Часть 1
6 августа 2023 г., 15:10
Юнги себя не обманывает. На вопросы «ты как?» он искренне отвечает «лучше всех», и остро чувствует, что все ему верят, а значит, план работает. Никто его не тревожит, не зовёт гулять, не приглашает на ночёвки, все ведь знают, что Юнги с головой погружен в собственную жизнь; для всех остальных его слова работают, и он рад, что всё идёт по плану.
А план до смешного прост — дождаться определённого дня и покончить со всем. Юнги точно знает, что о нём подумают, если он кому расскажет.
— Тебе не хватает внимания? — спросит Хосок, приподняв бровь.
— Я рядом, — застенчиво улыбнётся Тэхён.
Мать пожмёт плечами и переведёт тему, друзья так и не поймут, так что Юнги молчит и планирует.
Сеул 5 часов до инцидента
Юнги себя не обманывает. Он покупает сигареты за пять тысяч вон, молоко со сроком годности до завтрашнего утра и пару бутылок соджу. В круглосуточном у дома женщина за кассой окидывает его уставшим взглядом; он знает, он тоже устал. Стекло бутылок неприятно звенит в пакете, он рискует разбить их, намотав ручки на кулак. Плевать, думает Юнги. Сеул пахнет куревом, жареной свининой и вечерней дрёмой. Юнги сбегает со ступеней, запихивает фильтр сигареты меж зубов и старается ни о чём не думать; день «икс» наступил, он ведь должен быть счастлив. План вечера расписан почти поминутно: в 19:03 он докурит пачку; в 20:17 добьёт последнюю бутылку; в 22:00 прыгнет под поезд. Юнги себя не обманывает, ни черта подобного, он знает, что он в дерьме. Он знает, что лучше уже не станет, а усталость продолжит расти в геометрической прогрессии; какой ещё конец мог быть у этой истории? Смешно. Юнги себя не обманывает и не обманывает других. Он точно знает, что напьётся до состояния, в котором ничто не пугает, и шагнёт вперед. Всё же смерть — это страдание живых. Смерть — это тоска по кусочку себя в другом человеке. Мин Юнги оставил себя в других людях не так много, как хотелось бы, но это ему даже на руку. Смерть — это почти (не)страшно.***
Сеул 5 минут до инцидента
Гулкий ветер открытой платформы окутывает лодыжки, вызывает лёгкий тремор и ерошит отросшие пряди волос. Кривой походкой Юнги дотанцовывает до края и, вытащив из карманов руки, проверяет часы. Без пяти минут десять. Три сотни секунд, наполненных дыханием, пульсом и душой. Надо же, даже в вопросе собственной смерти он излишне пунктуален. Как странно, что в последнюю пятиминутку его жизни в голову не приходит совсем ничего. Ни сожаления, ни воспоминания о детстве, ни голос матери — абсолютная, вакуумная пустота; его ноги немного дрожат, но и это скоро пройдёт. Он не трус. Никогда им не был и, очевидно, никогда уже не станет. На нём мешковатая куртка, шапка, натянутая до уровня глаз, и пыльные штаны. Умирать в таком виде кажется просто тотальным идиотизмом, пиком издевательства, но ему хочется надеяться, что работники службы спасения не будут слишком сильно его критиковать. Может, шапку лучше снять? Когда он в последний раз стриг волосы?.. Последняя пятиминутка его жизни тянется, как сахарный сироп; в ушах ухает пульс, руки сковывает подкожный мороз. Юнги отстукивает ногами ритм, возвращает руки в карманы и смотрит на рельсы: те блестят и сверкают под светом платформенных ламп. «Наверное, умирать больно», — думает он, закусив раскрасневшиеся от ветра губы, — «Наверное, не умирать тоже больно». Издалека слышится стук и грохот приближающегося поезда. Каменный пол под ногами вибрирует и гудит; пальцы в кармане медленно вертят зажигалку. Раз-два, раз-два. Ритм умирания, думает Юнги. Это не самообман, думает Юнги, пока поезд продолжает приближаться. Наверняка машинист ещё не до конца понял, что этот странный, пританцовывающий парень на самом краю сейчас украсит собой и рельса, и поезд, и даже уличное заграждение, щитом закрывающее платформу от ветра и ещё бог знает чего. «Надеюсь, умирать не больно». Время медлит, затормаживается перед неизбежным. Юнги отчаянно вглядывается в слепящие буферные фонари и отрывает правую ногу от земли. Смерть — это почти (не)страшно.***
Дэгу 4 месяца до инцидента
— Если я умру, ты оставишь моих кошек? Вопрос повисает тяжёлым грузом, от которого им обоим хочется избавиться. По разным причинам; ей, например, — потому что она не может больше поднимать подобные темы, ему — потому что он хочет наконец понять, что писать в завещании. На кухне светится вытяжка на пару с оконной гирляндой, на столе дымятся две чашки; и Юнги спрашивает, потому что действительно хочет знать. Потому что это важно для его списка. письмо для матери; письмо для Ёны; записки для Тэ и Хо; завещание. Женщина мешает ложкой сахар на дне, задаёт длинную, колючую паузу и под конец выдаёт с усталым смешком: — Ты не умрёшь, — её брови вновь напряжены, тянутся вверх, а взгляд уткнут в ладони; её тошнит от этих разговоров. В её волосах прослеживаются тонкие иглы седины, лицо выглядит вымученным, неестественно постаревшим. Когда её голос стал таким скрипучим? Когда её ладони покрылись этой странной стайкой морщин? Юнги не знает, но думает, что это точно его вина. Она видела все его ошибки, находила все таблетки, что он прятал в углах комнаты и выливала оставшийся алкоголь. Она держала пряди его волос, пока он выблёвывал очередную адскую смесь лекарств и вина в их туалет. И морщилась каждый раз, когда он приводил в их дом мужчин, у которых ориентация написана красной строкой на лбу. Так что да, он виноват. Он обжигается своим чаем. — Мы все когда-то умираем, — пространственно говорит он, касаясь пальцем кончика языка и замечая, как убито звучит его голос, — Оставишь? Он убеждён, что она ответит отказом. Сошлётся на обстоятельства, отсутствие денег, внезапно обострившуюся аллергию и ещё кучу всего; он знает каждое её слово до последней буквы, он вырос на её словах. Женщина, потратившая на него лучшие годы своей жизни, отдавшая ему всё, что у неё было, и гордо зовущаяся госпожа-Мин-и-мать-Юнги в ответ лишь кивает. Вот так просто соглашается, будто и правда готова принять неизбежное. Между ними вновь висит пауза, разорвать которую кажется грехом. Юнги не может заставить себя выплюнуть извинения. Она ведь наверняка знает, о чём он говорит. Она видела каждый его шрам, перекрытый татуировками, чувствовала запах перца от одежды, находила странные пустые зиплоки; она догадалась об исходе ещё давно, потому что самоубийство сына не было сюрпризом, а лишь вопросом времени. Ты так просто меня отпустишь? — хочется закричать ему, разорвать глотку, как и во все прошлые разы, но вместо этого он говорит: — Спасибо. Чай неуютно скользит по пищеводу вниз. Он не извиняется, даже если очень хочется.***
Сеул минута до инцидента
Оказывается, умирать и правда не так уж страшно. Юнги встречается взглядом с машинистом и запоздало замечает в его глазах тихую панику. Значит, смерть — это страх живых. Тогда ему точно не о чем волноваться. Его нога зависает всего на секунду, прежде чем продолжить шаг в никуда. Вот и всё. Странная эйфория окутывает тело с ног до головы, смешивается с алкоголем в крови и наполняет клетки до предела. Может, олени перед лицом несущейся смерти тоже испытывают это чувство? Или зайцы, самостоятельно прыгающие в волчью пасть?.. От этих мыслей лёгкие почему-то горят огнём. В следующей жизни Юнги хотел бы быть не оленем и не зайцем, но котом, чтобы иметь девять попыток начать всё сначала, потому что в своей единственной попытке он проёбывает каждую возможность выбраться, планирует суицид и пытается прыгнуть под поезд. Пытается, потому что его нога так и остается висеть, а одежда вдруг начинает жать со всех сторон. За долю секунды он видит всё: и выдыхающего машиниста, и блики фонарей, и бычки под ногами. Его дёргают за рукав, его бессовестно прерывают, и он шипит, испугавшись. Непонятно только чего — потенциальной смерти или её отсутствия. — У Вас не найдётся сигареты? — крепкая рука повисает на плече, тянет на себя и не даёт Юнги следовать плану, — Аджосси. Мин замирает, глаза распахиваются словно после сна. По телу проходит электрическая, тошнотная волна; воздух пахнет машинным маслом, все рецепторы горят. — Что? — тупо спрашивает он заплетающимся языком. Взгляд никак не хочет фокусироваться, Мин потерянно скользит им по чужому лицу и из осколков складывает вполне целостную картинку: тёмные, почти чёрные волосы, щенячьи глаза, едва заметное колечко в уголке губ и шарф, скрывающий подбородок. Парень, вцепившийся в одежду, чуть улыбается с прослеживаемым налётом сожаления. Жалость — для идиотов, запоздало думает Юнги. Рельсы скрипят, поезд тормозит ровно по расписанию. Двадцать-два-ноль-ноль. Мин Юнги просрал свою сегодняшнюю попытку умереть. Три сотни секунд вдруг снова стали бесконечностью. — Вы курите? — чужой голос вырывает его из транса, пока он моргает как идиот и оглядывается на поезд; незваный собеседник всё ещё держит его плечо, окна поезда светятся мутным мерцанием ламп. — Я не аджосси, — невпопад отвечает Юнги и дёргает плечо на себя.***
Дэгу 3 месяца до инцидента
Солнце слепит так, что глаза болезненно слезятся. Юнги зажмуривается и улыбается. В его волосы вплетены одуванчики и незабудки; он чувствует себя самым счастливым человеком на земле. — Юнги-я, а ты скоро уедешь? — застенчивый детский голос Ёны звучит совсем рядом с лицом, он не видит его, но ощущает теплое дыхание на своей коже. В воздухе пахнет скошенной травой, деревом и совсем немного — свободой. На дворе во всю бушует середина лета, травит жарой и духотой, но Юнги и правда счастлив. Он нащупывает лицо сестры напротив и кладёт ладонь на пухлую щечку. Она кажется ему единственным человеком, кто смог бы понять. Так странно, между ними многолетняя пропасть, разные социализации, совершенно оппозитные взгляды на мир; но Юнги написал ей сотни писем, и он надеется, что однажды она найдёт их и сможет понять. А иначе всё не имеет и не будет иметь смысла. Для остальных его самоубийство станет бельмом на глазу, попыткой привлечь недолговечное внимание, и только одна Ёна вырастет и поймёт, увидит правду — чистую, незапятнанную чужим отвращением. Юнги не желал внимания. Он просто устал. — Почему ты думаешь, что я уеду? — спрашивает он, продолжая изучать внутреннюю поверхность век; всё вокруг красное, в голове сплошная пустота и умиротворение. — Так мама сказала, — тянет в ответ девочка, пожимая плечами. «Мама знает», — думает Юнги и не понимает, что должен чувствовать на этот счёт. Стыд? Облегчение? Он выбирает не чувствовать ровным счётом ничего. Так ведь действительно проще. Он разочаровал всех, кто догадывался о его планах даже смутно, но, ради бога, он и не ждал другой реакции. И пусть его мать разобьётся в своём презрении, пусть ни разу не навещает могилу, Юнги мысленно разрешает ей даже не горевать по этому поводу, потому что смерть — это для живых. А ему, лежащему под плотным слоем земли, будет всё равно. Девчушка ложится рядом и сопит, Юнги знает в точности, что она сейчас скажет. «Я буду скучать». «Я тоже». Наверное, терять члена семьи — это больно. Юнги не может сказать точно, он никого не терял, кроме самого себя, но это совсем другое. Всё его существо отторгает факт того, что кто-то будет по нему скучать; Ёна сможет пережить инцидент. Ветер мягко треплет их волосы, и Юнги вновь находит её руку наощупь, сжимает крепко и хмыкает. — Я буду скучать, — говорит расстроенный ребёнок; она совсем не понимает, почему брат должен уехать, ведь всё хорошо, и все друг друга любят; разве это не достойная причина для того, чтоб остаться? Взрослые иногда делают вещи, которые понять и объяснить невозможно. Это Ёна знает наверняка. — Я тоже.***
Сеул минута после инцидента
Трескучие двери поезда открываются со скрипящим шумом, на станцию вывыливается уставшая, разморенная после рабочего дня толпа. Им есть куда спешить; их ожидают тёплые дома, согретые кровати и объятия родных. Есть у них что-то такое, чему можно позавидовать. Юнги дома никто не ждёт. В его квартире пусто, в его сердце — тоже, он оставил всё самое дорогое и ценное в Дэгу. В мыслях почему-то всплывает расстроенный голос Ёны. Раз-два, раз-два. Юнги чувствует себя котёнком в окружении сотни тысяч мягких одеял; его организм согрет алкоголем и огромной курткой, скакнувший адреналин всё ещё явственно напоминает о себе крупными ударами сердца. Он не умер. Почему от этой мысли душа так терзается и трепещет? Юнги смотрит на парня, вытащившего его с края платформы, и хочет расплакаться от злости — на губах, где блистает пирсинг, растягивается мягкая улыбка. Я видел, что ты не смог, — говорят эти губы и ухмылка, и взгляд, — Я видел, что тебе не хватило сил. Фантастическая трагикомедия. Злость вдруг отходит на второй план, сменяясь горькой усмешкой; всё это и правда смешно. Единственный раз в жизни, когда он выложился на полную, распланировал всё до мельчайших деталей, продумал каждый свой шаг; единственный раз в жизни он поставил на всё и проиграл. Завтра он может попробовать снова, выбрать другое время, встать в ином месте, учесть количество людей, но сегодняшней смелости ему на завтра уже не хватит. Значит, он всё же трус. Значит, смерть — это страшно? Юнги не олень, не заяц и не кот. Он человек, купающийся в своей нерешительности и слабости. Фантомное ощущение чужих пальцев на своём плече горит огнём. И пусть те уже давно скрылись в складке пальто, Юнги чувствует их так, будто они до сих пор удерживают его, напоминают о том, как легко кто-то может ему помешать. Метро дышит сонно, умиротворяюще; ему вдруг становится до ужаса невыносимо здесь находиться, лампы станции слепят, воздух заполняется смрадом, люди шумят и галдят, путаясь в проходе. Он презрительно дёргает губой и, развернувшись, устремляется к выходу. Новый знакомый позволяет ему уйти, не окликает и не следует позади; за спиной — мёртвая тишина от губ, что смеялись над его провалом. Может, он даже рад подобному раскладу. Улица встречает его пронзительным ветром и вибрацией машин. Юнги возвращается к своему дому пешком, последние свои деньги он потратил на проезд в метро, заплатил за попытку и остался ни с чем. Он больше не чувствует раздражения, его почти не злит эта ситуация. Бесконечный поток самокопания и скорби по самому себе замолкает, исчезает с радаров, а вместо них приходит пустота. Ни единой мысли, ни одной попытки в самоанализ; его разум окунается в чёрную дыру, и, может, так и должно быть. Какая реакция должна быть у человека, пытавшегося и не смогшего? Юнги движется через районные многоэтажки, ноги ведут его в родную обитель. Он медлит у подъезда, пьяным взглядом скользя по окнам чужих квартир и ловя квадрат своего собственного — темного, пыльного; оно не вписывается в яркое окружение соседей. И от этой мысли тоже хочется смеяться. Почему он назвал это трагикомедией, если всё вокруг — сплошная сцена цирка? Юнги шарится неспокойной рукой в карманах, ища телефон. Набирает знакомый номер на мобильнике, плечом опираясь о подъездную дверь; от неё пахнет чьей-то мочой и прокисшим пивом. Гудок сменяется гудком, пока на той стороне не вспыхивает шипением чужой голос. — Я чуть не опрокинул кружку, пока искал телефон, это раз, — Юнги молчит, позволяя Хосоку высказать этот длинный монолог вместо приветствия, — Какого хрена ты звонишь так внезапно? Это два. Мин улыбается, словно последний идиот, потому что вся эта ситуация и правда смешная до чёртиков; он даже рад, что вспомнил о Хосоке, составляя список. И так странно, что сойдя с пути, ведущего к смерти, он улыбается. — Что случилось? Это три, — заканчивает парень на другом конце провода; Юнги слышит долгий вздох и чувствует, как замерзают его пальцы, — Привет. Хо. Единственный, неповторимый, любящий устраивать себе «алко-вечера», вечно орущий на свою кошку, увлечённый японскими поп-исполнителями; Юнги звонит ему, потому что хочет чувствовать, что в этом мире есть кто-то, кто не знает о его провалах. Звонит, потому что от тараторящего друга на душе становится полегче, и это кажется достаточно веской причиной. — Ничего, — просто отвечает Мин; его голос сквозит опьянением и ухмылкой, — Увидимся завтра? Хосок отнекивается, ссылается на уже существующие планы, и Юнги не обижается, потому что ляпнул это просто так, по привычке. Они болтают ещё пару минут о какой-то ерунде, пока его пальцы мёрзнут всё сильнее. Подъезд мигает перегоревшей лампочкой под потолком, маня в собственные объятия, но заходить туда почему-то совсем не хочется. У Юнги тоже все лампочки — перегоревшие. Он не умер, и при любом другом раскладе, он должен радоваться, но вместо этого он ненавидит себя. Ненавидит то, что не может даже умереть, не задев чужого внимания. Ему хочется вдруг стать никем, стать пустотой, пробелом в предложении; кем-то таким, на кого никто не посмотрит. Почему существование в обществе подразумевает тонны внимания? Почему все вокруг не могут просто забыть о том, что Мин Юнги когда-либо существовал?***
Сеул 2 месяца до инцидента
Последний месяц лета встречает их продолжительными дождями. Тэхён недовольно бурчит и плотнее кутается в свой кардиган, Хосок устраивает истерику, пялясь в прогноз погоды, а Юнги незаметно для остальных лыбится, смотря, как капли тонкими струями режут оконное стекло. Он вообще-то дождь обожает. Каждый день сидел и слушал бы ненавязчивое кап-кап-кап по стеклу. В комнате душно, влажно и пахнет протухшими чипсами. Ритм юношества, — думает Юнги. — Я больше не могу слушать, — Тэ демонстративно закрывает уши руками, выпячивая обиженные губы, — Я тебя не слышу, Хосок. Что-то во всём этом отдаёт любовью и горечью скорого расставания. Каждой группе друзей однажды придётся разойтись, повзрослеть, сменить место жительства и навсегда растерять номера телефонов друг друга, но Юнги знает, что их маленькая компания распадётся из-за него. Точнее, из-за его отсутствия. Он явственно видит, как Тэхён закроется в себе, восприняв эту потерю как личный промах, а Хосок станет закупать в разы больше алкоголя, нежели обычно; ритм юношества и ритм умирания. Его это заботит, потому что он любит их. Его это заботит, потому что он отчасти не хочет уходить из этих вечеров, из этих разговоров и из этих квартир; ему комфортно среди этих людей, и сама идея потери равноценна адской пытке. — Давайте посмотрим фильм? Голос Юнги разрезает разгорающуюся перепалку между ними двумя. Хосок добавляет что-то ещё, желая оставить за собой последнее слово, а Тэ хмыкает, отвернув от него лицо. Честное слово, они же должны быть взрослыми людьми. Мин фыркает себе в кулак. — Я не против, — незаинтересованно отвечает Ким, проверяя свой безупречно чистый маникюр. — Я тоже, — буркает нахохлившийся Хосок, откладывая свой мобильник куда-то в сторону. И идиллия продолжается. Они смотрят фильмы и бездарные шоу, щёлкают каналы и уже хохочут, будто не ссорились полчаса назад. Юнги честно пытается раствориться в той теплоте, что он испытывает к ним обоим, но мыслями всё равно возвращается к запискам, что он им оставил. Смогут ли они ещё раз смеяться так же после его ухода? Обнимут ли друг друга в попытке утешить? Юнги очень хочется знать, будет ли Хосок рядом с Тэхёном в самые сложные моменты горя; потому что тот взаправду будет в этом нуждаться, его душа чувствительная и нежная, и кто-то должен защитить его от всей той боли, что принесёт Мин. — Ты совсем не смотришь, Юн-и, — говорит Тэ, когда день сменяется вечером, и дождь предательски затихает. Их троица отбрасывает на стены кривые тени, на экране телевизора мелькают ведущие новостей и очередной прогноз погоды; на завтра обещают солнце и радующее Хосока «ясно». Юнги выдавливает из себя мягкую улыбку, надеясь, что его глаза не сквозят очевидной тоской по тому, что ещё не произошло. — Извини, — это единственное, что он может сказать сейчас, — Я просто задумался. Они знают друг друга так хорошо, словно живут жизнью одного человека. Их привычки слились, их голоса звучат похоже, и даже мысли в их голове почти превратились в единое целое. Поэтому Хосок тычет его пальцем в плечо и заманчиво тянет: — Давай сходим за выпивкой, — в глазах — сплошное веселье, он улыбается, как последний придурок, — Это лучше всяких мыслей.***
Сеул час после инцидента
В квартиру Юнги не возвращается. Не видит смысла запихивать своё уставшее тело в четыре стены, где каждая вещь кричит о его ничтожности. Накануне он снял со стен все постеры, разложил вещи по пакетам и выдраил каждый угол, чтобы полицейским, исследующим его квартиру, нечего было ему предъявить. Не пил, не употреблял, разгульный образ жизни не вёл, умер по собственной воле. Так звучало бы заключение следователя, если бы оно вообще было. Он сомневается, что кто-то посчитал бы инцидент убийством. Юнги движется в соседний район, кутаясь в свою куртку, словно бездомный. Алкоголь всё ещё греет нутро остаточным градусом, а для всего остального у него есть мешковатая одежда и горящее болью сердце. Пустота в голове рассасывается, забирая с собой лёгкость, оставшуюся после разговора с Хо; Юнги чувствует себя последним куском дерьма на планете Земля. Почему внутренности так сводит от мысли, что никто даже не узнал о том, что было у него на уме сегодня? Разве не этого он хотел — чтобы никто не знал, не заподозрил? Он не гнался за вниманием, его и так было навалом. Он не желал, чтобы кто-то его отговаривал и поддерживал, разбрасываясь идиотскими «я рядом» и «всё будет хорошо». Юнги вообще ничего не ждал. И смысл его взбалмошного перформанса был абсолютно в другом: не страдать больше. Не уставать от реальности, не засыпать с тревогой о завтрашнем дне, не терять людей, не заводить знакомства, способные разрушать и жечь. Не существовать. «Просто странно, что никто даже не спросил», — его мысли размашисто скачут то туда, то сюда, пока он бредёт между домов в до боли знакомый двор, — «Чем ты занят сегодня, Юнги? Когда ты в последний раз ел, Юнги? Юнги-я, почему ты мне больше не звонишь?» Наверное, это даже логично. Он ведь сам ото всех закрылся, оборвал все каналы связи и месяцами не появлялся на улице. Сам ни написал ни строчки, погрузившись в своё горе с головой. Пару лет назад он потерял самого дорогого человека во вселенной — себя. Хотел бы он знать, как и почему это случилось, чтобы иметь возможность начать с начала и исправиться, но вместо ответов у него только множатся вопросы, и от этого совсем не легче. Скорбь по самому себе — это ведь не то же самое, что и скорбь по умершему, верно? Ведь так? Тогда почему боль кажется настолько невыносимой, что тело застывает и перестаёт работать, как надо? Почему хочется зайти в собственную комнату и похоронить себя в ней же? Юнги хотел бы сказать: — Я скучаю по тебе, потому что я знаю, что ты ещё где-то существуешь, ведь без тебя не было бы и меня. И я, блять, скучаю, потому что ты остался позади, а я должен идти вперёд, и мне нужна твоя помощь, и мне нужен ты. И я скучаю по всем тем вещам, что мы делали вместе, точнее, делал ты, а вспоминал я. И я скучаю по… нам, понимаешь? Скучаю по тому, какими мы были. И мне рвёт это сердце, потому что ты никогда не увидишь, каким я стал. И ты никогда не вернёшься больше, тебя нет, ты даже из моей памяти исчезаешь. Прости, что я скучаю. Прости, что я так рвусь к тебе. Прости, что оставил тебя позади. Я просто… Я скучаю, ладно? Я из прошлого, я так сильно желаю вновь оказаться тобой. Но вместо этого он молчит. Ему нечего сказать, его рот пуст. Он опирается о тяжёлую дверь чужого подъезда и продрогшими руками набирает код.***
Сеул 2 месяца до инцидента
— А что у тебя с этим парнем? — спрашивает Хо, показывая на экране своего мобильного чью-то фотографию. Юнги сонно отхлёбывает из своей бутылки и щурит глаза, пытаясь разглядеть чужие черты. Как только зрение фокусируется, он вздрагивает и пытается натянуть на лицо привычное каменное выражение. Хосок всё ещё ждёт его ответ, сверкая покрасневшими от алкоголя глазами. — Ничего, — отвечает Юнги бесцветным голосом, вновь возвращаясь к бутылке. Он не лжёт, у них и правда… ничего. Непонятно только, должен ли он радоваться этому или нет. — «Ничего» в хорошем смысле или в плохом? — настаивает Чон, придвигаясь поближе, — Он симпатичный, глазки красивые. Он точно гей, да? Мне кажется, он настолько гей, что у него вместо соплей течёт сперма. Юнги давится и выплёвывает своё пиво себе на колени. Его вдруг прорывает на такой безудержный смех, от которого мышцы живота начинает тянуть и жечь. Чон Хосок — самый конченный идиот из всех его друзей, хотя Тэхён бы поспорил, отдав первенство Юнги. Ким поднимает свою голову с дивана и смотрит на них обоих обеспокоенным взглядом; они хохочут, словно гиены, разливая вокруг кислое пиво. — Какой же ты долбоёб, — по-доброму гогочет Мин, утирая край губ рукавом толстовки, — Если серьёзно, то я не знаю, гей он или нет. И у нас правда ничего нет, я едва знаю его. Ким шуршит одеялом, придвигаясь ближе, желая тоже посмотреть на этого таинственного кого-то, у кого, по всей видимости, есть серьёзные проблемы с глотательным рефлексом, но Хосок успевает вновь перевести тему, а Тэ остаётся там, где и лежал. Вечер отдаёт бразды правления бессонной ночи. Разговор вновь возвращается в привычное русло, они говорят о своих планах, надеждах, и Юнги снова замечает, что за окном нависают ночные тучи. Он делится этим с Хо, слушая как тот заунывно стонет в подушку. К теме загадочного парня больше никто не возвращается, и Юнги даже рад, что никто не стал углубляться. Все знают, что Мин Юнги — однодневка, дешёвка, что скачет от человека к человеку. И пусть эта версия остаётся таковой, он не против.***
Сеул час после инцидента
Домофон противно гудит и трезвонит, а хозяин квартиры так и не спешит открывать. Наверное, он как всегда занят чем-то таким, от чего у Юнги разболелась бы голова. Чтением философских трактатов, например, или изучением анатомии; что ещё могут делать такие люди, как он? Даже от одной мысли об этом начинает тошнить. — Кто? — динамик издаёт противный скрежет, искажая звук голоса; может, он ошибся номером квартиры? — Я, — озябло отвечает Юнги, подпинывая дверь носком обуви, — Откроешь? Вместо ответа домофон издаёт короткий писк и магнит двери щёлкает, позволяя ему затащить свою продрогшую тушку в помещение. Здесь даже пахнет по-другому, в воздухе витает запах жизни, в которой всё есть. Он минует ступени за пару несчастных прыжков, заходит в едва подоспевший лифт и дёргается, краем глаза замечая движение сбоку. Зеркало. Точно, аксессуар для лифтов, установленных в богатых домах. Это, конечно, не совсем правда, у Юнги тоже когда-то было зеркало в лифте, пока его кто-то не умыкнул себе, но это было так давно, что он уже и отвык. Он пялится на себя, рассматривая ущерб сегодняшнего вечера: красные глаза, обветренные губы и мешки под глазами, в которые точно можно что-то сложить. Хотелось надеяться, что за порогом роскошной квартиры его не будут разглядывать, как подбитого зверя. Не олень, не заяц, не кот. Просто Юнги. Лифт несёт его наверх, утаскивает к неизбежному; к каноничному событию, которое каждый должен пройти. В его случае — к Ким Намджуну. Кабина плавно замирает на нужном этаже — даже не трещит! — и открывает свои светлые двери. Мин осматривает свежевыкрашенные бежевые стены, цветы в горшках на окне и идеально чистый кафель под ногами. Он так и не привык к тому, что кто-то живёт в таких условиях. — Заходишь? Голос, текущий из-за приоткрытой входной двери, сквозит раздражением; это не обижает, так даже лучше. Юнги мычит, носками поддевая задники своих помотанных кроссовок. Квартира встречает его приглушённым светом настенных бра, запахом чего-то мясного и безучастным взглядом хозяина. Как обычно, концентрация радушия и дружелюбия. Он и не ждал чего-то другого. — Можно остаться на ночь? — спрашивает он, стягивая с себя куртку и кидая её себе под ноги; над ухом раздаётся недовольное цоканье, — У меня, типа, ну знаешь. Плохой день. Было б это правдой, он бы оставался тут каждую ночь, потому что каждый его день — плохой. Но он пришёл потому что его собственный дом сквозит темнотой и отсутствием жизни, а здесь есть Джун — раздражающий, недовольный, но почти всегда согласный побыть рядом. Эта квартира пугает его до чёртиков, каждый угол здесь блистает чистотой и минимумом мебели; тут вообще живут люди? Почему на полу нет даже грязных носков? Где сгнившая посуда в раковине? Ким Намджун — психопат с явным ОКР, Мин убеждён в этом. Но даже несмотря на то, что он ненавидит эту квартиру, ему не противно общество её хозяина, а это уже что-то. — Мне всё равно, — отвечает Джун, потягиваясь; на нём узкая футболка и домашние штаны, он наверняка готовился ко сну, — Ложись в гостевой комнате. Юнги не уточняет, на что именно ему всё равно, но, если честно, он не особо хочет знать. Всё это странно — их общение, их вечера, проведенные вместе, и особенно то, о чём он точно не сможет рассказать Хо. Это странно, потому что они не друзья, и никогда ими не будут; так почему он сейчас здесь — стоит в коридоре квартиры, которую должен был обходить стороной? Слишком много вопросов, на которые он устал искать ответы. Что-то есть — и слава богу, пусть так. Юнги движется в знакомом направлении, по пути задевает край ковра, получает ещё одно цыканье и брань в свою сторону, но это всё равно лучше, чем если бы он вернулся к себе домой. Мысль о том, что он вновь будет лежать в своей кровати, равноценна мысли, что его погребут заживо и дадут задохнуться. Приятного мало. Гостевая освещена настольной лампой, здесь пахнет кондиционером для белья и на кровати лежит чистое полотенце. И всё же, он его ждал? Включил свет, потому что знает, что Юнги не может спать в темноте? «Я думаю о какой-то ерунде, и мне нужно прекратить», — думает Мин, стягивая с себя выцветшие джинсы, — «На кой хрен ему это делать? Может, у него тут так принято — оставлять везде свет». Последствия катастрофы очевидны. От длительного напряжения живот натянут тетивой, ноги посинели в районе коленей и внизу, ниже лодыжек, виднеются мозоли. Юнги исходил город вдоль и поперёк в последнюю неделю, выбирая самую лучшую станцию. Ему подумалось, что на открытой платформе ему будет легче, что у него будет больше храбрости. Открытые платформы напоминали ему о времени, когда он был счастлив, свободен и в себе. — Ты похудел, — баритон Джуна возвращает в реальность, пугает до усрачки, и Юнги вздрагивает, — Мне нравится. Он стоит перед Кимом в застиранных боксерах и толстовке, рассматривает собственные ноги и чувствует, как сердце пропускает удар, пугаясь вместе с ним. Юнги отворачивается от него и дёргает плечом, всем своим языком тела пытаясь донести простую мысль — отвали. Ощущение чужих глаз, скользящих по телу, вызывает неконтролируемую агрессию. Намджун не отваливает. Он прижимается плечом к дверному косяку, позволяя себе разглядывать парнишку напротив. В его вкусе худые, Юнги это знает, а ещё знает, что он не уродлив собой, и в свои лучшие моменты он мог бы и правда понравиться Джуну, просто в этом нет нужды. — Твоя куртка воняет травой, — замечает Ким, не отрывая колкого взгляда; Юнги нервничает, сдергивая к себя толстовку. Теперь он почти наг перед ним, почти распахнут, правда, телом, а не душой. Второго варианта никто из них и не ждёт, все их взаимоотношения отрицают саму идею открытого сердца. — Сходи нахуй, — бормочет Юнги, юркая в кровать, ему хреново, и он просто хочет переспать сегодняшний день, — Спасибо, что разрешил остаться. Они с Джуном не друзья. Им обоим плевать, как поживает другой, они ничем не связаны. К чему эти замечания? Что он от него хочет? Юнги не собирается рассказывать, почему он пришёл, а второй не планирует это слушать. Хозяин квартиры не отвечает. Он подходит ближе, тянет одеяло на себя и умещает свои бёдра на узком краю кровати. От его тела пахнет цветами и мускусом, Юнги отдалённо отмечает, что успел выучить этот запах наизусть. — Тебе как обычно? Для хорошего сна, — спрашивает Ким, крепкими руками задевая его плечо и рёбра; Юнги молчит. «Как обычно» подразумевает собой взаимную дрочку и косяк на двоих, после которых спится лучше, чем у бога за пазухой. «Как обычно» длится уже пару месяцев, не имея особого названия и статуса; да и это всё вряд ли нужно. Они встречаются в недрах этой квартиры время от времени и делают вещи, которые никому не несут вреда, но и рассказывать о них кому-то всё равно не хочется. Он не солгал Хосоку. Вся эта деятельность никак не указывает ни на ориентацию, ни на позицию в постели их обоих, ни тем более на какие-либо отношения. Это единственная неопределённость в жизни Юнги, против которой он ничего не имеет. — Не знаю, — отвечает он, ковыряя указательным пальцем заусенец, — Ты хочешь? Вместо ответа Джун придвигается ближе, заполоняет всё пространство собой и своим запахом; его руки ползут вниз, поддевая край белья. Юнги не знает, хочет ли он этого на самом деле. Им обоим так проще — растворяться в плотских страстях, не подпуская ни на шаг ближе к себе. Это даёт свободу быть такими, какими хочется, а не теми людьми, которыми они являются сейчас. Он позволяет младшему раздеть себя до конца, приподнимает таз и пялится в потолок. Ким трогает его кожу своими горячими пальцами, скользит от живота к бёдрам и дышит спокойно, размеренно; Юнги хотел бы слушать его дыхание каждую ночь прежде, чем уснуть. Намджун крадёт его ночные часы, превращая их в дешёвый окситоцин, и оставляет после себя противное ощущение разбитости.***
Сеул 3 часа после инцидента
Тэхён не злится. Он напуган, переохлаждён под суровым осенним ветром и разбит. Но злость? Нет, нет, он не смог бы злиться на Юнги, это не в его правилах. Ким дрожащими руками проворачивает ключ в замке и даёт себе пару секунд подышать, чтобы не было так страшно, чтобы пульс хоть немного успокоился. В прихожей пахнет мылом и цветами, и это странно, потому что Мин Юнги тот ещё противник уборки, он держал в руках швабру всего два раза в своей жизни, Тэхён знает это наверняка. — Юн-и? Квартира предательски молчит. Тэ вертит в беспокойных ладонях запасные ключи и не может себя заставить сделать шаг вперёд. С самого утра он терзался смутным ощущением, будто что-то не так, но ведь он чувствительный, нежный и любит надумывать себе то, чего нет. — Юнги, я зашёл проверить, всё ли в порядке, — делает он ещё одну попытку, пересиливая себя, но никто не откликается и не выходит навстречу с распростёртыми объятиями. Минуту он стоит, пытаясь остановить желчь, поднимающуюся к горлу. Он знает, он прекрасно знает, что Юнги способен на вещи, способные принести вред им всем. Он видел эти шрамы, скрытые чернилами и мешковатой одеждой, слышал слова, сказанные едва различимо, замечал глаза, смотрящие в одну точку; у него была причина стоять и бояться. Но если переживал, значит, любил. И Тэхён делает шаг вперёд из соображений любви, из-за зова беспокойного сердца, потому что это важнее, чем страх. Кухня пропитана темнотой, безжизненной аурой и осязаемым горем. Каждый сантиметр этой квартиры будто бы умер и ждёт, пока его похоронят. Тэхён нащупывает выключатель и щёлкает им, прикрывая глаза ладонью. Всё кажется вполне обычным, именно таким, как было всегда, правда, чуть чище. На столе всё ещё стоят кружки с высохшим на стенках кофе, счета за электричество и стопка писем. Ким подходит ближе, просматривает бумажки одну за другой и замирает, видя своё имя на маленькой открытке. Она выглядит так, будто Юнги сделал её собственными руками, и это вполне в его стиле. Ким Тэхён Я люблю твою улыбку и я люблю тебя, ты мой лучший друг. Будь смелее, ладно? Покажи миру, какими добрыми могут быть люди. Прости меня. Юнги. Пальцы несмело скользят по неидеальным, кривым буквам. И воздух вдруг кончается, перестаёт существовать, потому что Тэхён держит в руках то, что ни за что бы не хотел даже видеть. Мир крошится на части, разрывается под автоматной очередью реальности, потому что он держит в пальцах записку с недвусмысленным посылом, и это так в стиле Юнги, что хочется выть. Это не может быть правдой просто потому, что это несправедливо. Это неправильно — существовать в мире, где твой лучший друг оставляет тебе несчастную, короткую записку без объяснений, без предупреждения и исчезает. Хотя что он мог бы ему сказать? Любая причина казалась бы недостаточной. Тэхён впивается руками в стол, сжимая бумагу в руках. Стены кухни ловят и впитывают в себя его растущее отчаяние вместе с паникой. Он проглядел, не был рядом и не заметил. Враньё. Он всё видел и замечал, и молчал, потому что не думал, что Юнги и правда сможет это сделать. Не найдёт в себе сил, не решится уйти от них и останется. Ким отказывается верить. Он клянётся себе, что не будет считаться с этой реальностью, пока не убедится сам. Ведь Юнги не такой, он бы так не поступил, не оставил бы их с Хосоком. — Ты обещал быть хорошим человеком, — шепчет Тэ, зажмуривая глаза, — Ты обещал быть моим другом. Ты…***
Сеул 4 часа после инцидента
— …кусок дерьма, — усмехается Джун, забирая тлеющий косяк из тощих пальцев, — Серьёзно, ты беспробудно тупой. Юнги лениво подпирает стену спиной и трёт глаза, улыбаясь. «Как обычно» работало, и он почти рад, что не отказался. Настольная лампа слепит ему глаза, неплотный дым растворяется в воздухе, не успев добраться до потолка; он не знает, что он чувствует по поводу своего нахождения здесь, да и знать не хочет. Ему нормально, тело почти не болит, внутри всё ещё плещется посторгазменная нега, он не счастлив, но на такую большую цель он и не замахивался. — Отсоси у меня, — огрызается он в ответ, маша рукой перед чужим лицом, — Почему ты не спишь вообще? Время не детское. Правильный Намджун, Намджун-зануда должен ложиться спать ровно в восемь часов вереча и подниматься с первыми петухами, чтобы успеть вылизать всю квартиру до восхода солнца. По крайней мере, Юнги веселит эта мысль. Ким проверяет свой мобильник и задумчиво отвечает, удерживая косяк за самый кончик. — Младший брат хотел остаться на ночь, — после курения его голос всегда сипит и становится ниже, — Я приготовил для него гостевую, но припёрся ты. Это отвечает на все неозвученные вопросы, расставляет всё по местам, и Юнги рад подобному раскладу. Никто из них не переступил черту, странные взаимоотношения не вылились в ненужную заботу, поддержку; значит, никому из них не будет больно. Юнги оступился однажды, подпустив к себе Тэ и Хо, но с Намджуном всё будет иначе. Потому что если никто никого не любит, то и разлюбить не сможет, а это отличные новости. — Я не знал, что у тебя есть брат, — отвечает Мин, подняв брови, — То есть, где-то ещё существует такой же странный человек, как и ты? — Я не знал, что ты гей, — Джун парирует и не продолжает; и Юнги не знает, что сказать. Он и сам не знает, гей ли он. Это разве имеет значение? В тишине комнаты повисает молчание, от которого не хочется бежать. Джун из тех людей, с кем молчание ощущается правильно, так что Мин не жалуется. Он забирает косяк из его рук и делает последнюю затяжку, а затем тушит его о стекло пепельницы. Сегодня он узнал что-то новое о себе и о других. Правда, его открытия о себе его не радуют. Даже стыдно, что он познал себя с такой стороны — трусливой, безнадёжной. — Я отвезу тебя домой, — вдруг произносит Намджун, и Юнги видит, как тот косится в свой мобильник, — У меня поменялись планы. В воздухе пахнет чёрным перцем и дымом. Вся нежность, разлившаяся где-то под рёбрами, превращается в вакуум, и Юнги неосознанно обхватывает себя руками и поджимает губы. Боится, что если он откроет рот, то оттуда польётся желчь и обида. Он никогда не обижался на Намджуна, никогда не воспринимал его колкости всерьёз, но сейчас задумывается, может, ему стоило. Ким подрочил ему, угостил блантом, разглядел почти каждый шрам на теле и теперь выгоняет, даже если имеет на это полное право. Бесконечность секунд вдруг снова засквозила унынием. Он мычит, не отвечая, и поднимается на кровати во весь рост. Тянется, слыша, как каждая кость хрустит, а затем спрыгивает на пол. Его одежда ощущается такой грязной и такой неправильной, но он глотает каждую мысль, не озвучивая; снова закрывается, хотя никто и не пытался его открыть. Джун отпечатывает кривоватыми пальцами ответ неведомому кому-то в экране своего телефона и поднимается следом. Кровать стонет скрипом и выпрямляется, оставляя после себя едва заметное тепло чужого тела. Ким бесшумно выскальзывает в коридор и пропадает из поля зрения; Юнги нащупывает теплую простынь, на которой он сидел, и сжимает её несмелыми пальцами. Не друзья и не будут ими. Он не против.***
Тэхён отправил не менее пятидесяти сообщений: тридцать для Юнги, десять — Хосоку, и ещё десять по одному людям из их круга общения, которые так или иначе могли его знать. Юнги молчал. Ким проверил самые свежие новости, просмотрел все новостные каналы, но из случившегося за день обнаружил лишь пьяную потасовку в спальном районе и кражу со взломом. Складывалось ощущение, что Юнги просто растворился в воздухе; никто его не видел и ни с кем, кроме Хосока, он не говорил за последние двадцать четыре часа. Весь мир будто и не знал, что он пропал или вообще когда-либо существовал. Услышь это Юнги сейчас, он бы задохнулся от счастья. — Я даже не представляю, где он может быть, — Тэхён говорит это, а у самого внутри что-то рушится и противно скрипит; наверное, это сердце, — Почему так, Хо? Подоспевший — сонный и взъерошенный — Чон молчит. Жмёт плечами и хмурится, потому что ничего дельного сказать и предложить не может. Им остаётся только ждать, проверяя новостную ленту каждую минуту. Тэ нервно стучит пальцем по чехлу телефона. Хосок зол. Он злится так, будто кто-то предал его, подставил и скинул разбираться в одиночку. «Самое главное в жизни — быть хорошим человеком», — по-доброму смеётся в его мыслях Юнги, и от этого злости не убавляется, даже наоборот. Быть хорошим человеком? Уйти из жизни, никому ничего не сказав, и забрать вместе с собой сердца других людей — это хорошо? «Кормить бездомных собак, вот, что хорошо, Мин Юнги. Переводить пенсионеров через дорогу, жертвовать мелочь бомжам — это, блять, хорошо», — Хосок готов разорваться от гнева, хотя это не совсем то, что он испытывает. Ему больно, просто до ужаса, но если он впустит боль в сознание, то уже не сможет выпустить, и она поглотит его целиком. Он пинает мусорный бак и ругается себе под нос. Телефон Кима вибрирует. Он тут же проскальзывает покрасневшими глазами по строчкам, перечитывает ещё раз, и его вдруг отпускает. Крепкий комок переживаний, обвивший его сердце со всех сторон, чуть ослабляет свою тягу, и Тэ выдыхает. Чон напряженно утыкается ему щекой в плечо, читая сообщение. — Ким Намджун?.. — бесцветно удивляется он, для приличия вскинув брови; друг тут же шумно цокает и заглядывает ему в лицо. — Ты серьёзно сейчас? — аккуратные брови Тэхёна съезжаются на переносице, он истерично дышит, словно пробежал марафон, — Это всё, что тебя волнует? Ветер дует им в спины и неприятно окутывает уши; Хо молчит. Нет, его это не волнует. Ему всё равно, у кого ночует Юнги, с кем он спит и в какой конкретно позиции. Они не подростки и не заунывные взрослые, у них всегда было много тем для обсуждения, помимо тайн чужих спален. Его волнует то, что Намджун — безжизненный, холодный кусок разума, а Юнги… просто Юнги. Дурной, эмоциональный и живой. Такой, от которого можно заразиться желанием послать весь мир нахрен и плыть по течению. И Хосока волнует то, что Джун в своём разуме непоколебим; не лучшая компания для них троих, но для Юнги — особенно. Минута нагоняет минуту, пока они ёжатся у грязного подъезда, поочередно опираясь друг на друга. Тэ периодически потряхивает, но он молчит, и это даже странно. Его защитная реакция на стресс — ступор? Чон чувствует себя идиотом, потому что никогда этого не замечал. Как много вещей он пропустил, пока был занят собой, и как много вещей он попросту не заметил, потому что был увлечён лишь собственной жизнью? Во двор заезжает машина, слепя их дальним светом. Хо почти уверен, что Джун переключил его нарочно. Они кучкуются на тротуаре и ждут, пока Ким удостоит их звуком тормозных колодок. — Привёз вашу куколку, — первое, что он говорит, опустив своё стекло; его лицо не выражает ни единой эмоции и голос пропитан безразличием, — Больше не теряйте. Пару долгих секунд Тэхён стоит, боясь даже вдохнуть, а потом светлая макушка Юнги показывается из-за задней двери. Живой, вроде как здоровый и до ужаса молчаливый, он осторожно закрывает дверцу, боясь хлопнуть сильнее положенного, и поднимает наконец на друзей уставший взгляд. Тэ и Хо знают этот взгляд наизусть, он настолько им привычен, что они путают его с базовым спокойствием. Юнги делает к ним пару шагов, и машина за его спиной рычит, срываясь с места. Тэхён растерянно моргает. — Объяснишься? — у Хосока каменеет лицо, и желваки выдают его с потрохами; он зол, словно чёрт, и Юнги чувствует эту злость кожей, она лезет ему в горло. Он кутается в чувстве стыда. Со стороны всё выглядит так, будто он напугал всех почём зря, а сам уехал скакать на чьём-то члене и обдалбываться травой; и стыдно потому, что это почти правда. Только вот, внезапное обнаружение Тэхёном всех его соплей, расписанных по бумагам, в планы не входило. По крайней мере, раньше срока. — Прежде, чем вы оба на меня накинетесь, я просто хочу сказать, что я не хотел, — Юнги слышит, как загнанно и пусто звучит его голос и продолжает, не позволяя никому его перебить, — Я не хотел, чтобы это выглядело именно так. Я планировал уйти тихо. Я надеялся, что моя мать поставит вас в известность уже после, может даже после... похорон. Я знаю, что это несправедливо, Тэхён. Выслушайте меня, пожалуйста. Но Хосок не хочет слушать. Его распирает весь сюр ситуации, он хочет оставить на щеках Юнги пару пощёчин, и даже этого было бы недостаточно. Кажется, если Мин покончил бы с собой, то Чон убил бы его за это на том свете. Потому что поступать так нельзя, это противоречит всем правилам дружбы и любви, что между ними есть. Он плюёт себе под ноги и взрывается грозным голосом. — Не буду я твоё дерьмо слушать, Юн, — всё его тело горит яростью и желанием разбить кому-нибудь лицо, — Ты — мудак. Самый последний, самый законченный. Ты оставил мне — что? Записку, Юнги-я. Я не заслужил даже письма. Я не заслужил даже «приедь, мне плохо», хотя мы с Тэ пытались быть рядом, кусок ты говна. Вот так ты отблагодарил нас за годы дружбы? Как ты сказал, после похорон? Ты перечёркнул всё, что у нас было. Ты нас выкинул за борт. Чёрт, ты о Ёне вообще подумал? Ким, скукожившийся в своём длинном пальто, не издаёт ни звука. Он смотрит растерянным взглядом на них обоих: на Хо — потому что удивлён той бурности, которая в нём течёт, на Юнги — потому что всё, что сказал Чон, кажется правдой. Хосок звучит как эгоист, и таковым он и является, но ещё ему больно, и он не знает, как выразить эту колючесть под рёбрами в словах. — Я не… — Но это ведь правда, — отмерзает наконец Тэ, делая шаг вперёд, сокращая расстояние между ними, — Ты хоть раз представлял, как больно это будет для нас двоих? Для оставшихся. Ты ни разу не пришёл и не попросил о помощи, никогда не говорил о том, что у тебя на душе. Решил переживать всё в одиночку и, каким бы крутым ты ни был, ты не справился. Пойми, Юн-и, ты захотел отобрать что-то ценное и у нас тоже, и это несправедливо. Ночь, накинувшаяся тёмной вуалью на город, пачкает их темнотой с ног до головы. Двор мигает редкими светлячками окон, и ор Хосока будит по меньшей мере половину жильцов. Ким мягко опускает руки на плечи обоих своих друзей и даёт им троим помолчать и восстановить дыхание. — Что я должен был сказать? — спрашивает Юнги, пока его голос сквозит горечью и тоской; на его плече мягко сжимается ладонь Тэ, — Что я устал от жизни, в которой постоянно проигрываю? Или что я устал быть никем? Я не вижу ни единого способа выбрать из этого кошмара, который я называю жизнью. Мне всё осточертело, и всей ночи не хватит, чтобы рассказать, как и от чего меня тошнит. Вместо ответа Хосок подходит к нему ближе и вдруг затаскивает в крепкие объятия; от него пахнет стиральным порошком и отчаянием, и этот запах Юнги почему-то решается запомнить. — Я мог бы сделать хотя бы это, — тихо бормочет где-то над его ухом друг, — Хотя бы обнять тебя и показать, что мне не плевать. Я не решу все твои проблемы, но хотя бы одну из них — одиночество — могу. Ты не один, Юнги, мы все никто. Каждый, блин, человек во вселенной. Он злился, по той же причине, что и Тэхён боялся; потому что любил. На долгие минуты он оказался в мире, где Юнги не существует, и этот мир ранил его так сильно и так глубоко, что дышать стало невозможно. Хосок всё ещё обижен этим, но он держит друга в объятиях и знает, что тот жив, а значит, всё обязательно наладится. Тэ издаёт вымотанный хнык, и они втроем позволяют себе расчувствоваться, коллективно пуская сопли друг другу на плечо.***
Родной город нежится в лучах утреннего солнца, позволяя себе медленно просыпаться и заводить стрелку очередного дня по новой. Юнги открывает своими ключами дверь, дольше нужного топчется в прихожей, а потом заглядывает на кухню, заслышав привычный звук кофемашины. Ну конечно, он и не сомневался. Он украдкой смотрит на мать, которая наслаждается кухонным шумом утра — обнимает себя руками, сидя в кресле, которое заменяет ей стул. Над чашкой дымится пар, и она уверенно льёт туда двойную порцию сливок; ей почему-то кажется, что калории теряют свои значения ровно до двенадцати часов дня. — Так и будешь там стоять? — беззлобно спрашивает она, поднимая наконец свой взгляд, и в её глазах Юнги хочет потеряться. Он снимает с плеч рюкзак и оставляет его на полу, топчется, будто он вновь учится ходить, только вот не знает, ждут ли его на той стороне, подхватят ли, если он начнёт падать. Юнги чувствует, как глаза предательски мокнут. — Мам… — сипло выдыхает он и закрывает лицо ладонями, стыдясь всех этих чувств, что не может выразить. Совсем не так он хотел бы выглядеть. И приехал не для того, чтоб поплакать, стоя в кухонном проёме. Но госпожа Мин всё понимает и без слов. Она поднимается со стула и аккуратно приближается к нему, утягивая в мягкие объятия. Они так и стоят вместе, пока он выплакивает в её футболку всё то, что не может сказать ртом. Почему она всегда его прощает? Почему позволяет обходиться с собой таким образом и никогда не защищается? Почему он выпускает в неё сотню стрел, и она принимает каждую? Ему не даёт это покоя, и Юнги прерывает свои всхлипы, чтобы спросить. — Потому что люблю, — просто отвечает она и гладит его щёку своей ладонью, — И знаю, что ты меня тоже любишь. Просто по-своему. Из-за дверей спальни показывается заспанная мордашка Ёны. Юнги утирает свои сопли рукавом и возвращает голосу твёрдость; госпожа Мин всё ещё обхватывает его плечи рукой. Когда до девочки доходит, что старший брат наконец к ней вернулся, она тянет к нему руки и улыбается во весь рот. Юнги подхватывает её на руки, в уме отмечая, что она вновь успела подрасти, пока он заводнял Сеул своей тоской. Эта мысль врывается в сознание и накрывает с головой. — Я вас… ну, — мнётся он, пока сестра тычется макушкой ему в подбородок, — Люблю. Он виноват по всем фронтам. Ему вдруг вспоминается, что она сказала ему в тот вечер, и Юнги понимает смысл только сейчас. Ты не умрёшь, потому что сила моей любви тебе не позволит. Куда бы ты ни уехал, она найдёт тебя и выразится в самых разных вещах: в людях, которые рядом, в окружении, в обстоятельствах; везде и всеми способами. А ещё Юнги вспоминает «ты похудел» Намджуна, и теперь это выглядит как «почему ты ничего не ешь?». Он не выгнал его, а отвёз к друзьям, что переживали настолько, что готовы были даже написать тому, от кого у них холод по спине. Он впускал его к себе, потому что так он выражал заботу, и может, это был единственный способ показать Юнги, что людям не плевать на него, что Джуну не плевать на него. Может, угостив очередным косяком, он угощал его и своим дружелюбием, на которое был способен только через действия. И говоря все эти колкие слова, он имел в виду другое. Я говорю с тобой, и, мне кажется, это единственный способ показать, что я рад твоему обществу. Я рад видеть тебя в своей квартире. Я не умею говорить хорошие вещи, но я способен на хорошие действия. Я никогда не спрошу, как прошёл твой день, но я замечу, что ты стал меньше есть и больше употреблять, и это будет той заботой, которую ты сможешь принять от меня. — Юнги-я, — тянет девчушка, беря его лицо в свои маленькие ручки; её светлые глазки переливаются под поднимающимися солнечными лучами, и в этих глазах Юнги видит надежду, — Ты же останешься? — Останусь, — говорит он ей, и вкладывает в это слово так много значений, что сердце вновь заходится взволнованным стуком. Останется в этой квартире и в этой бесконечности секунд, которую зовёт жизнью. Найдёт способ выбраться, попытается ещё раз, начнёт с чистого листа, даже если раньше это всё казалось безнадёжным. Просто теперь он точно знает, что смерть — это страдание живых, и особенно тех, кто его любит. А любят его, оказывается, многие, и даже если их можно пересчитать на пальцах одной руки, Юнги не может ответить на эту любовь болью.***
— Если ты сделаешь так ещё раз, я откушу тебе яйца. Машина вновь круто разворачивается, и Юнги хватается за ручку двери обеими руками, словно это убережёт его от заноса. Водитель посмеивается себе под нос и снижает скорость, пока его пассажир пытается восстановить дыхание. С Джуном почему-то всегда так — воздуха становится меньше, и хочется взяться за сердце. Да и стиль вождения у него, мягко говоря, не совсем безопасный. Любой бы запаниковал. — Так сильно хочешь оказаться у моих гениталий? Мог бы просто сказать, — расплывается в едкой усмешке младший, удерживая руль одной рукой, и Юнги снова вжимается в своё кресло. Они наворачивают круги по городу, катаются просто так, потому что это лучше, чем запереть себя в четырёх стенах и курить одну за другой. По крайней мере, так казалось Юнги, но сейчас, переживая на себе все прелести чужого вождения, он уже сомневается. И всё равно, где-то глубоко внутри себя, он рад, что проводит время с Кимом, вырываясь за рамки «как обычно». Солнце клонится к закату, и Юнги рассматривает, как последние горячие лучи скользят по домам — оглаживают крыши, текут по этажам и добираются до земли. Как долго они уже катаются? Он смотрит на свои часы и делает нехитрые подсчёты. Три часа с копейками. Он озвучивает это вслух и снова чувствует, как машина резко сбрасывает скорость; толчок заставляет его дёрнуться и упереться чуть ли не носом в панель. — Не могу поверить, что вытерпел целых три часа с тобой, — голос Джуна полон искреннего удивления; Юнги довольно улыбается самому себе. Он и правда доволен, потому что как бы не пытался его уколоть Ким, теперь он звучит совершенно иначе, и все его слова приобрели совершенно другой оттенок. Юнги молчит, потому что не хочет, чтобы он догадался об этом так скоро, не хочет разрушать это взаимопонимание, которое раньше принимал за неприязнь. Он оставляет все реплики без комментариев, иногда смеётся вслух и всё время испытывает в животе странное чувство спокойствия. Они всё ещё не друзья, но он катается с ним по городу и орёт на его плейлист, от которого тошнит. Не друзья, но он готов согласиться на любую авантюру, чтобы почувствовать себя живым подольше. Может, Намджун этого не знает, но всё, что он делает и говорит напоминает Юнги о том, что сам он остаётся в этой жизни, что он движется вперёд и не планирует больше умирать раньше положенного. Не друзья, не любовники и наполовину незнакомцы. Юнги остаётся, потому что Тэ и Хо его любят, потому что его любит семья и потому что Ким Намджун не против делить с ним пространство и время. И пока есть хоть что-то одно из всего этого списка, он готов подождать смерть без попыток её приблизить. — Отсоси, — говорит он, пока они тормозят у светофора; и это означает «я рад тебе, я рад нашему времени, проведённому вместе». И он уверен, что Джун всё понимает.
