drunk (on) despair

      «Заметка на будущее: Хасегава Ланга не умеет пить. Вот прям от слова совсем».       Медленный, тяжёлый шаг. Затем ещё один.       «Может, табличку ему на шею хуйнуть? Подарить футболку с принтом? На лбу написать? Прям большими, красными, кричащими буквами: «К алкоголю не подпускать! Пить противопоказано!» Чтобы всем видно было!»       Рэки раздражённо вздохнул, крепче сжал ладонь на талии своего лучшего друга, поддерживая того, и поудобнее схватился за руку юноши, перекидывая её себе за шею, на плечо, пока обмякшее тело Хасегавы не успело рухнуть на асфальт. Хотя, может, и стоило позволить ему упасть. Или хорошенько приложить о что-то твёрдое. Авось протрезвеет. Ну, или хотя бы Кян успокоится и будет меньше злиться на приятеля. По крайней мере, руки уж точно чесались сделать это. Так, для профилактики...       —... чтобы впредь все бары за километр обходил! Алкаш хренов... — бурчал Рэки себе под нос. Он даже не понял, в какой момент стал проговаривать свои мысли вслух.       Кян волок домой пьяного до бессознательности Лангу, пока тот вис у него на плече и едва перебирал ногами, что, признаться, не помогало, а лишь мешало рыжеволосому, заставляя то и дело тормозить, подстраиваясь под спотыкающийся шаг Хасегавы. А ведь тот и так не пушинкой был.       — Как же тебя, блять, угораздило так ужраться... — продолжал ругаться и сетовать Рэки, пыхтя от тяжести. Мысленно он уже покрыл Лангу всевозможным матом, но, как бы не злился и не переживал, всё равно понимал, что не оставил бы в беде и срываться наверняка не стал бы даже. Да и вслух ругать его не было смысла, по крайней мере, сейчас: Хасегава всё равно был в жёстком отрубе, разве что не уснул пока, к счастью, — хотя и в этом Кян уже не был уверен, — поэтому ему в любом случае всё по боку. А вот утром блондина, кроме болезненного похмелья, ждала ещё и взбучка от Рэки — мама не горюй! В этом сомнений не было.       На самом деле, Рэки знал точно, как именно Лангу «угораздило так ужраться». На дворе февраль, восьмое число месяца, — день рождения Хасегавы. И не обычный день рождения, а двадцатый! Вот он, ещё один рубеж пройден: юноша теперь полностью совершеннолетний. В отличие от Кяна, которому до собственного праздника взрослости и зрелости оставалось ждать ещё добрых полгода.       Наверняка семпаи из универа, где учился Хасегава, в честь совершеннолетия уговорили того проставиться и выпить вместе с ними в ближайшем баре — некий обряд посвящения во взрослую жизнь. А зная Лангу, можно было смело предположить, что он принялся за дело с полной отдачей. Он же непробиваемый! Наверняка пил и думал, что все напитки на вкус были как газированная водичка, или просто слабоалкогольные, или что он в целом не был особо восприимчив, — пока те не ёбнули его с десятикратной силой за подобную наивность и пренебрежение. Да так, что Хасегава понять даже ничего не успел.       Рэки знал, нутром чувствовал, что именно так всё и было, хоть сам и не присутствовал в тот момент, когда Ланга пил. Он весь день работал, а вечером ещё и как назло задержался, и теперь, идя в ночной час по непривычно пустым улицам Сэтагая, таща на себе пьяного Хасегаву, в тысячный раз жалел об этом. Уж он бы точно проследил за тем, чтобы Хасегава не напился до такого состояния, в отличие от его семпаев, которые, рыжий был готов поспорить, намеренно подначивали блондина, себе на потеху. Им и в голову, наверное, не приходило, что Ланга не пьёт и что даже с небольшого количества спиртного его развезёт.       «Будет что потом вспомнить». Рэки сам, ещё будучи подростком, жил, следуя этому девизу. Лез на рожон, вёл себя безрассудно, лишь бы получить новый опыт и уйму эмоций. А сейчас этот принцип его только бесил: звучит по-дурацки — какой в нём смысл, если свой сегодняшний «опыт» Ланга на утро даже и не вспомнит?       Тот молодой человек, который передавал уже полу-бессознательного Хасегаву в руки Кяна, ещё так противно гоготнул, когда Рэки спросил его, сколько блондин выпил.       — Всего лишь два стаканчика, — ответил юноша, с усмешкой глядя на хмурого Кяна, с трудом пытавшегося удержать валящегося с ног Лангу на месте. — Ой, или два десятка стаканчиков!       Противно смеясь, парень скрылся в дверях бара, а Рэки подавил желание остановить его и ударить по лицу: шутку он не оценил. Но вместо этого Кян лишь крепче прижал к себе Хасегаву и медленно поплёлся к дому, пыхтя, шипя и тихо ругаясь. Злился Рэки на подруганов Ланги — за то, что не уследили за своим кохаем; на самого Лангу — за то, что так безответственно повёл себя и бездумно напился; на себя, в конце концов, — за то, что не решился взять отгул на работе и провести этот день с Хасегавой, приглядеть за ним, чтобы не допустить как раз подобного, и, конечно, хорошенько отметить. Праздник всё-таки, а они ведь лучшие друзья.       Конечно, с алкоголем они уже были знакомы. Попробовали его, будучи ещё школьниками, когда жили той беззаботной юностью, где нет ни пар, ни работы, ни обязанностей. Где они были свободны. Где они могли каждый день рассекать на скейтах по городу, забивая на домашку, возвращаясь домой поздно ночью, оставляя себе на сон лишь пару жалких часов, — а потом с новыми силами повторять всё то же самое на следующий день. И так снова и снова.       В то время они часто гоняли на Крейзи Рок, чтобы поучаствовать в гонках на «S», да там и выпили в первый раз. Какое ещё место подойдёт лучше для распития алкоголя несовершеннолетними, чем заброшенная каменоломня, где устраиваются нелегальные соревнования по скейтбордингу?       Кажется, пили они тогда пиво. Уговорили Шэдоу взять им по паре баночек, когда тот сам был пьян и пытался пережить свою неразделённую любовь к владелице цветочного магазина, в котором работал. А получив желаемое, парни скрылись от друзей, чтобы Джо с Черри — и тем более его умная скейтборд-ассистентка Кара — не стали читать им нотации. Сбежали в лес у трассы, добрели до какого-то обрыва, да так и остались там. Провели всю ночь, глядя на тёмное ночное небо с небрежной россыпью ярких звёзд, тихонько потягивая напиток, согретые терпким вкусом алкоголя и компанией друг друга.       Больше они не выпивали: для того, чтобы им, несовершеннолетним, выпить, нужно уединённое местечко, без лишних глаз и надзора взрослых, коим и был Крейзи Рок. И если добраться до него труда не стоило, то возвращаться назад было опасно: кататься пьяным на скейте чревато травмами. Поэтому ребята решили временно пожертвовать прелестями взрослой жизни ради любимого увлечения. А ещё позже им было уже не до этого.       Рэки с теплотой и сладкой грустью вспоминал то время и любил прокручивать в памяти те светлые деньки. С выпуском из старшей школы всё изменилось. Они оба поступили в университет, и, как самые настоящие друзья, оба в один — Ниттайдай. Даже факультет один выбрали, чтобы не разлучаться, чтобы быть рядом и проводить вместе как можно больше времени, совсем как в школе.       Врождённые физические способности, отточенные годами занятия сноубордом, позволили Ланге записаться на более практико-ориентированную программу и попасть в команду по скейтбордингу. Рэки ограничился теорией, решив выучиться на тренера, чтобы в будущем поддерживать таких же неогранённых алмазов, как Хасегава, вовремя замечать скрытые таланты и помогать будущим спортсменам достигать высот под его руководством.       Не проучившись и одного года, Рэки понял, что университет — не его. После долгих ссор по телефону с матерью и вагона нудных нотаций со стороны бабушки, Кян всё же отчислился, но за прошедшие пару лет ни разу не пожалел о своём решении. Связи Оки позволили Рэки устроиться в магазин скейтборд-принадлежностей, похожий на DopeSketch, и благодаря своей страсти к скейту и трудолюбию, вдобавок, не отвлекаемый учёбой, юноша быстро дослужился до звания менеджера и продолжил мастерить доски, попутно управляя магазином. Кроме того, он время от времени подрабатывал помощником тренера в детской спортивной секции, где учил детей и подростков кататься на скейте, взращивая в юных дарованиях любовь и рвение к этому занятию, — опыт жизни в многодетной семье, ещё и в роли старшего брата, очень помог ему в этом, — что послужило источником дополнительного дохода.       Отчисление из университета предполагало, что Рэки придётся выселиться из комнаты в общежитии, где они жили вдвоём с Лангой. А это, в свою очередь, могло привести к тому, что они перестанут видеться, а там и вовсе потеряют связь и со временем из лучших друзей станут обычными знакомыми, пока жизнь окончательно не раскидает их кто куда. Рэки боялся этого. Дружба с Лангой была самой главной его ценностью и единственным сокровищем, и Кян не хотел её терять. Но Хасегава, настолько же верный их дружбе, выселился из общаги вслед за Рэки, и они оба решили снимать квартиру вместе. Так Ланга смог и дальше посещать занятия и тренироваться, а Рэки — работать, и их отношения ни чуть не пострадали.       Но, конечно, взрослая жизнь отнимала у них кучу времени. Рано утром парни разбегались по делам. У Рэки — обязанности в магазине и мастерской, у Ланги — пары и тренировки, иногда и соревнования. Встречались они уже только под вечер, и всегда уставшие. Ужинали и обсуждали прошедший день, смотрели вместе телевизор, расходились по комнатам спать. Конечно, у них всё ещё были выходные, которые они могли посвятить домашним хлопотам (уборка уборкой, но вдвоём это всяко не так удручает) или совместным прогулкам. Но о том, чтобы вместе покататься на скейтах, речи уже не шло, и количество проводимого времени, по сравнению со школой, сократилось чуть ли не вдвое. Рэки скучал. Скучал по тому, что у них было тогда, раньше, но был благодарен за то, что они до сих пор вместе и до сих пор дружат. Не у многих получается сохранить даже это — так что грех жаловаться, верно?       К тому же, Рэки, который никогда не следил за своим рационом питания и не пытался наладить свой убитый режим сна, без Ланги просто, наверное, загнулся бы, как только съехал с общаги. Хасегаве удивительно хорошо давалась жизнь взрослого самостоятельного молодого человека, в отличие от Кяна. Рыжий уже давно смирился, что каким-то образом Ланга всегда оказывался слишком хорош для него в чём бы то ни было, и что это не огранчивалось одним только скейтбордингом, как Кян считал раньше. Этот загон остался там, в прошлом, в подростковом возрасте и драме, что произошла между ними в старшей школе. Рэки уже давно перестал сравнивать себя с Лангой. Повзрослел или, может, просто устал находить всё новые критерии, по которым уступает приятелю, — он и сам не понимал. Но Кян не мог не подмечать всё то, что делало Хасегаву просто идеальным кандидатом в партнёры. Он и учился хорошо, и был хозяйственным, спортивным, хорошо готовил, всегда заботливый и внимательный. А красивый-то какой... Ну просто идеальная партия для какой-нибудь такой же безупречной невесты! Идеальная девушка для идеального парня.       Рэки понимал: когда-нибудь это должно произойти. Придёт какая-нибудь умница-красавица и приберёт Лангу к своим рукам. И всё! Никакого больше вам шикарного дуэта, ни холостяцкой жизни лучших друзей, ни скейтборда, ни бесконечности, как они когда-то обещали друг другу. Настанет момент, когда Хасегава приведёт к нему знакомиться свою первую девушку и объявит о том, что у них всё серьёзно, и Кян с ужасом представлял этот день. Ведь, казалось, если когда это произойдёт, этот день станет последним для Кяна.       К чему такая драма, казалось бы? «Это же ведь не конец света, вы всё ещё друзья». Да. Только вот друзьями с Лангой Рэки быть как раз не хотел.       Как оказалось, единственная вещь, которую он так и не перерос со старшей школы, — это его отнюдь не дружеские чувства по отношению к Хасегаве. Зародившиеся ещё в возрасте семнадцати лет, они год от года лишь крепли.       Рэки не понял, когда и как это произошло. Наверное, так же, как и случается любая влюблённость. Ты общаешься с человеком, узнаёшь его лучше, сближаешься. Думаешь, как хорошо вы сошлись интересами, характерами — повезло же ведь найти такого друга, вот удача!.. Стоп. А почему мне он кажется таким симпатичным? Ну, это, наверное, нормально. Объективно ведь действительно красавчик. А почему тогда я так радуюсь его сообщениям и знакам внимания? Ну, это, наверное, тоже нормально. Это же ведь значит, что меня помнят, и что обо мне думают, и что я имею важность для кого-то. Так, блять, стоять! Почему я думаю о том, чтобы поцеловать его?! Вот на этом вопросе ты уже начинаешь сыпаться, а пути назад уже нет. Поздравляю, дружище, ты влюблён в своего лучшего друга! Это как отравление — происходит медленно и незаметно. Так легко и не заметишь, пока не жахнет. Хотя некрасиво, наверное, проводить такую гадкую аналогию с таким воодушевляющим чувством.       Осознав, что его влечёт к Ланге в романтическом смысле, Рэки списал всё на возраст. Гормоны шалят, юношеское сердце распирает от ещё не разрушенного тоскливой рутиной взрослой жизни стремления испробовать всё в этой жизни, особенно узнать больше о любви, — что поделаешь? Ну а в Лангу не влюбится разве что только тот, кто ни разу не видел его.       Кян думал, что это пройдёт, останется в прошлом, а через пару лет, когда уже отпустит, рассказывая об этих нелепых, почти детских чувствах Хасегаве, он посмеётся. Только вот годы неумолимо шли, и спустя ту самую «пару лет» те чувства, что он считал временными, мимолётной искоркой юности, превратились в целое пламя, которое сжигало любые шансы Кяна на то, чтобы встретить и влюбиться в кого-то ещё.       Осознавать особенности своей ориентации страшно не было: Рэки не чувствовал, что чем-то изменился, и не чувствовал, что с ним что-то не так. Страшнее было думать о том, как эти самые чувства могут повлиять на их с Лангой дружбу.       Влюбиться в человека, для которого ты лучший друг, хуже, чем влюбиться в любого другого человека. Вы проводите много времени вместе — и ты переживаешь, насколько твоя влюблённость очевидна. Тебе оказывают знаки внимания — и ты пытаешься угадать: человек просто мил с тобой или между вами действительно есть химия? Границы дозволенного и так стёрты из-за вашей близости, а с влюблённостью ты становишься параноиком, стараясь не придавать особого значения тому или иному знаку внимания со стороны предмета обожания, чтобы не обнадёживать себя лишний раз и не придумать лишнего. Ведь, один неверный поступок, одно неверное слово — и всё, что вы так упорно и долго строили, разрушится.       Да и сам Ланга — индивид, каких поискать надо. По выражению его лица сложно определить, что происходит в этой светлой, не обременённой людскими заботами, мечтательной головушке. Рэки не понаслышке знал, что Хасегава в школе многим девочкам нравился, но Ланга всем им отказывал. Кян гадал, в чём причина, но напрямую никогда не спрашивал. Не буди лихо, как говорится. Хасегава всё своё время посвящал Рэки, а тот и не был против этого, так зачем собственными руками рушить эту идиллию вопросами о личной жизни? Вдруг ещё действительно надоумит канадца завести с кем-нибудь отношения.       В университете с этим стало сложнее. Кян уже не мог находиться рядом с Лангой и быть в курсе всего происходящего вокруг него. Наверняка на него там уже весь курс взгляд положил, а этому толстолобому хоть бы хны (ну говорили же, непробиваемый!). Он бы и не понял, что с ним флиртуют, пока ему в лоб об этом не скажут.       Сам Хасегава никогда не заводил разговоров о любви и отношениях, никогда не признавался, что ему кто-то нравится, а Рэки не рисковал спрашивать, боясь, что ответ его опустошит. Если ему и придётся когда-то отпустить Лангу, перешагнув через собственные чувства, он сделает это, но перед этим урвёт как можно больше времени наедине с ним. Продолжит отчаянно ловить каждый его восторженный взгляд, каждую мягкую улыбку, адресованную одному ему, каждое ласковое слово; будет довольствоваться каждой минутой, проведённой вместе, — а потом затолкает собственные чувства куда подальше, похоронив глубоко в сердце, замуровав под семью печатями, и не посмеет потревожить ими Лангу или мешать его счастью. Потому что так поступают блядские друзья.       Друзья. Друзья, мать вашу! От этого слова Кяна уже, кажется...       —... тошнит.       От сердечных мук Рэки отвлёк хриплый, тихий голос под ухом, и парень резко остановился, растерянный. Он и не сразу понял, что голос принадлежит Ланге. Блондин, будто почувствовав, что о нём сейчас очень много и усиленно думают, наконец подал первые признаки жизни.       — Что?! — переспросил удивлённый Кян, вытаращив глаза на товарища, который, даже оперевшись на его плечо, с трудом держался на ногах и, казалось, мало что соображал.       Нет, они, конечно, настолько хорошо спелись, что понимали друг друга с полувзгляда и с лёгкостью могли заканчивать друг за другом фразы. Но неужели Ланга в баре выпил некий магический эликсир и теперь мог читать мысли Кяна?       — Меня тошнит, — уже более осознанно и чуть громче повторил Хасегава, и Рэки чуть не шлёпнул себя по лицу. Ну да. Какая к чёрту телепатия? Настолько погрузился в свои переживания, что совсем забыл, что происходит вокруг. А может, было бы и лучше, если бы Ланга смог разок прочитать его мысли, потому что, казалось, ещё чуть-чуть — и Рэки просто сойдёт с ума от паранойи.       Лангу резко передёрнуло; он прикрыл рот рукой, сдерживая рвотный позыв, и ощутимая дрожь в его теле вывела Кяна из оцепенения.       — Э, э! Блять, только не на меня! — Рэки в панике огляделся по сторонам, лихорадочно соображая, куда отвести приятеля, пока всё его вечернее пойло не оказалось на одежде рыжеволосого.       Благо, в ближайшем переулке заприметился вендинговый автомат с напитками. Кян довёл Хасегаву до ближайшего магазина и осторожно усадил на низкий подоконник. Убедившись, что друг сидит хотя бы относительно ровно, пусть и слегка качаясь, и падать вроде как не собирается, рыжий быстро метнулся к автомату. Закинул монеты в монетоприёмник, нажал на нужные кнопки, выбрав бутылку обычной воды. Казалось, автомат соображал так же туго, как и пьяный Хасегава, потому что к моменту, когда машина с жужжащим звуком сбросила вниз несчастный напиток, Рэки показалось, что прошла целая вечность. Взяв бутылку, он понёсся назад, молясь, чтобы Ланга спьяну никуда не ушёл. А то свалится ещё где-нибудь у мусорки или на проезжей части — и поминай бедолагу. Да мало ли, чего вообще пьяный Хасегава может учудить.       К счастью, блондин нашёлся на том же месте, где Рэки его и оставил. Всё ещё со слипающимися глазами, расфокусированным взглядом, покачивающийся из стороны в сторону, — но в относительной безопасности. Облегчённо вздохнув, Кян присел рядом с ним. Предусмотрительно открутил крышку и мягко коснулся холодным ребром бутылки предплечья Хасегавы. Тот инстинктивно, ориентируясь на одни лишь ощущения, не разлепляя глаз, взял бутылку в руку, прислонил горлышко к губам и принялся жадно пить воду. «Сколько же он выпил, если у него уже такой сушняк?» — не без беспокойства подумал Рэки, уставившись на друга.       Вдоволь напившись и отдышавшись, Ланга опустил руку с уже полупустой бутылкой и завалился набок, прижавшись к Рэки и положив голову ему на плечо. Сердце ухнуло куда-то вниз. Конечно, в их общении было много тактильности, но это не означало, что Кян не испытывал нежного трепета при каждом прикосновении Хасегавы. «Смотри, он доверяет тебе, когда пьян и беззащитен», — мечтательно подумал внутренний Рэки-романтик. «Вот именно, пьян. Ему без разницы, на что опираться, он не соображает», — поспешил осадить его Рэки-параноик. Рэки-реальный отмахнулся от обоих голосов, предпочитая ни о чём не думать.       Вздохнув, он тоже выпил немного воды, закинув голову назад и вглядываясь в ночное небо, прикидывая, как поступить дальше. До дома оставалось совсем ничего — минут десять, а с пьяным Лангой на себе — все пятнадцать-двадцать. В метро будет неудобно попасть, с его терминалами и лестницами, а такси в ночной час сдерёт с него втридорога. Придётся тащить пьяного Хасегаву на себе, решил Кян. Тот тихо сопел у него на плече.       — Ну кто ж тебя просил так набухиваться, а? И ведь спортсмен... — вновь пожаловался Рэки, обращаясь в пустоту. Ответа на свой вопрос он не ждал, но Ланга — видимо, в долгожданном и мимолётном проблеске сознательности — заёрзал и подал голос.       — Тебя... не было... — натужно дыша и делая паузы, пролепетал Хасегава. — Ланга хотел... чтобы Рэки был с ним, — вяло и обиженно дёрнув ногой, еле выговорил он заплетающимся языком, коверкая грамматику. Но Кян разобрал его пьяный лепет. Разобрал — и смутился.       А ведь действительно. Рэки унёсся на работу рано утром, даже не успев поздравить Хасегаву. Из-за непредвиденного завала в магазине он не успевал доделать новую доску — подарок Ланге. Хотел, чтобы на отборочных в апреле, в новом учебном году, он выступил уже с новой доской. Уже более умело сделанной натренированной и опытной рукой, ещё по самому первому дизайну, который блондин хотел. Оставалось внести последние штрихи, чем Рэки и планировал заняться днём, чтобы вечером уже можно было дарить другу готовый скейт. Но он задержался на работе, а Ланга после занятий ушёл с приятелями отмечать. Кян ждал его, даже тортик купил — а ещё полный пакет бургеров, которые Хасегава не мог часто есть из-за диеты спортсмена и которые обожал всё так же, как раньше. Но Ланга не пришёл ни к девяти, ни к одиннадцати. Рэки даже и не узнал бы, где он, если бы кто-то из семпаев не взял телефон Хасегавы, когда Кян, обеспокоенный, звонил ему. Тогда рыжий сразу помчался в бар — благо, недалеко от дома, — и забрал пьяного друга домой. И вот теперь они здесь.       — Прости, — искренне извинился Кян. Ситуация сама по себе хреновая, и виноватых в ней нет, но он чувствовал необходимость сказать это. Наверное, не предполагал, насколько важно было для Ланги провести этот день с ним. Хасегава лишь неопределённо дёрнул головой в ответ.       Посидев ещё несколько минут, чтобы передохнуть и набраться сил, Рэки решил, что пора идти дальше. Он осторожно приподнял голову Ланги, заставляя сесть ровно, на что блондин лишь протестно замычал, а затем сам встал с места. Разминая затёкшие и уже порядком уставшие от напряжения конечности, он попутно думал, как лучше доставить Хасегаву до их скромной квартирки.       Затем Кян наклонился к Ланге и мягко щёлкнул того по носу, надеясь, что друг достаточно пришёл в себя, чтобы сконцентрировать на нём оставшиеся крупицы своего внимания хотя бы на пару секунд. Почувствовав несильный щелчок по носу, Хасегава сфокусировал расплывающийся взгляд на Рэки. У того на мгновение спёрло дыхание: аквамариновые глаза напротив блестели, шальной взгляд то фокусировался, то снова затуманивался, а на привычно бледных щеках блондина розовел пьяный румянец. Кян сглотнул, не понимая, хочет ли он отпрянуть назад или податься вперёд.       Рэки развернулся к Ланге спиной и сел перед ним на корточки, чуть наклонившись вперёд.       — Залезай, — велел он Хасегаве. — Так уж и быть, побуду сегодня твоим персональным такси.       Никакой реакции не последовало, позади даже шороха не было слышно. Неужели Ланга не понял даже такие простые инструкции? Может, уснул? Если так, то это очень усложнит задачу. Кян покосился на товарища через плечо. Тот, к счастью, не спал — но выглядел так, словно близок к этому, — и лишь вопросительно смотрел на рыжего, склонив голову набок.       — М? — единственное, что он смог из себя выдавить.       — Полезай ко мне на спину, — пояснил Рэки. — Я донесу тебя.       Мгновение снова царила тишина, и Кян уже невольно стал продумывать варианты того, как можно самому насильно усадить Хасегаву, но уже через несколько секунд тёплые руки мягко обвили шею Рэки, а к спине прижалось податливое тело. В горле пересохло, когда едва различимый шёпот обжёг ухо рыжеволосого:       — Ну давай, неси. — Рэки не мог видеть, но точно знал, что Ланга усмехнулся. Понял это по тому, как тот коротко выдохнул, снова опалая дыханием нежную кожу, так, что волосы на затылке дыбом встали. — С тобой — куда угодно, Рэки.       Кян кивнул, игнорируя участившееся сердцебиение:       — Держись крепче, балда.       Рыжий ухватился за сильные бёдра Хасегавы (вот ведь атлет чёртов!) и, убедившись, что тот крепко жмётся к нему, попробовал привстать. С непривычки было тяжело, под весом друга рыжий закряхтел. Но, на пробу слегка подбросив Лангу разок-другой, чтобы чуть скорректировать его положение, и нагнувшись вперёд, он приноровился и двинулся в путь.       Хасегава послушно следовал просьбе Кяна и, сцепив руки в замок на уровне груди рыжего, действительно держался за него, расслабившись и навалившись всем телом на Рэки, полностью вверяя ему всего себя. Голова блондина мирно покоилась на плече Кяна, и тот чувствовал размеренное дыхание юноши кожей шеи. От Ланги пахло новым одеколоном — подарок матери — и алкоголем.       Кяну казалось, он сам опьянел. Сердце неустанно колотилось в груди (интересно, чувствовал ли это Ланга?). Все мысли занимало только то, как тесно Хасегава жался к нему, грея теплом своего тела, и то, как его дыхание щекотало кожу. Будет плохо, если ещё и Рэки сейчас в обморок упадёт, поэтому юноша сосредоточился на размеренном, убаюкивающем звуке дыхания Хасегавы и ощущении слегка вздымающейся в такт ему диафрагмы.       Вдох. Шаг. Выдох. Шаг.       — Рэки, — внезапно негромко позвал его Ланга.       От неожиданности черезчур сосредоточенный Кян чуть не споткнулся, но всё же удержался на ногах.       — Чего тебе? — хмуро спросил он.       — Я хочу пути́н, — жалобно проговорил Ланга.       «О нет, неужели он из тех людей, что капризничают, когда пьянеют?» — обречённо подумал Рэки, боясь, что вместо двадцатилетнего юноши ему сейчас придётся иметь дело с маленьким ребёнком.       — Будет тебе путин, — буркнул Кян в ответ. «Вот как протрезвеешь, так сразу», — мысленно добавил он, но вслух не произнёс. К слову, это было единственным блюдом, которое Рэки хорошо готовил. Опустим тот факт, что причина, по которой он доводил этот навык до совершенства, прямо сейчас сидела у него на спине.       — Рэки, — снова позвал Ланга.       — Что? — отозвался Кян.       — Хочу летающую доску. — «Господь Всемогущий». — Сделай мне летающую доску.       — Как я должен её тебе сделать? Нет таких скейтов, Ланга! — возмутился рыжий.       — Не знаю, — жалобно захныкал Хасегава. — Но ты же такой гений, Рэки! Ты лучший, тебе всё по силам!       Вот ведь хитрый гад. Пьяный, а ведёт себя так обаятельно, — даже злиться на него не получалось!       Мгновение Рэки молчал, а потом, скрипя зубами, буркнул, с досадой понимая, что не может противостоять чарам сноубордиста:       — Ладно. — Оставалось соврать и надеяться, что к утру эта просьба будет благополучно забыта.       На минуту Ланга замолчал, и Рэки уже было расслабился, думая, что капризы закончились и что его друг наконец успокоился, как вдруг:       — Рэки.       — Ну что тебе ещё?       — Я хочу тебя.       Рэки не удержался, и всё же споткнулся, и только чудом не грохнулся на асфальт. Сердце пропустило удар, а потом забилось пуще прежнего. В животе завязался тугой узел. Ему же не послышалось, верно? Ланга сказал что?       Кян абсолютно не знал, как реагировать, и просто встал на месте, как вкопанный, пока глубоко в груди зарождалась паника. «Это шутка? Что делать? Что делать?».       Будто читая мысли рыжего, Ланга залился звонким, мелодичным смехом — так приятно, как умел смеяться только он. Казалось, вся эта ситуация его забавляла.       — Ты такой милый, когда смущаешься, Рэки, тебе кто-нибудь говорил это? — успокоившись и отдышавшись, проговорил Ланга, вновь устраивая голову на плече у Кяна.       Рэки, с непонятным чувством разочарования и обиды понимая, что над ним только что подшутили, в отместку тряхнул Хасегаву и пошёл дальше, заметно более расстроенный.       — Ну не обижа-а-йся. — Ланга ткнулся носом в щёку Кяна, но раскаивающимся точно не выглядел. Он продолжал глупо хихикать и пьяно улыбаться. — Ты правда милашка. Милашка Рэки. Мила-а-ашка Рэ-эки.       «Лучше бы, как раньше, в отрубе был. Так с тобой проще иметь дело. Кто тебя за язык тянул? Разговорился он».       С каждым новым «милашка» Кян всё больше втягивал голову в шею, невероятно смущаясь и неизбежно краснея. Словесный бред пьяного человека не должен оказывать на него такой эффект, но сердце сладко томилось в груди, переполненное радостью.       — Ой, посмотрите! Рэки покраснел! Засмущался! — Всё ещё хихикая, Ланга принялся с особым рвением тыкать пальцем в щёку Кяна, которая действительно горела со стыда.       — Иди нахуй. — Ему пришлось приложить усилия, чтобы буркнуть эту простую фразу в ответ. Губы как будто не слушались его и против воли рыжего грозили растянуться в широкой и довольной улыбке.       — Ловлю на слове, малыш, — совершенно обыденно, будто мимоходом, бросил Ланга. Рэки едва не подавился воздухом, понимая, что сам себя только что переиграл.       Он оставил шутку без ответа — шутку ведь, да? Ланга не может иметь это ввиду, он пьян и просто развлекается, и им нужно прекратить этот разговор, пока они не договорили до чего-нибудь ещё, чего-нибудь похуже безобидной двусмысленной шутки, — потому что сердце Рэки не выдержит более серьёзного флирта; не выдержит тех ярких и детальных картинок, что после будут являться ему в самых сладких кошмарах; не выдержит, если тот хрупкий лёд, на котором он и так едва балансирует, держа с Лангой дистанцию, треснет и сломается под его ногами, отправив в свободный полёт в бездну чувств.       — Ты действительно замечательный, Рэки, ты знал это? Я рад, что ты есть в моей жизни.       Ни следа от былого баловства. Сейчас Ланга звучал серьёзно, искренно. И от этого было гораздо хуже. Комплименты принимать в разы легче, когда знаешь, что за ними стоит банальная вежливость или обычное желание побыть милым с кем-то. Но чем более серьёзен человек, тем более сильный отклик его слова находят в твоём сердце, а если этот человек ещё и дорог тебе, то и сердце твоё тебе уже не принадлежит.       — Угу. — Рэки нахмурился. «Только вот какой в этом толк, если ты меня не видишь?». Парень попытался отшутиться. — Почаще вспоминай об этом. Авось и ценить по праву начнёшь.       Ланга ничего не ответил. Рэки ничего больше не сказал. Повисшая тишина оглушала, но нарушать её не хотелось. До дома осталась самая малость. Ночной февральский ветер усилился, пробираясь под одежду, колючими шипами забираясь под кожу. Или Кяна трясёт от волнения? Хасегава продолжал прижиматься к нему со спины, крепче сжав рыжего в кольце из рук, разве что голову отвернул вбок. Может, вырубился. Может, думал о чём-то своём. О чём же были его мысли? Думал ли он о Рэки? Думал ли он о нём так часто, как Рэки думал о Ланге? Кто он для него?       Страшно задавать такие вопросы, ведь ответы на них могут ой как разочаровать. Рэки отмахнулся. Сосредоточился на тепле тела, которое держал в руках. Снежок. Сноу. Так его кличили в старой тусовке на «S». Враки это всё. Он Ланга. Не холодный, не колючий, как снег. Хотя такой же неуловимый и недосягаемый для Рэки.       Зайти в подъезд многоэтажного дома, где парни снимали квартиру, было тяжело, но ещё тяжелее было взбираться по лестнице. Спина уже затекла, поясница отзывалась болью, а заносить ноги над ступеньками, не теряя равновесия и не заваливаясь назад, рискуя упасть, было самым настоящим испытанием.       У двери в квартиру Рэки присел, чтобы Ланга смог встать на ноги, и помог ему опереться о стену, пока доставал ключи. Щёлкнул замок, и Кян распахнул дверь, пропуская всё ещё шатающегося Хасегаву вперёд, поддерживая его под локоть, чтобы тот нигде не навернулся. Скидывать обувь пришлось с экстренной быстротой, поскольку Ланга, ведомый уже одним единственным инстинктом — скорее добраться до постели, — сразу промаршировал до своей комнаты, не удосужившись даже разуться. И если бы Рэки не успел вовремя снять собственные ботинки и догнать друга, тот наверняка уже пересчитал бы своим телом все углы в квартире.       Оказавшись в своей комнате, Хасегава тут же плюхнулся на кровать лицом вниз, прямо в подушку, забавно пружиня на матрасе.       — Эй, а ну не спать, — велел Рэки, легко, но ощутимо толкнув Лангу в бок. Тот, что-то промычав, нехотя перевернулся, и Кян опустился на корточки у подножья кровати, чтобы помочь блондину снять обувь.       Поставив ботинки на их законное место в прихожей, Рэки завернул на кухню. Набрав в стакан воды из-под крана, парень задумался на секунду, а потом весьма предусмотрительно заполнил водой и пустую бутылку, заранее заботясь об утреннем похмелье Хасегавы.       Когда Рэки вернулся в комнату Ланги, тот уже лежал в обнимку с одеялом, не подумав даже о том, чтобы снять с себя одежду. «Ладно, это может подождать», — решил Кян, ставя стакан и бутылку на маленький прикроватный столик. Перспектива раздеть Хасегаву прельщала, но не при таких обстоятельствах.       Рэки присел на край кровати. Комната была погружена во мрак, не считая полоски света, пробивавшейся сквозь щель под дверью, и едва достававшего до окон комнаты свечения уличных фонарей. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь поверхностным и частым дыханием Хасегавы, которое, признаться честно, настораживало. Когда глаза привыкли к темноте, Кян наклонился чуть вперёд и мягким касанием пальцев убрал за ухо пряди длинных светлых волос, упавших на лицо Ланги. На его щеках всё ещё играл румянец, а рот был слегка приоткрыт, грудь часто вздымалась в такт неровному дыханию. Рэки уже не был уверен, что это влияние алкоголя. Вдруг Ланга простыл?       Кян нежно и невесомо коснулся щеки Хасегавы, уверенный, что тот уже уснул, но всё равно боясь потревожить его. Кожа тёплая, даже чуть-чуть слишком, но на болезненный жар не похоже. «Надо бы принести ему утром градусник и справиться о самочувствии, — сделал мысленную заметку Кян. — Хотя, оно в любом случае будет хреновым». Пальцы сами собой задержались дольше положенного, медленно и ласково поглаживая мягкую кожу, и Кян вздрогнул, когда вспомнил, что он, собственно, не должен позволять себе такого. Смутившись, он поспешил отдёрнуть руку.       Нужно было уходить, пока он не натворил чего-нибудь ещё, более непозволительного, но не успел Рэки приподняться, как чья-то ладонь сомкнулась на его запястье, удерживая.       — Куда ты? — нарушил тишину тихий и немного хриплый голос Хасегавы. Он не спал и теперь в выжидании смотрел на Рэки, приподнявшись на локтях.       — Тебе нужен покой, — шёпотом, будто того требовала обстановка, объяснил Кян. — Ложись давай, хорошенько проспись.       Вместо ответа Ланга поднёс руку Рэки к своему лицу и прижался к раскрытой ладони щекой — той самой, которую Кян вот только гладил, — ластясь, словно кот. Рыжий сглотнул, не понимая, спит он или нет. Что происходит? Очередная шутка?       Ланга тем временем оставил лёгкий, неторопливый поцелуй на внутренней стороне ладони Кяна. И, открыв глаза, столкнулся с ошарашенным взглядом друга. Не разрывая зрительного контакта и не моргая, Хасегава оставил ещё один поцелуй, чуть ниже предыдущего, а затем ещё один, и следом — завершающий, у самого запяться, там, где быстро билась и пульсировала венка, словно загнанная птица. Рэки неотрывно следил за каждым движением юноши, чувствуя, как внутри всё холодеет. Если это розыгрыш, то самый подлый из всех.       — Останься, — прошептал Ланга, продолжая держать Рэки за руку, и в тишине комнаты эта просьба прозвучала громче взрыва. И почти так же разрушительно.       Как он мог не повиноваться? Как он мог уйти, сейчас, когда в голосе Хасегавы было столько мольбы, столько нежности, столько отчаяния? Когда Ланга хочет, чтобы он был рядом?       — Рэки, я... — Хасегава сел и, пошатываясь, осторожно приблизился к Кяну. — Я люблю тебя. Уже очень долгое время.       Дыхание спёрло. Рэки, поджав губы, медленно покачал головой, не веря в происходящее. Это, должно быть, сон. Нет, это точно сон. Иначе как объяснить, что Ланга сейчас льнул к Кяну, говоря те самые слова, что он так желал услышать вот уже несколько лет? Ни в одной из параллельных вселенных, верил рыжий, Хасегава ни за что не ответил бы ему взаимностью. А тут он сам признаётся ему в любви.       — Ты пьян, — сдавленно прошептал Рэки, чувствуя ком в горле, чувствуя, что начинает задыхаться. — Ты не понимаешь, что говоришь.       — Нет, — протестно промычал Ланга, упрямо качая головой. — Нет, нет, нет... Я не пьян... — Язык юноши заплетался, и последнее слово больше звучало как «пян», и живот Рэки скрутило, когда он понял, что действительно оказался прав.       Это всё алкоголь. Друг навеселе после попойки, без отношений уже долгое время — если они вообще были, — и теперь хочет восполнить недостаток любви, или хочет развлечься, или хочет поэкспериментировать, да мало ли чего ещё. Это что угодно, но не настоящие чувства, потому что Кян не может верить им, не может дать себе ложную надежду.       — Ты посмотри на себя, — дрожащим голосом прошептал Рэки. — Ты не в себе. На утро ты пожалеешь об этом.       — Рэки, единственное, о чём я жалею, так это о том, что не признался тебе раньше.       Хасегава всё ещё говорил немного заплетаясь, но вполне внятно. Юноша чуть откинулся назад, уперевшись ладонью одной руки в постель, а кончиком указательного пальца второй руки провёл линию вдоль руки Кяна, следуя от запястья до плеча. Рэки чувствовал, как его — и без того шаткое — самообладание даёт трещину. Ворот рубашки Хасегавы чуть сдвинулся в сторону, оголяя ключицы, и едва уловимый лунный свет отблесками играл на молочной коже, блестящей от чуть проступившего пота. Длинные волосы отдельными непослушными прядями падают на лицо Хасегавы, вызывая непреодолимое желание убрать их, коснуться. Щёки розовые, румянец почти алеет во мраке комнаты. Юношеская грудь часто и нервно то вздымается, то опускается от неровного дыхания. От тела Ланги исходит жар, и Кян чувствует, как сам начинает гореть. Глаза Хасегавы влажные, горят и светятся в темноте комнаты от лихорадочного блеска, взгляд то проясняется, то снова затуманивается, но он одинаково нежный, почти любящий. Приоткрытые губы так и просят, чтобы их поцеловали.       От такого зрелища захватывает дух. Рэки кажется, что он наблюдает нечто божественное, нечто, не предназначенное для его глаз, нечто, что он никогда больше не увидит и никогда не забудет, — и не может отвести взгляд. И всё, что ему остаётся, это одно единственное желание — молиться. Молиться, поклоняться этому чуду, одаривая любовью каждый участок прекрасного.       Видя замешательство Рэки и чувствуя, что тот уже готов сдаться, Ланга ведёт рукою вверх, мягко и нежно беря Кяна пальцами за подбородок, и чуть тянет к себе, приближается, сокращая расстояние, пока между губ не остаётся лишь пара дюймов. Отчего-то медлит, будто даёт выбор, но Кян и не спешит отстраняться. Он не верит в происходящее — но готов остаться в этой сказке навечно.       Всё, о чём он так долго мечтал, чего хотел, в чём нуждался, было прямо здесь, перед ним, в его руках. Ланга, такой мягкий и уютный, ласковый и податливый, открытый, беззащитный и просящий. Готовый разрешить Кяну сделать то, на что у того никогда не хватало смелости, — любить себя.       Поэтому Рэки не сопротивляется, когда Хасегава, в последний раз обдав его горячим дыханием, всё же касается его губ. Целовать Хасегаву — лучше, чем Кян когда-либо себе представлял. Губы его на удивление холодные — или это самого Рэки лихорадит, — а ещё влажные и мягкие, и сердце рыжего заходится в бешеном ритме. Он хочет, хочет ответить на поцелуй. Хочет остаться в этом моменте навечно, хочет сдаться, перестать сдерживать те чувства, что так рвались наружу, мучая и раздирая его изнутри.       Пусть эта ночь никогда не заканчивается. Даже если это всё понарошку. Пусть Рэки дурак, пусть Ланга никогда не будет его. Они могут притвориться, пусть только на сегодня, пусть только на сейчас.       Кян чувствует стойкий привкус алкоголя, и что-то в нём с треском ломается.       Он не может поступить так с Лангой, со своим другом. Он пьян и не отвечает за себя, и Рэки не может воспользоваться его состоянием в своих эгоистичных целях. Потому что, стоит ему ответить на поцелуй, пути назад уже не будет. Это не двусмысленная фраза или флирт, который можно перевести в шутку. Это последний рубеж; грань, переступив которую, назад ничего не вернёшь; занесённый над пропастью шаг.       А если Ланга наутро возненавидит его? Если пожалеет о случившемся? Если Рэки опротивеет ему? Годы дружбы; всё то, что они так упорно, долго и бережно строили; пережитые взлёты и падения; мечты и стремления, одни на двоих; та особая связь, что может быть только у лучших друзей, — всё это рухнет в ту же секунду, стоит ему рискнуть и пойти на поводу у своих желаний.       На глаза наворачиваются слёзы. Сердце ноет от боли, когда Рэки, собравшись с силами, осторожно и нехотя отстраняет от себя Лангу, так и не ответив на его поцелуй. В этот момент внутри него будто что-то умирает.       В шальном, по-прежнему пьяном взгляде Ланги скользит осознание, а затем полное понимание — и обида. Кян отводит глаза и закусывает губу, не в силах смотреть на Хасегаву. Больно, чертовски больно.       — Но я же... я... — Не в силах собрать мысли в кучу, а слова — в предложения, Ланга тяжело дышит и безвольно роняет голову на плечо Рэки, сжавшись, как расстроенное дитя. Кян кладёт руки ему на спину, поглаживая. — Люблю тебя, — выдыхает напоследок Хасегава едва слышным шёпотом, который тонет в оглушающем стуке крови в ушах.       Рэки, хмыкнув, горько поджимает губы, чувствуя, как внутри разрастается пустота, заполняя собой сердце и душу.       — Да-да. Очень мило, если бы ты ещё не был пьяным.       Мир сжимается до размеров их маленькой комнатушки. Больше ничего, кроме них двоих и груза несбыточных желаний, не существует. Даже время, кажется, замедляет свой бег. Рэки не знает, сколько минут, а то и часов, прошло к тому моменту, когда Ланга, наконец, засыпает у него на руках, роняя голову рыжему на колени, и принимается тихо сопеть.       — С днём рождения... — шепчет в пустоту Кян, старательно сдерживая слёзы.       Так будет лучше. Он поступил правильно.       Почему же тогда он чувствует себя так паршиво?