Доигрались до...

— Слушайте, — спросила Лу, — а капеллан где?

— Хуй знает, — пробубнил Йонас, — тут сидел. Свалил куда-то, к ебеням, по своим капелланским делам...

**** Рисунки. Безделушки. Всё смешалось в голове Ганса Гюлера — в пресловутый дурацкий (долбанный, как выражается отребье) калейдоскоп. Боль осязаема, виски и зуб не дают покоя. Плывут чёрные точки. Подташнивает. Противно от самого себя. Ещё вчера: такой из себя важный чистый. Сегодня — воздвигаешь, превозмогая, себя по осколкам. Как может картина, икона, браслет и две статуэтки (с блошиного рынка, кстати): так разбить и вывернуть душу, нутро наизнанку? Песня эта ещё, скрывающаяся с уст необузданной, мелкой псионки, что хочется заорать, завопить, разрывая голосовые (в хлам, клочья): «Захлопнись! Умолкни!», прислушаться к сердцу стука и опять же, снова вспомнить — тот вечер, собственные ошибки, и ты, чтобы вроде не шибко помнил про них всё это время. Проблемы? Какие проблемы? Блевать прямо тянет — тупо. Заныло. Где-то. На этом месте сердце? Сердце у всех любящих и нормальных, у него на это месте мина, портрет с капелланской гостиной: в стиле ASCII картина, гипсовая с прилавка за ломаные медяки... — Заебало! — почти воет, плачет: никто не поймёт, пожалеет, не посочувствует. Ему. Всем успел нагадить. От слёз нет облегчения, лишь только горечь прямая, уносящая в воспоминаниях — страсть жаркую, любовь, обожание. И всё равно когда-то было (пофиг другие скажут), на пси, порицание. Он выбрал путь, а теперь... — Прощание... ****

Молодой чистый пошёл в Корпус Содействия. С радостью встретил своего друга: Нарсиса Уэйна, вспоминал песню и его это очень грело. Несмотря на неплохие доходы семьи, Ганс решил зарабатывать сам, поэтому не смог подарить другу ничего более дорогого, чем две антикварные статуэтки (доштормовые) и какие-то безделушки, но...

Но Нарсиса это не смутило. Он был рад, и не потому, что: интернатовский, к тому времени прилично зарабатывал. Просто Нарсис Уэйн влюбился. Смотрел на Ганса Гюлера как на чудо Света. Они стали встречаться.

Но постепенно Ганс, наслушавшись "зачем тебе этот деревенщина", стал отдаляться, а потом вообще публично оскорбил. За его пси. Сердце Нарсиса оказалось разбитым. Конечно, он пытался после этого с кем-то встречаться, создавать отношения, но...

С тех пор — никто. Больше никто не приблизился ближе, чем Гюлер. И сам Гюлер сознательно не давал отчёта себе. Он считал, что забыл, но...

**** Бессознательное никогда не забывается. Любовь, если она есть — будет жить, если и отрицаешь. Желание. Ганс Гюлер, стоя посреди уэйновской квартиры, забыл, как дышать. Вся эстетика прямо говорила: «Ганс, очнись!», «Ганс, ты врёшь...», «...врёшь самому себе!», и всё это голосом хозяина. А последнее (чёртов портрет, такой техничный, такой красивый), орало в лицо: «Я люблю тебя, Ганс!», и это последнее било под дых сильнее мощных приёмов, хуже, чем хук или апперкот по челюсти. Нокдаун от чувств. Сейчас, сидя в пустом кабинете, и любовно поглаживая спусковой крючок, можно было задуматься, но нет... Он отвёл руку. Выстрелил в дверь. Звук из коридора заморозил внутренности голосом Уэйна. ЧТО?! **** Едва Тина это сказала — всё опьянение мигом слетело. Капеллан как можно тише и незаметнее, пользуясь тем, что затылок Малой перекрыл Йонаса, Догана и других, быстренько ушёл. Как докатился до того, что пьянствует (бухает, заливается) с бывшими подопечными? Подчинёнными? «Хуй знает!» — да-да, не только Лу, этот хилер с подружкой так ловко умеют материться. Он тоже. Может, его поэтому... Плевать! Бежать-бежать-бежать. Таксист оказался на редкость адекватный (для этих долбанных трущоб), трезвый, довёз быстро. Нарсис бежал со всех ног, делая скидки на алкоголь и темнеющее время суток. Коридор. Этот? Точно. Звук. «О, Единый!» — сердце кольнуло от предчувствия. Для влюблённого эмпатика пытка «слышать»... — Ганс! Но пуля оказалась быстрее. **** Гюлер выскочил. Поздно. Нарсис Уэйн уже оседал на пол, держась за правую сторону тела: да, повезло, не сердце, но пробито лёгкое. Кажется. Для старшего инквизитора замедлилось время. Руки в крови. Чужой крови, которая... «...должна быть моей!» — Как же так? Нарсис лишь тяжело дышал. — Как же так, Нарс? Нарси... Это был крик раненного зверя. Безумия. Опять взведённого в окровавленных руках. —...не надо, Ганс, — слабо протестовал Уэйн, обеими руками вцепившись в Гюлера, направившего дуло себе в висок. — Лучше поцелуй меня, — и он был услышан. И без хилера было понятно, что капеллану крышка (как бы сказала Лу), конец. Они целовались. И плакали. Как безумные — время издевалось над ними. — Я лю... Капеллан умер. На лице застыла блаженная улыбка: он умер рядом с любимым человеком. — Сука! Блять! Сука! Выстрел как удар плетью: в коридоре Корпуса Содействия лежат два трупа. Людей, которые любили друг друга, но... Слишком много ошибок. Будут споры. Расследования: допросы, бесконечные причитания, злой (до крайностей) Марк Жонсьер, который скрывал дрожь в руках, страх и ужас опоясывающий, охватывающий — опостылевшей чашкой кофе. Приор. Лу. Многие сотрудники. Журналисты. Но это будет потом, а пока там стоит Кей. И понимает, что опоздал. ****