Местами я не человек

Бесконечные темные ветвистые коридоры, приводившие всегда к своей, лишь им известной цели, темно-бежевые стены сопровождали их, не покидая ни на секунду. Решетчатые окна, казалось были похожи на шахматную доску, которую кто-то решил подвесить вертикально так, чтобы для нее придумали новые правила. Еле слышный топот в коридоре, похожий на то, как противоположные стены перешептывались, доносился отовсюду. Правильно говорят – у стен есть уши. Именно в этом месте я в полной мере ощутил это на себе, как и десятки людей рядом со мной. Стены – те еще сплетницы, стоило лишь раз не сдержать в себе эмоции, слова, да что угодно, как это становилось достоянием общественности. А она, общественность, была не так благосклонна, как те же краны, спокойно себе шумящие без всяких разборок. Не стремились они к суматохе, спокойно исполняя свою работу, были, наверное, любимчиками среди всех. Двери здесь были похожи на стены, почти такого же цвета, только имели десятки замков, казалось от стены их ни что и не отличало, открывалась она настолько редко, что когда-то я и позабыл о ней вовсе. От безумия в этом мирке меня спасали лишь книги и курение. Так приятно было совмещать эти два занятия, серый дым от любимой сигаретки Winston и пара страниц стихов Ахматовой – вот оно, настоящее умиротворение. Ничего в этом мире не могло заменить мне эти воспоминания. Я и по сей день вспоминаю свои будни в заключении, только вот все было не так хорошо, как мне казалось после. Говорят, что после кошмарного опыта, дабы не свихнуться плохие воспоминания просто стираются из памяти собственным мозгом. Наверное, именно это я ощутил на себе после 7 лет заключения. Быт в колонии меня удручал, я никогда не был в армии, но казалось, что в ней был такой же режим как здесь. После смерти отца, армия – последнее место, куда я хотел попасть. Документы мне помогли сделать на работе, но прописки у меня не было вплоть то конца жизни, поэтому извещения приносили в мамин дом, но не застав никого там – отправляли назад. Так я и до сих пор не получил ни единого письма. Быть «своим» среди «своих» у меня не получилось. Стены сразу же разнесли все обо мне, и я тут же прослыл сумасшедшим плотником, зарубившим собственного коллегу. Такая дурная слава не принесла мне ничего кроме как постоянных проверок на прочность в карцере, избиение от сотрудников и соседей по несчастью, утро начиналось с обливания моей жалкой тушки ледяной водой. Не самое лучше пробуждение – скажу я вам, но никого мои вопли особо не волновали. Так и жил, от рассвета до заката, от понедельника до воскресенья, из месяца в месяц и из года в год. Карцер – был самым ужасными и отвратительным местом и в то же время лучшим и самым тихим спокойным местом в этом жестоком мире. Там меня мучала совесть, я до тех пор не мог отпустить Николая. Его лицо появлялось рядом с лицом матери в моих кошмарах, а их силуэты возникали на стенах, сливаясь в еще более ужасные картины. В такие моменты мне хотелось просто провалиться сквозь землю, замирая в ожидании скорого конца. Темно красная кровь струилась изо рта парня, совсем еще молодого, не готового в такой жестокой реальности, его лицо напоминало мне своего старшего товарища на деревне, от этого чувства мне становилось тошно. Голова кружилась, казалось, что я вот-вот и сойду с ума. Ужасные кошмары терзали меня каждую ночь, заставляя холодный пот выступить на всем теле, а волне ужаса прокатиться по мне, будто дорожным катком, придавливая к койке. Ледяной пол карцера заставлял меня трепетать, хоть и не всегда он становился для меня самым худшим, а скорее отрезвлял мое сознание. Во мраке, глазам хотелось увидеть то, чего нет на самом деле, ушам услышать звон в тишине, а коже ощутить прикосновение ледяной руки мертвеца, поэтому ночи в одиночестве всегда были для меня сплошными пытками, пока месть не заставила меня перехотеть видеть, слышать и ощущать этот мир. В карцере я мечтал, как стану сильнее и обязательно преподам этим сошкам урок, который они запомнят на всю свою жалкую жизнь. Колония заставила меня следить за языком, научила терпеливости и соблюдению иерархии, выбила из меня все детские привычки, а молоко на губах таки обсохло. Именно там я впервые занялся спортом, поднабрал массу, да и в принципе, как мне казалось, смог совладать с внутренним «я». Всеми моими изменения двигало лишь немногое, а именно, дьявольски сильное желание мести. Я жаждал этот запретный плод, как Адам и Ева в райском саду. Каждый день, подтягиваясь хоть на один подход меньше, я был просто в ярости от собственной никчемности, доводя себя до предела изо дня в день, из года в год. Темные потолки в медицинском корпусе, светлые в рабочем, желтые, и уже заплывшие от протечек, в жилом. Когда меня несли на носилках это единственное, что я видел. Лица сотрудников для меня заплыли черными красками и слились воедино, будто бы сама система была отражена в каждом из них, никаких личностей, никакой морали. В этих местах правила грубая сила и я стремился заполучить её всеми доступными способами. Шел к концу мой дряный срок, человек, который хоть иногда выглядывал из-под грубого слоя кожи, и вовсе покинул меня. Говорят, колония исправляет, но попав туда, я понял одно: она не исправляет, а ломает все твои кости, медленно и точно, перелом за переломом, пока в тебе ни станется ничего живого. Таким монстром я и вышел оттуда. Я скорее больше был похож на бешеного кабана, нежели на мужчину лет 30. Жить мне было негде, как и работать. Будучи судимым, я уже никогда бы не смог устроиться работать нормально. На любой завод проход мне точно закрыт, да и работать у меня не было никакого желания. Как только большие железные ворота открылись перед моими глазами, я наконец ощутил запах свободы. Такой сладкий и теплый, будто самый дорогой ликёр сам лился мне прямо в рот, обволакивая всё мое тело своим ароматом. На пару секунд я даже выпал из реальности, пока громкие крики смотрящих не пробудили мое сознание. Первый мой шаг за пределы колонии запомнился мне особой лёгкостью. На горизонте ни души, исправительное учреждение было далеко от социальных структур, будто бы вокруг него вырос свой «железный занавес». Поля, окружавшие его, простирались на десятки километров вперед. Зеленая трава щекотала нос своим свежим запахом, раннее лето стояло на дворе, однозначно одно из любимых моих пор времени. Пока я своими усилиями пытался добраться до города, в голове был беспорядок, мысли будто бы обрели физическую форму и кружили меня, создавая полный хаос. Я неподвижно сидел в кресле автобуса и не моргая, и не отрываясь на секунду смотрел в одну точку, пока тени мелькали вокруг глаз. Обвивали они поручни, прятались под креслами, бегали по большим стеклам автобуса, они вовсе не беспокоили меня, за 7 лет я уже привык к ним. Они стали мне ближе самого себя, будто бы я и сам стал тенью или же хотел стать ей, как вдруг меня окликнул водитель автобуса. «Конечная» прокричал он мне, в самый конец автобуса. Пробудившись от своих мыслей, я незамедлительно покинул его. Желтая дверь с характерным скрипом закрылась за моей спиной. Конечная оказалась в немного знакомом мне районе, поэтому трудностей в поиске ближайших магазинов с едой не составило трудности. С собой у меня была лишь спортивная сумка с парой вещей: пачка сигарет, немного одежды. В кармане деньги, которые я приберёг перед своим отбытием в колонию. Не зря всё-таки отложил тогда, как сквозь воду глядел, что пригодятся. На воле стало легче, но совесть всё не отпускала меня. Наседала на меня как большой тяжелый груз ответственности, которую я не хотел брать на свои плечи или скорее не был готов брать. Как я и говорил, колония научила меня терпению, малодушная импульсивность потерялась где-то внутри меня, а на смену ей пришла суровая собранность. Хоть и вся моя жизнь была основана на злобе, импульсивности и полному отсутствию отчета о своих действиях. Считал ли я себя ненормальным? Никогда. Я всегда верил в себя, «временные трудности» говорил я сам себе изо дня в день. Только вот терпеливость никак не могла перебить все те чувства, что горели внутри меня. Огонь страсти и мести горел внутри меня и ни разу не затухал, никакие видения не могли заглушить его.