с овощами, вместо всяких глупых вкусняшек, чипс, газировок — может чего похуже — только и усиливал веру в слова юноши. Однако оставалась другая проблема. — А с дракой что? Почему на тебя жалуются? Причём не только на тебя, но и на тех, с кем ты там общаешься. Пушкин, Тургенев, Лермонтов, да даже Булгакова привлекли! — совсем не унимался он. Коля задумался. — Вы про Мамаева и Зенкова, да? — Да, с ними ещё было двое парней, но они не жаловались, и имена их мне не рассказывали, — Гончаров был немного удивлён тем, насколько легко Николай почти признался в том, что это действительно сделал он. Как правило, ученики, которых ловят за подобным, пытаются отрицать свою вину или вовсе перекладывают её на кого-то другого. — Я не отрицаю, что я к этому причастен, — серьёзно заявил он, после чего добавил. — Но я хочу, чтобы вы знали: мы подрались не просто так. Они первые начали! — на этих словах завуч заметно напрягся, не нравилось ему это «первые начали». Обычно «первые начали», это просто глупые юношеские придирки и едкие замечания, которые переходят в драку, ибо ребятишки просто не смогли сдержать агрессию. Однако следующие слова ученика немного поломали это «обычно». — Они всей толпой избили Достоевского! — Достоевского? — совсем не то, чего ожидал Гончаров. Достоевский тихий и не особо социальный ребёнок, так ещё и из примерной семьи. Нет, это дитя очевидно разбрасывать кулаками и оскорблениями не станет. Причём он тут вообще? Как вообще попал в их компанию? — Да! — возмутился Николай, словно тех ответных избиений было недостаточно, чтобы отомстить за Фёдора. — Помните, когда вы его домой отнесли, когда он ещё обморожение получил, и я пытался ему помочь! Вот это его тогда они избили! Причём это ещё не единичный случай. Вот мы и… — Ясно-ясно, — поспешил остановить его Гончаров, всерьёз задумываясь о словах мальчика. — Послезавтра я буду в школе. Жду тебя и твоих друзей в своём кабинете. Те парни тоже будут там, тогда всё и выясним. Гоголь послушно кивнул и с облегчением вздохнул, когда Иван Александрович сделал свои покупки и ушёл из магазина. В ту же секунду господин Крылов хмыкнул. Довольно хмыкнул. Николай догадывался, к чему это. — Что же, Коленька, дерёмся в школе? — с уст взрослого человека такие вопросы должны звучать с недовольством, однако господин Крылов словно был доволен этим. — Я тоже часто в школе дрался, а потом ещё и в училище… Так часто начинаются очередные истории из его молодости. Коля и не против их послушать, честно говоря, поэтому ушел домой только тогда, когда у Ивана Александровича Крылова их в воспоминаниях не осталось.

***

В школу он пришёл лишь в пятницу. На улице темно, что характерно январю. Снежно и холодно. Коля зиму не любит - для него она всегда была слишком мрачной, нагнетающей, но сегодня таких чувств он не испытывал. Он покинул дом с леденящим кровь спокойствием и хладнокровием, стараясь не думать о матери. Настрадался с неё и хватит, о себе лучше подумать. От него хотя бы осталось что-то, что можно сберечь. Школа, в отличие от мрачного дома и холодной мёртвой улицы, встретила его с тёплом и даже каким-то уютом. Войдя в класс, он тут же столкнулся с Лермонтовым, что дал ему пять и тут же отошел, чтобы пропустить Достоевского к нему. Тот подходит немного робко и несмело, но всё равно первым тянет руки для объятий. Николай его быстро притягивает к себе, сжимая чужое худое тело крепче. Обнимать Фёдора приятно. — Как прошли каникулы? Хорошо отметил Новый Год? Как семья? — отцепившийся от объятий, начал расспрашивать его Федя, так ещё с таким милым выражением лица… Всё же, его инициатива в общении не могла не радовать. Уж слишком она была ему к лицу! — Всё хорошо, всё здорово. Семья в порядке, а сестренки так подросли, прям ух! Не успеваю уследить, как же быстро летит время, — радостно он отвечал на вопросы, пока не вспомнил, что вообще-то должен извиниться. — Федя… Прости, что так и не смогли погулять перед школой. Я правда не мог! Но мы можем после школы сходить куда-нибудь, если ты свободен. Лицо Достоевского внезапно — насколько могла быть внезапной перемена в его не особо подвижной мимике — приняло огорченный вид. Он неловко отвёл глаза. — Мне жаль, я бы с радостью погулял с тобой, но я уже договорился с Булгаковым… — стыдливо отказывает ему. Коля был весьма удивлён подобной новостью. Чтобы Фёдор, не желавший контактировать с остальной частью класса кроме него, вдруг ни с того ни с сего начал общаться с Булгаковым, что тоже особой общительностью не отличался и никого к себе не подпускать целые годы…. Неужели заинтересовался им после той драки? — Ты начал общаться с Булгаковым? — Да, он написал мне на каникулах и как-то само закрутилось, — Николая это удивило ещё больше. Так просто? А ведь он гонялся за Федей едва ли не несколько недель, чтобы тот начал общаться с ним. Неужели он его так открыл? Неужели его общество смогло так растопить лёд в его сердце? От этих мыслей приятно кольнуло в груди. — Но… если хочешь, можешь пойти с нами. Он наверное не будет против, я поговорю с ним. — почти застенчиво предлагает Достоевский, возвращая довольного от своих догадок Николая на землю. Проводить время вместе Михаилом и Фёдором? Необычная компания, однако. Не успевает он дать ответ, как в их разговор встревает ещё один человек: — Эй! Я тоже хочу! Возьмите меня с собой! — недовольно восклицает Лермонтов, подслушавший их. — Я вообще-то тоже там был и тоже по голове получил! Значит, и я в компании. Нежелание Достоевского приглашать ещё одного человека, так ещё и такого как Лермонтов, было почти ощутимо на физическом уровне. Однако тот с тяжёлым вздохом и неохотой согласился. Такой Фёдор его искренне забавлял, а реакция Булгакова на целых два незваных гостя тоже обещала быть таковой. Вечер будет интересным. Не успевает Коля сесть на место, как тут же приходится с него встать, ибо в класс входят Ваня и Саша, чьи лица тут же меняются, стоит им встретиться с ним взглядом. Подбежав к ним, Николай заключает их в объятия, перед как поставить их перед фактом: — Нам нужно поговорить. — говорит серьёзно, словно об отказе и речи быть не может. — На большой перемене. — оба отвечают почти в унисон, видимо, решив всё спланировать между собой. Коля мягко улыбается, и похлопывает по плечу, в тщетной попытке немного расслабить их и унять собственное волнение перед разговором. Никакого желания громкого выяснения отношений, а уж тем более очень агрессивных и серьёзных намерений у них не было, об этом нечего переживать. Коля просто хотел объяснений. Почему они так холодно его спровадили? Почему они так сухо и даже неохотно отвечали ему на каникулах? Почему в последнее время они в принципе ведут себя словно обижены на него?… За собой никаких косяков Коля не припоминал, а если это так задело Сашу и Ваню, значит, это должно быть что-то значительное. Что-то, что действительно могло задеть их настолько сильно, что те затаили обиду на него. Ранее так делал только один Тургенев, и то, тот совсем не обижался, а просто дулся и совсем не долго. А тут… Двое, так ещё и на такой весьма крупный для недо-ссоры промежуток времени. Разумеется, это заставило Николая напрячься и забеспокоиться за их дружбу. Но, тем не менее, он был уверен, что этим разговором они сумеют всё наладить. Осталось лишь дождаться обеденной перемены.

***

— Всё хорошо? — тихо спрашивает Фёдор, обеспокоенно глядя на него. Таким взглядом он периодически поглядывал на него на протяжении всех уроков, пока не наступила эта долгая перемена. — Ты выглядишь взволнованным. — Всё хорошо, не переживай. — спешно отвечает ему Коля, вставая с парты. Ваня и Саша выжидающе на него смотрят, ожидая, пока он подойдёт к ним. Выходя из класса вместе с толпой одноклассников, спешащих в столовую, он успел еще раз словить этот обеспокоенный взгляд Достоевского. Пока все шли в столовую, в которой наверняка начнётся сущий кавардак, их троица зашла в ближайший туалет, пустующий в обеденное время. Помнится, тут он впервые обнял Федю… — Вы на меня обижены. И я хочу знать, почему. — тут же начал он, строго глядя и ясно давая тем знать, что разговор не будет окончен, пока он не получит ответ на желаемый вопрос. Тургенев вздохнул, но отвечать пока не спешил, что было совсем не в его стиле. Пушкин нервно игрался с пальцами. Гоголь почти раздражённо пялился на них, неспособных дать ответа на столь важный вопрос. Только он разлепил губы, чтобы сказать что-то, как тут же оказался перебит Сашей, резко выпалившим: — Ты стал слишком часто общаться с новеньким! Сие слова ввели Колю в ступор. Они, что, правда считают, что он променял их на Федю? Серьезно думают, что он забудет о них и теперь будет только с Федей ходить? — Но я же вас не променяю… — Так мы и не этого страшимся. — наконец заговорил Иван. — Достоевский просто оказывает на тебя большое влияние. Это невооружённым глазом видно. Настолько, что даже про тебя в классе начали всякие гадости говорить. Ну ты сам рассуди: всю четверть просидел с ним за одной партой как приклеенный, даже на переменах не отходишь. А в конце так и вовсе, собрал нас всех побить его обидчиков. — А разве это плохо? — Это просто показывает насколько он на тебя влияет, Коль. — строже отвечает Тургенев. — Вот ты не встревал за Мишку в драки, пока не убедился, что тот не поступит так в ответ. А с Фёдором, что? Думаешь, он пойдёт тебя защищать? — Я тебя не понимаю. — он действительно не понимал. Достоевский очевидно банально не смог бы подраться с кем-то: он очень худой, выглядит болезненно, так ещё и с высшего света пришёл… такие, как он, явно никогда не пачкают руки насилием. — Фёдор же… слабый. Он скорее обузой будет. — Но за него ты заступился! — продолжал наседать Иван. — Но я и за вас заступаюсь! — В том то и дело, что ты заступаешься за него так же, как заступился бы за нас. — уже встрял Пушкин. — Он не мы. Он не Лермонтов, который уже проверенный и вправду может помочь. Он не Набоков, которого можно подкупить чем-то и быть уверенным в нём. Он даже не Булгаков, который имеет хотя бы смутные представления о том, что происходит. Он вообще чужой. Абсолютно. Николай не выдерживает: — Постойте! Я вас совсем не понимаю! — лицо его приняло почти беспомощное выражение. Он совсем не мог понять, к чему клонят его друзья. — Сперва вы говорите о его влиянии на меня, а потом и вовсе о его отличии от нас. Я никак не могу сообразить, с чем это связано, и почему это вас так расстраивает! Теперь уже вздыхает Саша: — Ну смотри, ты резко начинаешь общаться с человеком, которого в классе никто недолюбливает, плюс, ещё и которого ты сам тоже недолюбливал. Потом вдруг начинаешь сидеть с ним, и только с ним! Не выходишь никуда, даже поесть. Прям как Ваня и сказал — как будто бы приклеился. Так ещё и он тебя… явно не сильно жалует, а ты всё равно с ним, да с ним. Так ещё и потом всех тащишь ради него, хотя он, скорее всего, и палец об палец не ударит, чтобы хоть как-то помочь, если с тобой поступят также. — И ладно, если бы человек хороший, да только слышим от него только плохое, и видим, кстати, тоже не много хорошего. — добавляет Тургенев, схватывая ход мыслей товарища. — Ему ты, по факту, не очень нравишься. Было заметно, что он старается тебя терпеть, а иногда ты ещё и ходишь подавленным рядом с ним. Извини, конечно, что могу тебя задеть, но этот гений мог вполне тебя и на крючок взять и держать, чтобы заступался за него. И это не то, что выдумываем, а то, на что он реально способен. А Фёдор вполне способен и врать, и притворяться, и манипулировать… И перед тем, как ты скажешь «да ладно, он не такой!», я тебя заверяю: он как раз-таки такой. Ты ведь знаешь его совсем ничего, а то, что говорю сейчас я, это слова тех людей, которые знают его. Люди, которые были с ним в одной церкви и словили его на грязных махинациях. — Николаю стало интересно, а что за махинации, манипуляции… Что такого злого Федя делал ранее? — Мы это говорим не потому, что считаем тебя идиотом, а потому, что волнуемся! Как бы он не использовал, как бы он не сделал тебе больно и не испортил отношение других людей к тебе… — Пушкин смягчает тон разговора, видно, боясь задеть друга. — Мы поначалу подумали не обращать на это внимания, но потом как-то сильно заволновались. Особенно, когда ещё больше подробностей о нём стало всплывать… — на этом моменте Коля заинтересовался ещё больше. — А за произошедшее перед твоим отъездом, прости нас. Мы с Ваней просто сильно расстроились из-за той драки, так ещё и ведь настучали на нас всех. Вот и погорячились. Да, Вань? — Ага, да, прости. — почти отрезал Иван, уж совсем не любящий извиняться. Однако и тому было не очень удобно перед Колей. — Я не злюсь, не злюсь! Но ваши опасения насчёт Достоевского не совсем понимаю и принимаю. — ему хотелось быть максимально честным с ними. — Мы с ним сблизились, и он, правда, не плохой человек. По крайней мере, не показался мне таким. Да, может я и вправду недолго его знаю, но ведь и те люди могли не знать его. Единственный способ понять каков он - это пообщаться с ним. Чем я и занимаюсь. А вообще… И тут у Николая зародилась гениальная идея. — Почему бы нам всем вместе не погулять? Сегодня вечером, всей компашкой: я, вы, Федя, ещё оба Михаила. — по широкой улыбке и тону голоса было ясно, насколько сильно Коля блещет энтузиазмом собрать их всех. Настолько, что Саше и Ване пришлось переглянуться, и согласиться почти без раздумий. Да, вечер точно обещает быть интересным.