Игра в гляделки

Темнота подступает со всех сторон, подкрадывается медлительно и захватывает в сети свои, пленит затаившимся, детским страхом, когда в любом мраке чудовищные глаза рассматривали заблудшую жертву, и клыкастые улыбки мерзких тварей, обрамленные ядовитой горечью, обещали пронзить. Выступить из своей тени, хищником изголодавшимся наброситься, растерзать, разорвать на клочки, выпотрошить остатки сохраненной жизни и поглотить, вкушая алые струи как долгожданный, чистый источник, до которого брели неделями, желая испить до последней капли, не оставляя другим заплутавшим путникам искру надежды. Эти мрачные существа выглядывают из-за деревьев, эти изголодавшиеся звери восседают величаво на толстых ветках и лениво раскачивают мыском загрубевших сапог, мечтая спрыгнуть, растянуть в оскале испещренные внушительными ранами губы. Продемонстрировать клыки, которые жертва обязана на себе ощутить. Показать заблудившемуся ребенку последнее, что он увидит перед гнилой кончиной. Только детство давно прошло. Не удалось заметить, как нить утекла сквозь пальцы, и за конец не получилось ухватиться. Упустил. Не смог больше углядеть шерстистую жилку в зарослях кустов, лишь наткнулся пальцами на колючие отростки, на жгучие растения, оставляющие внушительные красные отметины. Матушка после посмотрит недовольно, но обязательно поможет. Мазью осторожно смажет пострадавшие подушечки, легким дуновением прохладного воздуха остудит зудящую кожу и попросит быть осторожнее в следующий раз. Не поймет. Не увидит в испуганном детском взоре немой вопрос, который нельзя высказать, невозможно импульс послать, заставить губы разомкнуться и вслух спросить. “Как мне обратно вернуть ту ниточку, мамочка?”. Она не ответит. Сама не смогла сказать, как же ее вернуть. Предпочла лишь вид сделать, что все в порядке, и не было никакого вопрошающего взора, полного утопленной мольбы. Детство прошло. Нить ушла. Вместе с ней затерялся и страх. Детский ужас спрятался за суровой логикой. В темноте не могло быть скалящихся улыбок. Во мраке нельзя было увидеть внимательные глаза выжидающей твари. И никакое чудовище не собиралось спрыгивать с толстой ветки, желая полакомиться сладким страхом заблудшего ребенка. Малыша тоже больше не было. Он убежал вслед за ниткой, оставив позади себя только сгорбленного мальчишку со взглядом старца. Теперь он был вынужден нести это тяжкое бремя, пока ребенок продолжал веселиться с оторванным кусочком шерсти, что пах детством, бабушкиными руками и мамиными спицами. Хранил в себе воспоминания о днях чудесной юности, где кусочек пирога удавалось забрать на быстрый перекус, пока внимательные темные глаза не смотрели, и за дверью хлипкой поджидали лучистые очи улыбчивой девочки и легкий смех отважного мальчика. И лес в тех позабытых местах был другой. Он был теплее и ближе. Он казался роднее, и даже с наступлением темноты и приближением собственных страхов не пугал так сильно, как на этом острове. Деревья не казались такими высокими, и густые заросли не оцарапывали подушечки пальцев, что желали коснуться, но лишь получали импульсы болезненные. Все вокруг было чужеродным для того, кто леса любил. Кто привык находиться среди насекомых, высматривать на опушке беглых зайцев и стараться разглядеть среди елей силуэт заблудившегося волка. Восприятие не зависело от темноты. Оно зависело от собственных воспоминаний, уплотнившихся в разуме, захвативших его полностью, стоило неловко ступить на траву и двинуться вглубь, вдыхая запахи. Знакомые и чужеродные вместе с тем. Этот лес пах по-другому. Он пах мраком и ужасом. Он оставлял привкус яда сладкого на кончике языка. Он отдавал металлом, и косые взгляды высматривали заблудшего навигатора, прослеживая его путь от дерева до зарослей, от протоптанных дорог до колосьев высоких, достающих до самого пупка. Отвратное ощущение слежки не покидало затуманившийся рассудок, что подвергся влиянию чужеродного леса, слился с ним в единое целое и воссоздал новую вселенную в чертогах разума, где золотом отливающие, изголодавшиеся по добыче глаза пронзали до самых костей, продираясь сквозь мышцы и сухожилия, впиваясь клыками, терзая и разламывая. Ноги все равно вели дальше, и часть черепной коробки, что не подверглась влиянию леса, продолжала успокаивать, шептать осторожно где-то рядом, на границе адекватного сознания. “Всего лишь лес в ночи, мы больше не дети, чтобы так бояться. Обыкновенная прогулка, как в далеком детстве, никто не тронет нас”. И мысль эта, тихая и нежная, дуновением легкого ветра в голове успокаивала Дениса, не позволяла окончательно поддаться нарастающей панике и сбежать. Голову вскинуть — сквозь непроглядные заросли листвы углядеть куски неба. Темного, отливающего бесконечной синевой глаз святого отца, что смотрели так же пронзительно, цепляли неизгладимые струны души, как их старалось зацепить это бескрайнее полотно, сотканное из ярких осколков далеких миров, мертвых и потухших. Игорь любил об этом рассказывать. Любил осторожно к окнам подкрадываться, постукивать легонько и заставлять маленького мальчика выбираться наружу, ступать голыми ступнями по жгучей траве, натыкаться на болезненно впивающиеся в нежную кожу камни. И все ради бесконечности над головой, где звезды сияли ярче лампады в доме родном по вечерам, где искрились они сильнее, чем улыбка драгоценного, будущего капитана их корабля. Только Игоря рядом не было. И была лишь высокая трава, чернеющая в высоте листва над головой и проблески ледяных осколков, вспарывающих глазницы, заставляя их слезиться от бесконечной красоты в далеком ночном небе. Из звуков только шелест листьев, легкое покачивание макушек деревьев, ласковое прикосновение прохладного ветерка к оголенным запястьям. Денис растирает их машинально. Не простудится, погода на новом острове удивительно приятная, располагающая к ночным прогулкам. Нет больше ощущения опасности в области шейных позвонков от пронзительного кислотного взгляда. Не существовало больше загадочной улыбки в мрачной тишине вод. Не было места для тихого шипения сковородки и отблеска широкого ножа, вспарывающего тушку, заставляя кровь отливать на свету блеклом. Команды не было рядом. В этом застывшем, ласковом мгновении существовал только Денис, только ласковый ветер, треплющий отросшие волосы, только мягкая трава под рукой и шелест бесконечный. Только осколки далеких звезд в вышине, которые углядеть было тяжело, но навигатор старался, вглядывался в небо и угадывал мелькающие, далекие созвездия, о которых любил рассказывать Игорь. Треск. Болезненный, жалкий. Пугающий до глубины души, заставляющий парализованной жертвой застыть на поляне этой. Замереть. Притвориться, что нет здесь никакого Дениса, никогда его не существовало, это всего лишь мираж, стать бы деревом, раствориться среди остальных подобных растений и дышать вместе с ними. Существу позади навигатор не казался плодом воображения, и не было ему места законного в этом лесу, чужеземец, что порочил честный вид прекрасной природы. А Денис был реальным, настоящим, с гулким биением сердца, отдающегося пронзительной, барабанной дробью в перепонках, раздирая их, превращая лишь в подобие работающего органа. Этот страх сравним разве что со взглядом кислотным. Но его можно было пережить, выдержать, притвориться на мгновение, что не боится опасного дула пистолета в чужих руках, не просыпается по ночам от глумливых кошмаров о чужих острых зубьях, вспарывающих яремную вену, о пальцах тонких, раздирающих сухожилия, о языке юрком, слизывающим налипшее к кости мясо. Аркадий был человеком. Существом, которое умело принимать взвешенные решения, и ему можно было дать отпор. Что-то позади было всего лишь изголодавшимся хищником, который учуял запах жертвы, напуганной ночью, запутавшийся в собственных детских домыслах, утопающий в своих заглатывающих с головой переживаниях. Обернуться — и встретиться с хищными глазами, отдающими золотом. Если бы он мог вернуться в детство на мгновение, то представил бы вместо зверя кого-то с острыми зубьями, издевающейся ухмылкой, и полы его плаща развевались бы лениво на ветру, в такт его походке подпрыгивая над ветвями деревьев, не позволяя им коснуться потрепанной кожи. Но воображение было не тем уже давно, и не мог это быть обаятельный мальчишка. Всего лишь зверь, что вскидывает голову мохнатую, и шерсть отливает стальным серебром в озере лунном. Вой раздается, и ему вторит послушно собственная стая. Не перекличка, вовсе нет. Это настоящий призыв к действию. Охота начинается, подтянитесь и насладитесь веселым испуганным мужчиной, что перестал им быть, став лишь мальчишкой, которого предупреждали, милый, не ходи в лес поздней ночью, звери там бродят. Не умел он слушаться. А лучше бы его научили. Денис срывается, стоит углядеть в темноте еще пару хищных глаз. За ними подтянутся очередные, если он не сбежит. И он вспоминает, каково это — бежать. Как в детстве перепрыгивать упавшие стволы деревьев, руку оцарапывать о кусачие листья неизвестных растений, пока ноги путаются в колосьях и спотыкаются о кочки противные, что так и норовят оказаться под стопами и снести навигатора. Лес желает принести его в жертву, отдать в лапы чужеземные, позволить клыкам заостренным разорвать его, перемолоть кости между зубьями и довольно слизнуть остатки кровавые с развороченных органов. Денис не желает становиться жертвой. Не сегодня. Возможно, завтра, от рук истерзанных, что сжимают крепко начищенный до блеска пистолет. Или потом, на незнакомом острове. А лучше смерть героическую встретить на пиратском корабле. Но не так, не от хищников чертовых, когда желал лишь насладиться воздухом свежим вдали от остальных, от кислотных глаз и издевающейся ухмылки из под полей чернильной шляпы. А лес берет свое. Лес сильнее обыкновенного человека, всего лишь глупого, зазнавшегося навигатора, что в силы собственные поверил, подумав, что боги на его стороне. Может, морские и заступились бы, но лесной только утягивает в заунывный мрак, обещая смерть болезненную. Цепляется пальцами скрюченных деревьев за ноги, заставляя оступиться, падая в кусающиеся кусты незнакомых растений. Остается лишь шипение болезненное издать, пока перед глазами мир сливается, и лесной бог над ним смеется довольно. Чудится свист его, что подзывает послушных зверушек. А им лишь в радость обступить Дениса, оскаливаясь, поблескивая глазами изголодавшимися в темноте. Свет их почти ослепляет, содрогнуться заставляет, и пальцы, окоченевшие, от боли продрогшей сжимающиеся, облепившие кости сухой, истерзанной кожей, цепляются пугливо за клинок на поясе потрепанном, подтягивая к себе поближе, к груди. Мысль шальная — закончить начатое лесом потусторонним быстрее, чем это сделают они, подступающие ближе, оскалившие копья острые, и в свете слабом заметить можно, как слюна капает, окрашивая землю в грязные комки, оставляющие влажные следы на лапах дряхлых. Не успеет отбиться, лишь ранит, но это только раззадорит зверей. Они уже почуяли запах легкой добычи, не собирались отпускать, играться, доводя до всепоглощающей паники. Таким мог бы заняться человек, который получит от охоты адреналин, и азарт запустит кровь в венах по новому кругу, согревая закоченевшие от колкого холода пальцы. Но не их, не морды их, не глаза их не посмеют оторваться от желанного ужина. Глухой рык сквозь плотно сжатые клыки — и хищник набрасывается, впиваясь в запутавшуюся в прутьях ногу. Вгрызается остервенело, на себя тянет, и ледяной агонией сковывает, рассудок туманит вспышкой мгновенной, заставляющей взвыть израненной добычей. Темнота вокруг сливается, калейдоскопом пляшут ветви над головой, листья издевательским шелестом хихикают, пока лесной бог следит за всем лениво, словно процесс контролирует. Словно наблюдает за собственными подчиненными из-за угла, скрывая довольную улыбочку. Сплошное издевательство. Замешкать на секунду — потерять возможное преимущество, и когти другого зверя полосы оставляют на скуле. Агонией новой, вспышкой очередной, скулящим-дрожащим воем из глотки, что вырывается, прорывается сквозь плотно сжатые челюсти, радуя лишь бога новым звуком, что уши щекочет удовольствием неизмеримым. А сердце стучит в ритме опасном, того и гляди — выпрыгнет послушно в лапы этой стаи, на блюдечке само окажется, и под соусом кислотно-алым подаст себя, разрешит сожрать, только оставьте, прекратите медленную смерть, не трогайте, не прогрызайте до кости, не раздирайте штанины, что давно оставили пятна внушительные, став лишь темнее от вытекающих, выталкивающих сгустков. Вой болезненный отрезвляет. Доходит до головы расплывающейся секундами позже — такой звук Денис не сумел бы издать. Это скулеж раненного зверя, что прекратил ногу терзать, неловко оступившись об собственную лапу, равновесие потеряв, ничком свалившись. Грохот раздается в голове оглушительным звоном церковных колоколов, что слышал каждое утро в церквушке собственной деревни — второй хищник отступает неловко, скулит, хвост поджав, уши мохнатые к голове прижав, и слюна окрашивается кровавыми росчерками — это его собственные или остались в пасте от Дениса, как подарок, выпей и поблагодари вселенную за кусочек плоти? Свист над макушкой — и мохнатая голова падает на землю, окрашивая листья опавшие в чернильные ответвления, что вытекают из черепа, демонстрируя рассеянному взгляду… чертов топор. Рассудок проясняется, заставляя ногу вспыхнуть новым комком боли, сжать челюсти и испытать очередной выстрел агонии. Наконец-то чувствует, как жжется скула, и тонкие росчерки алого стекают по шее, окрашивая светлый мех изодранной куртки в светло-алый, почти нежный, сказал бы Денис, не будь он в состоянии, близком к потере остатков сознания от усталости и боли. — Не знаю, жалею я, что ты живой, или все же испытываю толику удовольствия, что теперь ты будешь моим должником. В сознание приводит не голос, что насмехается откровенно, — крайне непозволительно в таком-то состоянии, сказать бы об этом прямо, да язык не повернется, утонувший в слюне, тягучей и стальной, — а глаза. Вспышкой яркой в голове, сознанием прояснившимся. Кислота. Опасно яркие, над головой навигатора, что смотрят впервые с толикой эмоций, никак не напоминающих видом своим ненависть или раздражение. В них лишь отражался интерес, искренний и неподдельный, легким золотом отливающий ближе к зрачку, окрашивая края радужки в яркие всплески краски, и от этого почти мутит. После минут — или часов, сколько он здесь? — абсолютной темноты и сливающихся цветов, видеть над головой блещущие кислотой омуты — гарантированное желание выхаркать собственные органы, чтобы умереть поскорее и не видеть столь очевидное безумие над собой. — Я хотел бы сказать, что рад тебя видеть, да только врать в лицо не привык, как ты, — отхаркивается — и словами, и кровью, чтоб последней неладно было, только так себя чувствует пока один лишь Денис. И все возвращается на привычный адский круг — взгляд кислотный теряет интерес, возвращая на место привычное раздражение и абсолютную скуку. Навигатору почти смешно от столь резкой смены эмоций в чужих омутах. Пока Аркадий своими глазами так близко, распознавать этого человека становится проще, и даже страх пропадает. Или стоит поблагодарить хищников за адскую агонию, что оставили своими острыми зубьями, заменив привычную панику на непривычное желание сострить в ответ и вывести канонира из равновесия? — Я ожидал услышать от тебя хотя бы “спасибо” за то, что спас тебя, но твоя мамочка не смогла научить тебя словам благодарности. — А твоя не привила тебе обычные социальные нормы. — Может, вы оба закроете свои гнилые рты? Мы сейчас не в самой безопасной зоне, чтобы выяснять отношения. Для этого у вас будет целых несколько месяцев или даже лет, а сейчас нужно уходить, пока один из нас не откинулся. Новый голос отрезвляет, и Денис взгляд спешит отвести от глаз кислых, цепляясь за фигуру новую. Волосы отливают серебром в слабом лунном свете, и очи чужие кажутся чернильными, бездонными, провалиться и не выбраться, захлебнуться и на дно пойти. Андрей только улыбкой стреляет и цепляется крепко за топор, — вот, кто такой меткий! — вытаскивая его из головы хищника. — Нужно позвать на помощь. Вдвоем мы его не утащим, нужны носилки, так будет легче и безопаснее для нас всех. Эдгар в кабаке, скорее всего, остается лишь надеяться, что не успел напиться. Будет лучше, если останусь я. Могу с расстояния отпугнуть, если подоспеет новая партия волков. Ты со своим топором пострадать можешь, и тогда корабль потеряет двоих, — канонир отвлекается от изучения лица Дениса, — хочется сказать спасибо, ощущать его острый взгляд с каждой секундой было все более неловко, — перестраивая ряд неизвестных навигатору мыслей на рабочий лад, — Бегать быстро умеешь? — А ты когда-нибудь убегал от толпы разъяренных солдат? — Андрей тянет почти гордую улыбку, и глаза его на мгновение сверкают, разгоняя тучи сгустившиеся в омутах его, являя свету незнакомые, тусклые воды, куда опускали кисть до последнего, намешав озеро неизвестной грязи. — Что-то около того. Беги тогда, я присмотрю за нашим страдальцем. И охотник срывается послушно, перехватывая лишь топор поудобнее, и ноги его в ботинках, что кажутся тяжелыми, продираются сквозь заросли. Он почти летит над землей, столь легко, столь изящно, исчезая из поля зрение в мгновение ока, оставляя их двоих, раненого и задумчивого, наедине. Почти неловко от тишины, что сгущается между ними за считанные секунды. Но слов не подобрать, разговаривать им двоим не о чем. Аркадию, очевидно, наплевать, как чувствовал себя Денис, а последний и вовсе не желал жаловаться на собственное самочувствие, в особенности изливать свои чувства… этому. — На, — канонир куртку собственную стягивает, сбрасывая ее на навигатора. Разразился бы гневной тирадой, если бы не приземлилась ткань на лицо, закрыв обзор и выбив на мгновение краткое из колеи, — Вытри свою рожу и ногу потуже перевяжи. Хотя бы кровь остановишь, пока другие не прибегут. Денис сдерживается от желания бросить несколько острот, лишь послушно стирает с лица собственного остатки кровавые, что успели запечься за время их краткого, кисло-издевательского разговора. Сесть — труд непосильный, болью мгновенной в позвоночнике, адской агонией в ноге изодранной. Пересиливает себя и послушно перевязывает рану, пережимая туго. Куртка чужая пропитывается кровью, и Денису на мгновение становится неловко, что испортил столь приятную взгляду темную зелень. Нужно будет поблагодарить канонира. Хоть и не хотелось признавать никаким образом, что Аркадий действительно его спас, но и молчать будет не выходом. — Как вы здесь оказались? — Ты орал, как девчонка на весь лес, — мгновенный сарказм. Навигатор бы огрызнулся, не подогревай его изнутри самый натуральный интерес, — На самом деле, я просто решил последить за тобой. У меня нет к тебе никакого доверия. Вдруг бы ты пошел сдавать кого-то из нас, м? Ты чересчур любопытный, это вызывает множество подозрений. — А ты слишком агрессивный, чтобы у меня возникла к тебе хоть капля какого-то доверия. — Не моя вина, что ты пристал ко мне, как банный лист. И вновь молчание. Тягучее и напряженное. Неловкость свербит в затылке, заставляя содрогнуться и мгновенно зашипеть сквозь зубы от прострелившей в ноге боли. Любое движение отдается агонией в прогрызенной части тела, и легче упасть на спину и больше не шевелиться. Так проще. Хоть и чертовски хочется закрыть глаза и пропасть в небытии. — Хоть я и сказал, что прострелю любому голову за ненужные вопросы, но я с таким же усердием спасу любого, кто попадет в беду. У меня нет никакого желания выстраивать с кем-либо из вас близкие отношения, это лишь станет помехой для меня. Но я пришел на корабль с готовностью выполнять свою работу до конца. И если вы попадете в беду, я вас из нее вытащу. Даже если такой, как ты, вызывает у меня только раздражение. — Это более чем взаимно, Аркадий. — Я уже жалею, что помог тебе, извращенец. И Денис раздражается хриплым, каркающим смехом, отхаркиваясь от очередного сгустка крови. Может, канонир не так уж и ужасен, как казалось изначально. А, может, уплывающий в темноту рассудок слишком устал бояться, стоило лишь столкнуться с настоящей опасностью. Чужие слова тонут в чернильных водах, и чудится лишь напряжение, странное волнение в голосе. Просто обманка от уставшей головы, что в сознании не желала более оставаться, решив отдаться в крепкие объятия морфея.