君梅

Раннее утро жжет на кровати, цепит иглою, в душу скребет. К стене переставлю лилии дальше, чем их настигнет кара и гнет. Ветра проникают в кости, ломая, терпко сжимая ночью и днем. Ты, не раздевшись, ляжешь, сминая телом "имперские нити шелков". К ночи устанешь слушать прогнозы, зря обвинишь гороскоп в клевете. Выйдя за дверь, переглянешься с кошкой, метко скользнув по чернющей спине. Грязь не налипнет к брюкам белейшим, это неправильно, но и не бред. Падшим богам становиться старейшим, кануть на дно и в паб, и в кювет. И снова вернешься в ауре дыма самых элитных на зло сигарет. Что-то не так, ухмылки не видно, спрячем конфуз за столом тет-а-тет. Подернутый мраком, отравленный смолью, смотришь с упором, жутко, в упор. Твердишь приговор с ведущую ролью, но бог ты иль, право, обычный сеньор? Падшим богам не пристало ломаться, им не пристало выть и рыдать. Снова не спать и к утру дожидаться, перебирать сообщений штук пять. Откроется дверь на удачу так рано, стрелка видать поломалась в часах. Едва доползая постыдно и пьяно, бог засыпает в теплейших ногах.