Игра в гляделки

В абсолютной темноте есть что-то притягательное. Может, дело в том, что в подобной пустоте, — где ощущения обостряются в надежде зацепиться за любой звук, даже если самый противный, за любое вмешательство, даже если то будет нежелательная персона с явными намерениями закончить твою жалкую, никчемную жизнь, за прикосновения, обжигающие омерзительным холодом или превращающие кожу в подобие обугленного, чернильного безобразия, — можно разглядеть что-то свое, выдуманное или увиденное ранее, смысл оставался одинаково верным в обоих случаях. Может, потому, вглядываясь в абсолютную, непроглядную темень, кончиками пальцев стараясь нащупать границы этого необъятного мира, казалось, что кто-то старался посмотреть в ответ, но в действии своем уверен не был до конца, и голову вскидывать не желал. Боялся, что застанут врасплох? Или просто не хотел давать жалкую надежду, что здесь был кто-то еще, помимо никого и ничего? Время становится лишь песчинкой, сложно разглядеть ее, коснуться невозможно, станет лишь прахом, сольется с кожей и растворится, словно никогда и не существовала в этой беспредельной, новой реальности. Минута в этом пространстве казалась часами, пока час растягивался на сутки, необъятная патока, течет сквозь пальцы и затягивает дальше в бездну. Так глубоко, пока наваждение не схлынет, пока не ощутишь, как пристально впиваются в позвонки яростные глаза, намерение растерзать на клочки ощущается кожей. Этого зверя никто в угол не загонял, он был кровожадным изначально, рожден таким, создал себя сам, неподвластный, уверенный в своей силе, никому не удалось победить за долгие века бесчисленных сражений. Обернуться — зелень знакомая вытягивает из темноты, из глубины затягивающей, озаряет ярким, кислым светом мрачную пустоту, и тени появляются, и очертания наконец-то возникают, всплывают на поверхность, можно коснуться, ощутить материал, вдохнуть тяжелый запах пороха, металлический привкус на языке, гадкий, зловонным смрадом отдает. Манит к себе взглядом, знают оба, что один из них умрет, оба понимают, кто именно станет павшей пешкой, уступая место на доске новой фигуре, от него не будет никакого толка в грандиозной битве. Это риск — идти навстречу пылающему взору, но между блужданием в мрачных глубинах в ожидании, когда темнота вновь начнет засасывать в свою воронку, и взглядом, помогающим увидеть реальность, готов пожертвовать собственным существованием, если лишь это означало возможность умереть в мелком клочке яростного света. И подтверждением служит каждый новый шаг, помогающий видеть больше, лучше, глубже. Даже если с каждым новым шагом удушающая паника подступала к горлу, лишая необходимого кислорода, пока свечение не становилось невыносимым, до яростных, застилающих ясный взор соленых брызгов. Это стоило того, чтобы захлебнуться в бесконечной вспышке, выжигающей на сетчатке двор кислых фруктов рядом с домом матушки. Противный запах спирта бьет в нос, удушливой петлей на шее, затягивается слишком быстро, дышать тяжело. Ненавидел с детства этот отвратный “аромат”, пока ласковые ладони осторожно прикладывали пропитанные тряпки к ссадинам, прижимали крепко, втирали, помогая обрабатывать раны, но от понимания полезности данной процедуры, витающий в воздухе запах не становился терпимее. Ощущения возвращались к уставшему от противных, гадких снов телу: тепло от мягкого покрывала покалывало подушечки пальцев, запах пороха щекотал ноздри, металлический привкус на языке заставлял морщиться, сглатывать поспешно, короткие рвотные позывы сдерживать, зубы стискивая крепко. Глаза нехотя приоткрыть, вглядываясь в яркий огонек лампады, мягко подрагивающий, ласкающий стеклянные стенки своим рыжим светом. Вместе с возвращающимися ощущениями собственного тела, приходит и новое осознание — он в реальности. Болезненной, горькой, где противная ноющая боль сковывает ногу, где скула жжется, и желание разодрать регенерирующую кожу отросшими ногтями кажется правильным и верным, но нет сил даже на то, чтобы поднять ладонь и лица коснуться. Все, на что способно это уставшее, разваливающееся на части тело — неловко дернуть пальцами, заставляя кого-то рядом что-то уронить с болезненным треском. Вроде не стекло, хоть без осколков обойдутся на… где он? Глаза привыкают к свету, и взор цепляется за ставшие знакомыми, почти привычными бревна, взгляд в сторону отвести — слабый отблеск солнечных лучей пытается ворваться в окно, но он слишком слаб. Так же слаб, как и Денис, делающий новый, неумелый, глупый вдох, справляясь с желанием выкашлять собственные легкие и выплюнуть противно ноющие нервы, электрическими разрядами посылающие новую боль по телу. Гадство. Чужое лицо в поле зрения на мгновение выбивает из колеи, дрожь по позвонкам бежит, спускается к ногам, очередное ощущение агонии заставляет скривиться и сжать челюсти покрепче, сипло втягивая воздух в легкие. Дышать, так глубоко, как только способен сейчас, лишь бы боль отступила и прекратила сковывать это чертово тело. — Очнулся, отлично. Значит, обойдемся без первого тела за бортом. Не лучшей идеей будет умирать в начале нашего путешествия, — улыбка — как его там, Эдгар? — до ужаса широкая, растягивает его щеки до ямочек, ярких и притягательных. Глаза врача слишком ослепительны, даже в спасительной для уставшего организма полутьме, которую стремится рассечь лампада и пробирающиеся в окна лучи восходящего солнца, — Расскажешь, как себя чувствуешь? — Хреново, — честно и лаконично. Эдгар смеется, ярко и выразительно, слишком громко, голос его режет барабанные перепонки, раздробить раскалывающийся череп пытается. Денис терпит, стискивая челюсти в очередной раз. Не хватало еще и зубной боли для полного набора разваливающейся оболочки, — Есть у тебя что-то, что боль заглушит? — Могу вколоть морфин, если на столько хреново, но ты не захочешь на него подсаживаться, — его улыбка действительно безумна, или так только кажется затуманенному от боли рассудку? — Я могу сойти с корабля позже и поспрашивать у местных, какие травы они могут мне продать. Может, из них я смогу что-нибудь смешать, чтобы тебе стало легче жить. — Когда волки меня раздирали, такой сильной боли я не чувствовал, — пытается смешок выдавить из себя, но выходит скорее сиплый выдох. Дышать-то почему тяжело? — Выброс адреналина помог тебе справиться с болью, но сейчас ты и твое тело не в критической ситуации. Ты в безопасности, к тому же, я наложил швы. Что-нибудь придумаю, можешь не париться, — к этому парню точно нужно привыкнуть. Его глаза светятся слишком довольно, и улыбка у него странно-хищная. Дрожью по телу — пасть волка напротив, клыки, впивающиеся в кожу, когти, раздирающие скулу. Неловко ладонь к лицу прикладывает, потирает осторожно. Странные, ребристые ощущения. И правда, швы наложил. Лежать и смотреть на нависающее лицо Эдгара становится несколько утомительно, — Денис привык разговаривать со своим собеседником глаза в глаза и, желательно, замечать обстановку вокруг, а не только бревна потолка, — и он предпринимает неловкую попытку сесть. Руки врача помогают, поддерживают за спину и направляют. Выдох выходит облегченным и довольным. Теперь новое положение позволяет осмотреться вокруг. Здесь он не помогал с обстановкой, видимо, всем занимался сам Эдгар. Удобные кровати — кровати, черт возьми, не гамаки, какая честь! — небольшие полки, прибитые к бревнам, содержимое на них Денису неизвестно, но и вдаваться в подробности он не желает. Небольшие тумбочки, клочки ковров выглядывают тут и там, подвешенные лампады, из зажженных лишь две — рядом с кроватью и возле одного из столов, видимо, главное рабочее место врача. Достаточно уютно. Даже поразительно, как человек, с такой странной улыбкой и горящими глазами, смог придать этому месту пародию на что-то теплое и успокаивающее. Денис отвлекается от изучения комнаты, решаясь обратить внимание на себя. Содранная кожа на ладонях пестрит грязными царапинами, раздраженными клочками рядом с ними. Пахнут спиртом. Видимо, обработали, пока он был без сознания. Штанина на ноге разорвана, перебинтованная часть радует отсутствием крови. На пробу осторожно дергает конечностью — вспышкой яркой перед глазами, звездами остроконечными разрезает остатки нервных клочков. Глубокий вдох, пытается не задохнуться, не потерять сознание вновь от отвратительной, омерзительной агонии, пронизывающей ногу разрядами тока, бегущего по позвоночнику. Дышать, так глубоко, как только способен, даже если это означает переизбыток кислорода в легких. Ладони стиснуть на предплечьях, боль перенаправить, хотя бы часть ее. Материал под пальцами чужой, незнакомый. Это отрезвляет. Глаза открыть, взгляд опустить. Это не куртка Дениса. Она пахнет сталью, порохом и металлом. До тошнотворного знакомое сочетание ароматов. Канонир так и оставил ему куртку? Конечно, не стал бы он забирать испорченный материал, пропитавшийся кровью, грязью, разорванный по швам в области спины и рукавов. Некрасиво вышло. — Остальные в порядке? — осознание, внезапное и яркое — Денис там был не один. И он не помнит, что случилось после того, как Андрей побежал за помощью. Справился ли Аркадий один? Не пострадали ли те, кто решил забраться в глубь леса и спасти его? Оглядывается поспешно вокруг — кровати рядом чистые, нетронутые, идеально застеленные. — Да, никто больше не пострадал. Аркаша в порядке, если ты решил поволноваться за него. Какие-то дикие волки не запугают его. Сами быстрее деру дадут, — Эдгар посмеивается, довольно и негромко. Это заверение успокаивает, дышать становится проще. Стоять. Аркаша? Денис слышит голос канонира, напоминающий, что за такое бесстыдное обращение с его именем, он будет рад воспользоваться своим ружьем и проделать лишнюю дырку в чужом лбу. Врача это, кажется, совершенно не волновало, судя по его насмешливому взгляду и задорной ухмылке. Дружить с этим зеленоглазым безумцем — значит, иметь право так его называть? Или быть таким же сумасшедшим и отбитым, лишенным морали и манер? — Разве нам не пора отправляться в путь? — скользящие по мягкому одеялу лучи напоминают о значительной задержке во времени — Игорь не ждет, когда солнце взойдет на горизонт. Как он не раз говорил, лучше начинать день с раннего восхода, когда небесное светило только пытается взобраться на синеву ясную, а закончить его, когда последний луч гаснет, уступая место ярким бликам величавой луны в кромешной темноте. — Капитан решил побыть на острове еще один день. Он посчитал более логичным дождаться твоего пробуждения, узнать о твоем состоянии и сходить за всем необходимым к местным жителям, чем плыть в ожидании новой земли. Твоей смерти он точно не хочет. Без навигатора мы пропадем окончательно. Эдгар смеется, закидывая ногу на ногу, упираясь острыми локтями в колено, и несоизмеримо большие для него рукава халата струятся вниз, оголяя тонкие запястья, с проступающими венами сквозь мраморную кожу. Денис заглядывается на мгновение, стараясь улыбаться не слишком глупо. Забота Игоря чересчур приятна. Хоть и остается понимание, что так бы он поступил для любого члена своей команды. Капитан любил людей. И не важно, как они близки были для него. Навигатор знал, кто его этому научил. Стоило еще раз поблагодарить за такую ласку в сторону этого улыбчивого, несносного человека. Осознание приходит достаточно скоро — он не желает провести весь день, лежа в постели, оставаясь бесполезным куском плоти. Старается приподняться, опираясь на локти. Болезненная дрожь прошибает позвонки, оцарапывает их, фантомным ощущением мягкого тепла от нагретой постели. Тело хочет вернуться. Мозг хочет работать, дышать свежим воздухом, наслаждаться возникшей возможностью поговорить с людьми, узнать их поближе, пока работа не настигла, заставляя сосредоточиться на обязанностях. Эдгар остановить не пытается. Как врач, кажется, должен был, но взгляд у него изучающий, и Денис понимает достаточно быстро — ему просто интересно, что из этого может получиться. Хочет проверить выдержку, или это личный эксперимент его странной, непонятной от слова совсем головы? Думать не хочется. Только рывок делает, садясь слишком резко. Болью мгновенной по телу всему. Вдохнуть, глубоко и хрипло, выдохнуть, тяжело и сипло. Спустить осторожно ноги, подниматься, постепенно, не торопясь. Большую часть веса приходится переносить на здоровую ногу, чтобы не причинять своему телу еще больше боли. Врач не помогает, но и не останавливает. Лишь продолжает внимательным взглядом сверлить, провожая фигуру, осторожно продвигающуюся в сторону лестницы. Лишь тогда быстрые шаги нагоняют Дениса, и тонкие руки обхватывают, помогая подняться на палубу. Ее заливает ласковый свет. Знакомый запах моря подхватывает, впитывается в кожу, пролезает в легкие и сворачивается клубком в них, довольно и мягко урча. Навигатор сам едва не срывается на звуки, выразившие бы его поднявшееся настроение. Становится намного легче. Запах спирта раздражал. Привкус соли на губах успокаивал, возвращая в уже родную атмосферу. Взгляд поднимает, осматривается внимательно. Замечает на палубе лишь капитана и святого отца, устроившихся на носу корабля. Наверное, молились вместе. Невольной улыбкой на губах. Знакомый запах пробирается в легкие, вытесняя ласковые волны, превращая их в нарастающий, панический шторм. Оглядывается поспешно — канонир оказывается удивительно близко, смотрит, пристально и внимательно. Денис бросает все силы на то, чтобы сохранить свое лицо достаточно спокойным, не выражая возникшей неловкости от нарушения личного пространства. Не похоже на приевшегося Аркадия. — Уже на ногах стоишь? Быстро ты. Неужели притворялся в лесу бедной, раненой принцессой? Если хотел жалость получить, мог сказать об этом прямо, — его оскал слишком довольный. Чужие кислые глаза не выражают то же, что и ухмылка, растянувшая его губы. Что-то пытается выяснить, не отводя взгляд. Это начинает больше раздражать, нежели пугать. — Врать и притворяться не в моих правилах, в отличие от тебя, Аркаша, — чужие мышцы лица заметно вздрагивают, довольная ухмылка растворяется на его лице в ядовитой кислоте пронзительных глаз. Теперь это выглядит действительно жутко, — Не ты ли говорил, что никому нельзя тебя так называть, м? Или к Эдгару это не относится? Или ты просто выпендриваешься? Если хотел ласку получить, мог сказать об этом прямо. Чужая ладонь слишком быстро оказывается на подбородке, хватка крепкая, впивается ногтями отросшими в кожу. Пальцы Аркадия неожиданно горячие. Огнем по венам, оставляют отпечатки на месте прикосновения, неприятно обжигают, заставляют щуриться опасливо, рассматривая внимательно лицо перед собой. Теперь замечает шрамы на чужом лице. Криво проходящий по переносице, очерчивающий скулу, длинный и тонкий, внушительная царапина на виске. Взгляд канонира до странного напряженный. Внимательный. Чересчур пристально рассматривает, не упуская ни единый волосок из отросшей щетины из виду. — Вроде волки оставили только один шрам на твоей роже нахальной, и мозг тебе повредить не должны были. Так какого черта ты опять ко мне лезешь, Денис? Имя из его уст неожиданно пренебрежительное, блеклое, плевком на переносице, пощечиной внушительной. Его хватка крепче лишь становится. Стальной капкан, чтоб его. Пальцы его касаются скулы, и Денис крепко стискивает зубы, дышит, загнанно и быстро, справляясь с новой вспышкой яростной боли. Аркадий слишком настойчиво изучает подушечками шрамы, кожу вокруг нет, пробегается по наложенным швам. Идеей наглой — вмазать по его глумливой, саркастично-едкой роже, чтобы наконец-то отвязался и не лез больше нужного. Вспышка кислая останавливает, предупреждает, что лучше не лезть в бой один на один. И а здоровом состоянии бы не справился, что говорить о поврежденной ноге, вспышках боли по всему телу и неприятной дрожи в области позвонков. Лихорадка? Только этого не хватало. — Больше не горишь желанием мне что-нибудь еще высказать? — у него раздражающая, противная улыбка. Денису остается только неловко качнуть головой. Хватку канонир не ослабляет, держит крепко, вырваться не дает. Сопротивляться ему слишком тяжело. Не в таком состоянии, — Тогда считай это актом предупреждения. Не лезь больше ко мне со своими тупыми вопросами и предположениями касательно меня. Только если в твоих мечтах ты не хочешь быть застреленным и выброшенным за борт. Пальцы исчезают с лица так же внезапно, как на нем и появились. Кожа горит, кожа помнит о крепкой хватке, о жесткой фиксации. Денис надеется, что челюсть на следующий день болеть не будет. Хватало шрамов на скуле. Не хотелось бы к ним добавлять еще и синяки с отпечатками чужих пальцев. Аркадий спускается по лестнице тихой поступью, не вызывая скрипов, исчезая где-то внутри корабля. Очевидно, разговор вышел не особо удачным, разительно отличающимся от прошлого, случившегося вчерашней ночью. Теперь все это казалось глупым сном. Тот канонир был другим, осторожным и собранным, говорящим о вещах, которые могли бы охарактеризовать его, как человека порядочного, имеющего принципы и свои законы мироздания. Этот канонир производил впечатление настоящей, беспечной мрази, которой безразличны чувства окружающих. Между снов затесался тот разговор? Или он был на самом деле? Лишь разорванная куртка, оставшаяся на собственных плечах, могла сказать, что все было более чем реальным. Подоспевший Игорь помогает забыть о неудавшемся диалоге, и, со временем, пальцы перестают касаться подбородка, пытаясь подушечками обнаружить оставшиеся ожоги, до того чужая хватка казалась нестерпимо горячей, магмой настоящей. Осознание приходит лишь позже — это было первое прямое касание со стороны канонира. Денис надеялся, что оно будет последним. Не хотелось постоянно носить синяки-отметины от его пальцев. От одной лишь мысли в дрожь бросало. Капитан настоятельно отправляет навигатора обратно на кровать, приговаривая, что помощь его здесь не нужна, она пригодится завтра, и лучше бы ему к утру научиться стоять более чем ровно и ходить без чужой поддержки, если он правда так сильно хочет быть полезным команде. Денис отказывается спорить на этот раз. Разговор с Аркадием вымотал и без того уставший рассудок, к тому же, стоило признаться хотя бы самому себе, — он и правда не мог так долго находиться в вертикальном положении, ледяные пальцы противной лихорадки лишь подтверждали эту мысль. Навигатор отказывается от помощи Игоря, спускаясь вниз самостоятельно. Эдгар вовсе пропал из виду — наверное, готовился к спуску на остров в поисках нужных средств. Может, это и к лучшему — видеть его довольное лицо сейчас было бы не самым приятным зрелищем. Единственной целью сейчас было добраться до кровати и упасть если не замертво, то хотя бы в пародии на труп, чтобы никто больше его не беспокоил. Может, Денису не суждено добиться своей цели именно в это мгновение — маячащий недалеко охотник привлекает внимание, заставляя шестеренки крутиться, выбрасывая, словно застывшую во времени пыль, обрывки запомнившегося разговора. Это плохая идея. Удалось уже убедиться, что мало кто из присутствующих рад серии вопросов на счет их прошлого. Денис был упертым. И, самую малость, оптимистом, желающим узнать все, что узнать в принципе возможно. В какой-то степени, Андрей был виноват сам — не стоило ему поднимать завесу тайны и думать, что обоим будет плевать. Аркадию, очевидно, да. Денису — нет. — Эй, можно тебя кое о чем спросить? Андрей оборачивается неспеша. Очевидно, уже успел услышать приближающиеся, неровные шаги. На его лице тенью пролегает неуверенная улыбка. Словно подозревает, что разговор ему совершенно не понравится. Но гнать не спешит, только опирается корпусов на ящик, выражая всем собой заинтересованность в происходящем. — Там, в лесу, ты обмолвился, что убегал от стражников. Ты не похож на преступника, не знаю, комплимент это для тебя или оскорбление. Я слышал присказку об одном революционере, который вырвался из петли и пропал так же внезапно, как и появился. Говорили, что бегал он быстрее диких кошек. Так, скажи мне — пропавший революционер объявился, или я слишком буквально воспринимаю городские легенды? Улыбка с лица охотника не спешит исчезать, но глаза его, стальные и поблескивающие в свете лампады, опасливо темнеют. Андрей приближается слишком легко, почти вальяжно. Его ладонь на плече кажется неподъемным грузом. Если сейчас еще и от него синяки останутся, этот день точно можно будет счесть проклятым и потерянным. — Меньше знаешь — крепче спишь, дорогой навигатор. А тебе нужен хороший сон, если ты хочешь восстановиться за короткий срок, — голос охотника не звучит угрожающе, но в нем явно сквозит отчетливое предупреждение. “Не суй свой нос, куда не просят, если не хочет, чтобы волчья пасть его отгрызла так же, как пыталась отгрызть твою ногу”. Денису остается лишь осторожно кивнуть, и ладонь с плеча пропадает, как и ее хозяин, спокойным шагом удаляющийся в сторону лестницы, пропадающий где-то на верхних этажах или палубе. Навигатор неловко дотрагивается до собственного плеча, пытаясь сбросить фантомное ощущение чужой руки так же, как пытался избавиться от ожогов, оставшихся после крепкой хватки жестких пальцев. Возможно, сегодня и правда был не самый лучший день для разговоров и выяснения чужих тайн.