Отель Бертрам

       Именно в понедельник двадцать первого июля аэропорт Нарита практически трещал по швам от количества желающих сбежать от токийской жары. Не то, чтобы это лето было каким-то необычным или аномально жарким, но достаточно сложно привыкнуть к прогулкам по улочкам города, когда у ведущей прогноза погоды на центральном телевидении чуть ли не каплями пот стекает со лба.       Дазай Осаму отмирает и поднимает глаза на информационное табло, когда около него присаживается темноволосый японец. Осаму не может сконцентрироваться на окружающей обстановке и задерживает на лице незнакомца взгляд немного дольше положенного, что тот, видимо, воспринимает как повод для того, чтобы завести нечто вроде непринужденной беседы.       — В Амстердам летите? — мужчина улыбается краешком губы, складывая в весьма дорогой на вид кожаный портфель какие-то документы.       — С чего вы взяли? — Дазай наконец отворачивается в другую сторону, откидываясь на спинку неудобного кресла в зале ожидания. Сейчас он как никогда жалеет, что всю ночь провел за четными попытками заставить себя сесть за написание нового романа, но ничем хорошим кроме ухудшения его общего физического состояния это не обернулось. Предстоящий перелет с пересадкой в Стамбуле теперь кажется чуть ли не адским испытанием.       — Ваша кепка, — японец слегка прищурившись, кивает в сторону его сложенных на соседнем сидении вещей. Кепку с незамысловатой надписью «I love Amsterdam» ему вчера всучил Куникида, когда увидел, что начальник пришел на их офисный неофициальный пикник в парке Кинута без головного убора. — и Дазай-сан, уж простите меня за бестактность, вы несколько напоминаете мне человека, которого бы заинтересовали девушки в витринах квартала красных фонарей.       — Мы знакомы? — Осаму соврет, если скажет, что прозвучавшая из уст совершенно незнакомого ему соотечественника собственная фамилия заставила хоть немного удивиться. Он, конечно, не отнес бы себя к тем, кто живет в роскошных апартаментах района Гинза и может передвигаться по городу, лишь скрываясь за широкими спинами секьюрити, но все же за последние пару лет к творчеству некого Цусимы Сюдьзи появился весьма неожиданный для Осаму ажиотаж. Кажется, около месяца назад Дазай засветился на одном из вечерних телевизионных шоу, хотя последний свой роман он опубликовал чуть ли не полтора года назад. Весь продюсерский центр буквально горел ненавистью к Цусиме Сюдьзи — слишком уж нестабильна была репутация их подопечного.       — Да, мы виделись с вами полгода назад на литературной выставке в Нагое. Я какое-то время работал личным ассистентом у вашего друга.       Осаму чувствует, что на секунду температура в помещении опускается градусов на двадцать, не меньше. Он медленно поворачивается к мужчине, теперь уже намного внимательнее вглядываясь в лицо мужчины. Но японец никак не реагирует, лишь сильнее растягивает губы в теперь уже не кажущейся дружелюбной улыбке. И Дазай его узнает. Вспоминает красные хитрые глаза, практически черные, собранные в небольшой хвост на затылке, волосы и всегда до неприличия выглаженную идеально белую рубашку. Осаму узнает в теперь уже не незнакомце личного ассистента своего уже почившего лучшего друга — Оды Сакуноске. Раздражение появляется быстрее, чем он успевает взять себя в руки.       — Простите, Мори-сан, просто не мог даже предположить, что вы сунетесь ко мне с такими вот беседами после произошедшего. — Дазай Осаму собирает все свои немногочисленные вещи даже слишком быстро для человека, ниспавшего около пары суток, не глядя на собеседника он запихивает папку с документами под мышку и стремительно поднимается с уже порядком надоевшего металлического сидения.       — Боюсь, что не понимаю, о чем вы говорите.       — Прощайте.       Осаму практически убегает в сторону стоек регистрации, бросив взгляд на табло. Благо, что скоро начинается посадка на его рейс Токио-Неаполь с двухчасовой пересадкой в Стамбуле. Сказать «до свидания» ему никогда не позволила бы собственная уже почти мертвая гордость.

***

      Это был адский день, не иначе. Пересадка в Стамбуле далась Осаму, мало сказать, тяжело — в его терминале сломался кондиционер, так что вдыхая ароматы чуть ли не всех существующих в мире естественных человеческих жидкостей, мужчина убедился, что суицидальные мысли до этого момента были лишь детским лепетом. Говоря о детях, они, впрочем, тоже дополнили общую невероятно притягательную атмосферу, один из них заткнулся за это время всего лишь раз. Пытался исполнить, кажется что-то из репертуара оперы «Летучая мышь». Битлс в наушниках Осаму Дазая его не спасли от головной боли, но признаться честно «Мишель» и детские вопли — весьма интересная комбинация.       Успокоиться получилось лишь ближе к вечеру, когда самолет турецких авиалиний приземлился в аэропорту Каподикино. Безусловно, его как чуть ли не единственного азиата безжалостно обшмонали на итальянском паспортном контроле, но все же, в конце концов, в десять тридцать вечера по местному времени, Осаму стоял около входа в аэропорт, задумчиво поглядывая на пальму рядом со стрелянной дверью.       Собственный секретарь предупреждал его, что поездку надо планировать и все такое, но Дазай просто прочитал статью о городе Сорренто и просто сел в самолет до Неаполя. А теперь он стоит у выхода из аэропорта практически в ночи и единственное, что его интересует больше петли и смертельной дозы веронала это огромная очередь на автобусной остановке в пяти минутах ходьбы от аэропорта. Не приведи Господь ему надо именно туда. Пара звонков и для него уже была забронирована небольшая яхта в порту. Пожалуй, онлайн переводчик был одной из немногих причин, чтобы Осаму Дазай продолжал влачить свое существование. Такси до Сорренто, стоило вполне подъемные для него сто девяносто евро, но взглянув на начинающуюся буквально от аэропорта пробку, Дазай эту идею отметает моментально.       Всю дорогу до порта, он сетовал на собственную усталость, в связи с которой, не хватало сил даже на просмотр поистине великолепных пейзажей за окном — площадь Гарибальди, замок Капуано, Анжуйская крепость и огромное множество ярких даже в свете уличных фонарей рыжих малоэтажных домиков. Даже уставший от дороги человеческий мозг поражает такая до сих пор сохранившаяся типично итальянская естественность. Его сорок минут назад забронированная яхта похожа на разваливающийся доисторический катер, что, впрочем, под итальянскую атмосферу вполне себе сносно подходит. И день не мог стать еще хуже, но у Осаму начинается приступ болезни перемещения. Так что, заканчивая рассказ о такой вот впечатляющей поездке, хочется дополнить, что на пороге отеля «Бертрам» в городе Сорренто Дазай оказывается во вполне милой просторной голубой рубашке с небольшими пятнами рвоты на ней же.       За стойкой регистрации оказывается настолько эффектная девушка немногим старше самого Осаму, что он воспаленным мозгом чуть ли не просит у портье номер телефона. На ее легкой практически идеально выглаженной хлопковой рубашке красного цвета не виднеется ни складки. Под ней, если он успел достаточно правильно разглядеть, скрывалась что-то вроде кружева.       Однако красавица-портье лишь уводит за ухо выбившуюся из укладки рыжую прядь и с натянутой до неестественности улыбкой протягивает ему старомодные ключи от номера, удаляясь в комнату исключительно для персонала. Осаму Дазай чуть ли в голос хнычет от того насколько кричаще красным была выделена надпись «Исключительно» на закрывшейся за девушкой двери, очень уж хотелось скрасить такой едва ли приятный вечер приятной компанией. Но, к собственному искреннему сожалению, Осаму лишь отходит от стойки регистрации, удерживая в голове чужое, прочитанное с брендированного бейджа, имя. Озаки Кое, старший портье «Бертрам».       Белл боя в холле даже близко не наблюдается. Бросив собственные вещи на полу третьего этажа около двери триста шестого номера, Осаму Дазай выясняет, что замок в его номере намертво сломан.

***

      Осаму скучал по морю. Услышал бы его кто-нибудь дома, лишь осмеяли бы — Йокогама портовый город. Но пляжи Японии навевали скуку. Не было что ли той неповторимой курортной атмосферы. Сложно думать о бокале брюта в гостиничном номере, когда будто бы наяву видишь как в небоскребе, виднеющимся с общественного пляжа, мельтешат офисные клерки. Дазай, на вскидку, не был на набережной года три, не меньше. Он слишком давно не мог в действительности надышаться соленым морским воздухом. Наверное, не получалось до конца вздохнуть.       «Цусима Сюдьзи» думает об этом, когда одернув легкую белую ткань занавески, выглядывает за балконные створки. Невероятно красиво. Видно лишь небольшой кусочек брусчатки и рыжевато-красные крыши чуть ниже, а далее бесконечный простор Тирренского моря. Слышится какой-то далекий гул и заглушающий все вокруг морской шум. Он чувствует, что не может надышаться. Легкие сдавливает от чего-то такого волнительного. Будто за три недели в этом небольшом прибрежном городке Осаму проживет десятилетие. Сложно сказать какого рода это волнение было — липкая мерзкая тревожность или такое ожидаемое наконец чувство интереса к неизведанному.       Сбегает он уже по видавшей виды лестнице к ресторану практически не расчесавшись. Везде открыты окна и пушистые каштановые волосы слегка колышет сквозной поток воздуха, когда он сталкивается с девушкой в бежевых брюках-палаццо и молочного цвета поло.       — Простите, — блондинка опускает глаза в пол, нервно стискивая в руках собственную желтую записную книжку. У нее в ушах сережки в виде лимонных долек, и Осаму не может не отметить, что они такого же цвета, как и блокнот. Такое внимание к деталям веселит. А еще эта девушка говорит с ним на японском, это уже настораживает.       — Ничего страшного. Почему вы говорите со мной не на итальянском?       — Практически весь персонал отеля говорит на родном языке. Извините пожалуйста, я обозналась? — она поднимает на него такой взгляд, что Осаму даже становится жалко эту девушку. В чужих карих глазах плещется непонимание и блондинка делает два неловких шага от него.       — Мы с вами все еще говорим на японском, не переживайте. — Он слегка улыбается, очевидно, одной из членов персонала отеля, стараясь разрядить обстановку. — Покажите мне, где у вас тут ресторан?       — Безусловно, — она вся подбирается, перехватывая поудобнее записную книжку. — Меня зовут Хигучи Ичие, я работаю портье. Если хотите, я могу провести вам небольшую экскурсию по территории после завтрака. Осаму кивает лишь из вежливости.       Когда он садится за небольшой стеклянный стол на веранде ресторана, то почти облегченно вздыхает. Хигучи кажется девушкой очень приятной, но еще пяти минут рассказов о том, как пятнадцать лет назад Рюро Хироцу покинул Осаку и перебрался в солнечную Италию, где и решился обосноваться, перевезя всех своих детей и родственников, Осаму вряд ли бы одержал. А потом еще около десяти минут у нее ушло бы на рассказ о том с каким тяготами предстояло столкнуться этому не слишком на тот момент сведущему в отельном бизнесе человеку. И еще тридцать минут на то, чтобы рассказать как она устала работать с этими ленивыми итальянскими горничными.       — А можно будет в дальнейшем заказывать завтрак из номера? — Наверное, это прозвучало грубо, но блондинка лишь солнечно улыбается, кивая.       — Конечно, как вам будет удобно.       И это могло бы показаться милым, но все следующие минуты, что Дазай жевал свою бриошь, запивая этим треклятым капуччино, который обязательно надо было заказать до двенадцати часов дня, чтобы не довольствоваться потом весь день, безусловно, хорошим, но все еще чертовски крепким традиционным эспрессо, Хигучи стояла недалеко от него, ожидая их импровизированной «экскурсии». Как же Осаму Дазай надеялся, что скоро у нее выходной. И график один через четырнадцать. И один, в его мечтах, был отнюдь не выходной.       — Убери от меня этот ужас! — Слышит Дазай громкий женский крик, когда ближе к обеду спускается в лобби за собственным, по невнимательности оставленным вчера на ресепшене, паспортом. Он беззвучно усмехается, завидев достаточно забавную картину: рыжеволосый подросток трясет черным кожаным нечто около лица приглянувшейся ему вчерашним днем старшей портье. Она встряхивает головой и убирает руки молодого человека от себя, несильно отпихивая его ногой.       — Добрый день, — Парочка оборачивается на Осаму, одновременно меняясь в лице. Они вместе выглядят очень странно — похожи, как две капли воды, но в то же время очень разные. Одинаковый цвет и структура волос, но разная длина. Одни и те же черты лица, но разный цвет глаз. И очень разный стиль в одежде.       Подросток в бордовых брюках с завышенной талией и серой футболке, выглядит, как студент дизайнерского факультета в Сорбонне, где Осаму когда-то, кажется сотню лет назад, учился недолгие две недели по обмену. А работница отеля «Бертрам» похожа на состоятельную итальянскую леди, вид даже не портит рабочая форма.       Осаму нравится замечать такие детали. Здесь, что ни скажи, работают весьма колоритные персоны.       — Я вчера, кажется, оставил здесь свои документы. Я не сильно помешаю вам, если попрошу их поискать?       — Да, конечно, — Кое Озаки отходит от молодого человека, резко сбросив руки с кожаной куртки. Она начинает искать что-то в нижних ящиках стойки ресепшена, чем Дазай бессовестно пользуется, оглядывая гостя девушки.       — Извините за беспокойство, но перед тем, как ехать сюда, я совсем не ознакомился с культурной составляющей. Куда здесь можно сходить, чтобы развеяться?       Осаму внимательно следит за реакцией подростка. Было бы неприятно узнать, что у приглянувшейся ему девушки нездоровый фетиш на малолетних рыжих детей.       Но парень не выражает никаких эмоций, очень заинтересовано оглядывая яблоко раздора — огромную, признаться честно даже для Осаму, черную кожаную куртку с серебристыми конусовидными заклепками на воротнике.       — В траттории на набережной играют по вечерам. Там каждую среду и пятницу собираются любители живой музыки, — девушка встает, протягивая Осаму его паспорт в коричневой обложке. — или могу забронировать для вас катер, вечером с воды открывается невероятный вид на город.       — О нет, водные прогулки это совершенное не мое, спасибо. Вы знаете, мне немного стыдно в этом признаваться, но… — Осаму начинает заискивающе, облокачиваясь локтем на стойку регистрации, но лишь завидев интерес в чужих практически красно-карих глазах, он мысленно празднует победу и чуть-ли не ложился на стойку регистрации, в попытках приблизиться к лицу девушки. — у меня топографический кретинизм, даже с картой мне будет весьма тяжело найти ресторан. Может вы могли бы меня сопроводить?       — Ох, — ее выражение лица меняется в тот же момент. Но стоит отдать Озаки Кое должное — она профессионал. Пока глаза выдают все, что она о нем думает, губы растягиваются в виноватой улыбке. — простите, но у меня очень много работы сегодня.       — А завтра?       — У меня всегда очень много работы, господин Дазай. Но, если вам так нужен сопровождающий… Я могла бы попросить Хигучи!       — Нет, нет… Спасибо.       Осаму отшатывается, смахнув со сотки рукой свой паспорт.       — Я пошутила, — Кое улыбается уже мягче, — вы вчера очень забавно смотрелись вместе. Но я-то знаю, какой… впечатлительной она может быть иногда. А если серьезно, — Дазай оборачивается на нее, случайно задевая рукой плечо рыжеволосого парня, после чего тут же чувствует ответный толчок в ребро, который был, если честно, куда сильнее.       — Чуя может вас сопроводить. Он знает все популярные и не очень места в городе. — Она кивает в сторону все еще молчаливого подростка, когда у Осаму буквально у всех на глазах опускаются вниз уголки губ.       — Нет, что вы. Не нужно так беспокоиться, — Дазай почти уходит, растирая ушибленное плечо, когда Озаки хватит его за плечо. Поверх пиджака тепло ее кожи, к сожалению, не чувствуется.       — Спасибо за помощь? — он удивлен.       — Пожалуйста, сходите с Чуей. У него сейчас совсем непростой период в жизни и мне нужна с ним помощь. Я куда угодно схожу с вами на следующей неделе, только, пожалуйста, займите его чем-нибудь на сегодня.       — Для вас все что угодно, Озаки, — подумаешь выгулять ребенка часик. Три недели в компании Кое Озаки — даже звучит потрясающе.       — Спасибо вам, спуститесь, пожалуйста, через час сюда же, Чуя вас встретит.       И она удаляется, тепло улыбнувшись уходящему к лестнице Дазаю. Он вертит в руках собственный паспорт и только успевает поставить кожаный ботинок на первую ступеньку, как ему в спину летит что-то вроде: «Я никуда с тобой не пойду, ублюдок!» и громкое женское шипение после. Ладно, этот Чуя смешной.       Итальянские спальни — одни из самых комфортабельных и при том уютных пространств, во всей Европе. Думается Осаму, когда он заходит в собственный номер. Помещение оформлено в преимущественно кофейных и голубых оттенках, но при этом всем ничуть не напоминает дурацкие семейные спальни из американских ситкомов. Для небольшого семейного отеля номера даже слишком хороши. Огромная кровать сделана из, кажется, лиственницы. Постельное белье определенно сатиновое, это Дазай выяснил еще вчера вечером.       Он останавливается около стола с собственным ноутбуком, будто бы опасаясь. Открытая пустая вкладка вордовского документа напрягает, но тем не менее мужчина опускается за темный деревянный стол, складывая пальцы на клавиатуре.       «Есть в центре Вест-энда множество забытых богом уголков, и, пожалуй, только одни таксисты без труда ориентируются в этом лабиринте и с уверенностью победителей выбираются к Парк-лейн, и Беркли-сквер и к Одли-стрит. Если от Гайд-парка вы свернете в непритязательный переулок неподалеку от парка, повернете налево, а затек еще раза два направо, то вы очутитесь на тихой улице, и на правой ее стороне увидите отель «Бертрам». Отель «Бертрам» стоит здесь уже давно. Война разрушила дома, находящиеся справа от отеля, а потом и дома находящиеся слева, но сам отель «Бертрам» уцелел.»       Он сделает убийцей Озаки Кое, а детективом Цусиму Сюдьзи, чтобы завидев ее отпечатки на старинном револьвере с гравировкой «Бертрам», он спас Озаки от суда и они сбежали пить ром и трахаться куда-нибудь на Кубинские острова. А Чую, пожалуй, сделает несчастным сообщником-крысой, которого они подставят и посадят за заказное убийство лет так на пятнадцать. Колонии строго режима.       Осаму редко носит лен, но в данном климате — это едва ли не самая лучшая одежда. А еще он расчесывается, сегодня определенно все проходящие девушки, хотя парни, впрочем, тоже, должны будут воспевать ему дифирамбы. Можно, в целом, даже заглянуть в один из католических соборов, чтобы поставить свечку за собственную привлекательность. Он чертыхается, когда ключ в очередной раз застревает в замке, наотрез отказываясь вытаскиваться. Пусть Хигучи его починит, это уже просто невыносимо. Сбегает по лестнице, на ходу запихивая кошелек в карман серых брюк и усмехается, увидев недовольную рожу в обрамлении ярко-рыжих вьющихся волос.       — У тебя на все час, — говорит тот самый Чуя, поспешно отворачиваясь в сторону выхода из отеля. — у меня будут дела после десяти.       — Мама спать зовет?       — Что? — тот поражена останавливается, наступив Осаму на ногу.       — Не переживай, твоя сестра попросила меня с тобой погулять. Ничего про время оговорено не было. Доведешь меня до траттории и беги делать алгебру, — Дазай обходит застывшего изваянием парня, окидывая того каким-то странным оценивающим взглядом.       — Ты дебил? — он его тут же нагоняет, залепив подзатыльник.       — Мы знакомы с тобой двадцать минут от силы, ты считаешь нормальным бить меня и обзываться? Какие цветы любит твоя сестра?       — Что ты несешь? При чем тут Кое, когда она рассказала тебе, что мы родственники? Она мне сказала, что ты приехал вчера ночью.       — Ей на вид лет двадцать стала бы она встречаться с таким, как ты.       — Что со мной не так? — Чуя ершится снова.       — Не знаю, может то, что тебе шестнадцать?       — Мне двадцать один в следующем году.       — Что? — теперь уже останавливается сам Осаму.       Осаму Дазай корчил страшные рожи, скривив губы, и всем свои видом показывал, что монолог Чуи Накахары ему слушать не интересно. Но скажи он это вслух, сам себя обозвал бы лжецом. Слушать было очень интересно. Чуя рассказывал про свой факультет французской литературы в Неаполе, про дядю Хироцу, ругался через каждое слово матом, а потом цитировал Джозуэ Кардуччи. Осаму невольно сравнивал его с собой три года назад. Разочаровывался, честно говоря, но продолжал проводить параллели. Он в свои двадцать целовался с девочками за рюмку Дайкири и подбирал окурки с асфальта около разнообразных клубов Парижа, Токио и Милана. У него было все, но он распорядился интеллектом, отцовскими деньгами и собственной внешность так, как на тот момент казалось правильным. А Чуя идет сейчас и рассуждает о Нобелевской премии, музыке в жанре соул и талантах голливудских актеров двадцатого века. С ума сойти, Накахара в месяц, работая где-то там бариста, получает меньше денег, чем он сам, понудив двадцать минут в кабинете отца. Но вот Иоши Цусима погиб, года два, наверное, уже прошло. Осаму не сказал бы, что считал. И родительскими деньгами оказалось слишком тяжело пользоваться «правильно». Повзрослеть пришлось в рекордные сроки, но, впрочем, ему это, однозначно, пошло на пользу. Чуя похож на солнце. Он смеется и постоянно, якобы случайно, пинает Осаму по неприкрытой носком и обувью голени Дазая.       Когда они приходят в тратторию, то даже на веранде не остается свободного места. На улице несколько прохладно из-за близкого расположения ресторана к воде и в помещении творится настоящая неразбериха: официанты бегают по всему ресторану, а в воздухе непонятная какофония из сигаретного дыма, запаха апреля, рыбы и сыра. Их с Накахарой сажают за столик с какой-то темноволосой дамой. Осаму Дазаю кажется, что он в рай попал — вокруг, куда не посмотри сплошные персонажи модельной внешности. Дама представляется Йосано Акико и Осаму, в который раз, удивляется насколько у Рюро Хироцу огромная семья. Будто мафиозный клан, ну честно. Он столько японцев даже в административном центре Кампании, Неаполе, не видел. Она скромно поправляет свое шикарное алое шелковое платье и скромно признается, что к ним в скором времени присоединится молодой человек. Дазай почти разочарован. Они с Чуей, очевидно, друг друга знают, потому что Накахара тут же вытаращивает глаза в непритворном удивлении тут же начинает выпытывать у этой Акико подробности ее романа. Потом они говорят о ее дипломе и студенческой практике в одной их городских больниц Токио. Осаму удивляется, дамочка, на первый взгляд, одного с ним возраста, какая к черту практика. Они сидят так еще около получаса, и Дазай успевает даже заскучать, несмотря на до сих пор недоеденную порцию цыпленка парминьяно и двух пустых рюмок из-под лимончелло, когда около их столика появляется Мори Огай. Невероятно потрясающий пиздец. Он присаживается около Йосано, любовно целуя девушку в щеку. Ничего себе, молодой человек, ему за сорок, ни меньше. Мори здоровается с Чуей, тот практически проливает на себя Беллини, пребывая, видимо, в таком же, как и его собеседник на этот вечер, состоянии. Огай задерживается взглядом на Осаму.       — Добрый вечер, — когда Мори протягивает руку самому Осаму, тот не может не прищурится. — не ожила вас тут встретить вместе с Акико.       Девушка недоверчиво вертит головой, откидываясь на спинку кресла.       Осаму молча встает из-за стола, дергая Чую на себя за кисть руки. Когда он только успел за нее схватиться. Накахара брыкается, попутно извиняясь перед Йосано, когда Дазай Осаму кладет на стол пятьдесят евро. Он и сам от себя такой прыткости, что говоря, не ожидал, но тем не менее, уже спустя пять минут после лицезрения за столом физиономии Мори Огая, тащит Чую Накахару за руку в сторону отеля. Они отходят от траттории метров на тридцать, когда Осаму все же замедляется, отпуская руку до сих пор молчавшего парня.       — Там за нас двоих тридцать евро вышло, нахера ты пятьдесят оставил? — Чуя потирает запястье, начиная рыться в карманах.       — Мне насрать, — Дазай отталкивает себя ладонь с купюру с номиналом в двадцать евро.       — Понятно, все сказал?       Они в напряженном молчании возвращаются в лобби отеля «Бертрам». Когда Чуя наскоро попрощавшись идет в другую от Осаму сторону. «До встречи» — что-то на подобии кидает он в сторону удаляющейся широкоплечей спины. Дазай падает спиной на божественно мягкий матрас прямо в одежде, даже не разуваясь. Он чертовски устал от сумбурности собственной жизни, может на Бали слетать? Сегодняшний день был похож на сюжет дурацкого романа, который продавался бы где-нибудь около подземки. Слишком уж дурацкий главный герой, да и любовная линия какая-то непонятная.       Дазай, кажется, задремал на добрые два часа. Прямо так, в одежде. Просыпается от странного ощущения, будто бы предчувствия. Он садится на кровати, разуваясь. Хочется спуститься в бар и выпить стаканчик-другой виски, но внезапно в коридоре раздается оглушительный грохот. Как будто шкаф упал.       Осаму Дазай не назвал бы себя человеком любопытным, но все же природное желание докопаться до сути, его не раз ставило в достаточно интересное положение. Прямо на носках он подходит ближе к входной двери, прижимаясь к деревянной поверхности ухом. Тихо. Появляется иррациональное желание выглянуть в коридор, которому он, впрочем, поддается. Приоткрывая дверь, аккуратно выглядывает в темноту. Кажется странным, что свет везде выключен, но внезапно взгляд цепляется за чужой едва различимый силуэт недалеко от его собственного, Дазая, номера. Он выходит в коридорное пространство очень осторожно. Легкие сдавливает от какого необъяснимого чувства. Тревожность.       — Вам плохо? — силуэт не движется, даже как будто бы не дышит. Осаму подходит все ближе, различая в нем мужскую фигуру. Но только через минуту и еще несколько десятков шагов он понимает, почему силуэт показался неживым. Буквально в нескольких сантиметрах от коленей Дазая Осаму, японского писателя детективных и документальных романов, замирает, пялясь уже безжизненным взглядом в стену напротив, сидящий труп Мори Огая. Черные волосы слегка взъерошены, рубашка расстегнута на пару пуговиц, а в дополнение к образу из горла где-то между челюстью и ключами, человеческая анатомия — последнее к чему у Осаму, действительно, был интерес, торчит внушительного вида, кажется, кинжал с массивной серебристой рукояткой. Спокойной ночи, Осаму?