Местами я не человек

Родился я в апреле 1974. В неприметной деревушке. Жизнь моя была наполнена приключениями, но всегда есть одно «но». Я, как истинный любитель приключений, всегда действовал один. Мне казалось, что так оно и должно быть. Я был один из немногих росших детей в деревне. Все остальные либо были сильно младше, либо наоборот. Дружил я с большим пыльным плюшевым медведем, которого мой папа привез из города на мой третий день рождения. Играл с деревянной фигуркой солдатика, которого мой папа выточил на станке моего дяди. Однажды я случайно сломал шею солдатику и очень боялся сказать об этом папе, но со временем он мне начал нравиться и таким. Вдоль деревни текла река, я очень любил летом купаться там, а зимой ходил с матерью закаляться. Запах свежести наполнял легкие, а ледяная вода, будто кипяток, обжигала тело. Я был рослым парнем, болел редко, да и в деревне не поболеешь особо. То грядки полоть, то дрова таскать. Папа дома появлялся редко, поэтому уже с 5 лет мужчиной в доме был я. Помогал матери по хозяйству, а свободное время проводил, досаждая то соседям, то местной животинке. Моим любимым занятием было наказывать наглых гусей! Через один дом от нас жил крепкий бородатый мужик. Держал он у себя всякое живое и пернатое и любил их выпускать к себе во двор, а я пользовался этим, оставляя у него на пороге гуся со свернутой шеей. Особенно, когда видишь такой, казалось бы, грозный дядька грустит по очередному гусю. Ох какой смех тогда был слышен по всей деревне. Я даже один раз упал с забора, когда слишком сильно рассмеялся. Он так смешно всегда вздыхал, когда видел очередного мертвого гуся на своем пороге. Когда-то он даже перестал выпускать именно гусей, так я не растерялся! Украл у него индюшку, так еще и такую сочную. Сразу видно – для себя растил. Уж тогда я и грохнулся с забора. Карма, наверное, настигла. Папа мой был военным и постоянно ездил по командировкам. С поездки я бежал его встречать с распростертыми объятиями. Каждый такой день запечатлён в моей памяти на отдельной страничке. Когда он возвращался, всегда начинал рассказывать интересные истории с войны, в подробностях описывая как разрубал своих врагов. Я слушал его с особой внимательностью, ведь мне тоже предстояло побывать там, на войне. Как-то раз папа и совсем пропал, запоздал с приездом на три месяца. Я не мог себе найти места все эти долгие дни. Писал письма (да, хоть я и был деревенским парнем, писать и читать на уровне 5-классника меня научила мама, единственное за что я могу сказать ей спасибо), каждую неделю ездил с матерью на почту в соседнее село и отправлял их папе на войну. Мне было уже 10, но в тот момент я почувствовал, что только родился. Спустя три долгих, мучительных и казалось бесконечных месяца с войны пришел ответ. Письмо как-то странно принесли на дом. Почтальон был совсем не местный, а конверт пестрил красным. «Вам срочная телеграмма» громко произнес почтальон, протягивая конверт с красной окантовкой. Дверь за ним закрылась, а матушка, с явным беспокойством не дала в руки мне странный конверт, хотя письма от папы я всегда открывал первым, я даже наловчился открывать их ровно, не разрывая верхушку, как делал, когда был намного младше. Мы вместе сели за стол на кухне, матушка осторожно раскрыла конверт и ее взгляд остановился на названии документа «Извещение», вдруг руки моей матери начали трястись. Она читала, не давая мне даже взглянуть. Как вдруг она произнесла: «Проявив геройство и мужество… был убит». В этот момент мне показалось, что земля остановилась. Солнце перестало светить так ярко, птицы перестали петь так звонко, а яркие цвета перестали быть такими яркими как прежде. Секунд двадцать тишины разбавляли лишь мамины всхлипы, она будто спала с открытыми глазами. Я тряс ее за руку, кричал, чтобы она сказала хоть что-то. Что это просто дурацкая шутка, ошиблись адресом на почте, какой-то другой Михаил был убит, не наш, это не может быть мой папа. Я выхватил бумажку из рук матери, сравнил адрес, почтовый индекс, имя, фамилию, даже пытался понять правильная ли печать стоит, хотя ни разу в жизни не видел таких, но как бы я не старался, все было напрасно. И в этот момент я понял. Я все понял. Папа больше не приедет домой, больше не назовет меня плаксой, когда я в кровь разобью колени, больше не привезет вкусной колбасы из города. Он больше не придет. С каждой секундой злость, страх, отчаяние разрывали меня на части. Мой маленький, даже крошечный, мир был разрушен. Именно с этого момента моя жизнь превратилась в выживание. Шли годы, мне было почти 16 лет, и почти 6 лет, с тех пор, как этот гадкий почтальон постучал в нашу дверь. Матери было очень тяжело одной, она начала выпивать. До этого и так было не сладко, но хоть какая-то надежда на лучшее была, но как только СССР развалился, то колхоз и вовсе обеднел. Иногда я не знал, что буду есть сегодня, завтра и после завтра. Но как-то жили, хоть и очень тяжко. Теплые взаимоотношения в семье и вовсе сошли на нет. Постоянные ссоры, скандалы и многое другое преследовало меня каждый день. Когда я был меньше и не мог дать отпор, она била меня. Ежедневно. На мне не осталось ни единого живого места. Вся спина была украшена ярко красными шрамами от всего, что попадалось под руку. Палка, прут, папин старый ремень, кусок длинной проволоки. Как-то раз она почти выбила мне глаз, когда от злости кинула в меня табуретом. Тогда впервые нами и заинтересовалась опека. Женщина в темно синей рубашке с какими-то документами в сопровождении еще одной девушки. Её я не запомнил, она всегда стояла в стороне, только лишь наблюдая за работой старшей, которую я называл синичкой. Она всегда была добра ко мне. Приносила мне всякие сладости, спрашивала «как мои дела», но вот к матери синичка всегда была очень строга. Когда они разговаривали, меня всегда заставляли уйти из дома или просто постоять за дверью. Меня всегда это так настораживало, но конечно я не стоял столбом и всегда хотел узнать «что же вы такое тайное там обсуждаете», потому что после каждого такого разговора с синичкой все сразу налаживалось. На меня никто не кричал, не упрекал в том, что мое отчество Михайлович. Лишь, когда я стал старше, я понял в чем была суть. Я был ходячим напоминанием того, кем был мой отец. Она всегда говорила, что я очень похож на него. Держал ложку как он, хлебал щи, сбивал яблоки в соседском саду. Даже лицом был почти копия. Все это изо дня в день напоминало ей об утрате самого близкого человека в ее жизни. Конечно я не был ни в чем виноват, а вот мое лицо – да. Став старше, мои избиения прекратились. Остались лишь моральные пытки. Иногда я и вовсе не мог этого вытерпеть и сбегал из дома. В это время я всеми силами пытался хоть чему-то научиться. Ходил к дяде за станок, думал буду плотником. Потом решил – уеду в город, а там и может что сложится. Мне казалось, что все скоро закончится, осталось лишь дотерпеть до 18-ти летия. Синичка перестала заходить к нам, поэтому гнет становился все сильнее. Я был на пределе. Каждый раз я все глубже делал вдох и все тяжелее был мой выдох. Руки трясло от злости. Ранее сдерживать свои порывы мне удавалось за станком. Кропотливая и тяжелая работа всегда помогала справиться с эмоциями. Очередной день, очередной срыв. Я даже сам не знаю, чем этот день отличался от других, но мне будто бы крышу сорвало. Я сжимал свои кулаки так крепко, как ни разу в жизни. Сидя за столом, деревянная ложка, которая была в моих руках, переломилась пополам. Я вскочил и тут же решился. Сейчас, да, наконец этот момент настал, 7 с лишним лет я вынашивал это. Мечтал высказать все, о чем думал, может тогда мне бы стало легче, но стоило лишь открыть рот, произнести всего несколько предложений, как щеку обожгла пощечина. Наверное, именно она стала точкой невозврата, момент, который буквально перевернул всю жизнь вверх дном, не оставив ни шанса на возврат. Я схватил, что было под рукой, наносил удары совсем не методично, куда попал туда и попал. Она кричала так истошно, крик пронзал уши, но мне это не мешало закончить начатое. Мной будто овладел сам дьявол, который сделал это своими руками. О нет, это точно был не я. Я бы в жизни не смог такое сотворить. Я поднялся и увидев, что натворил и тут же бросился прочь. В поля, леса, куда угодно, только бы подальше от этого места. Глаза наливались слезами, а в горле будто застрял ком из горечи и страданий. Так впервые я смог что-то изменить в своей судьбе. Только пока не осознавал этого.