О долгих стоянках на жаре

      Жарко.       Это субъективное понятие, почерпнутое им из разума какого-то пассажира еще при первом прилете сюда, до странности точно описывает ситуацию.       Прочное покрытие перрона, кажется, нагрето настолько, что чуть-чуть размягчается и проминается под шасси; солнце безжалостно облучает аэропорт, прочие припаркованные самолеты и конкретно его во всем диапазоне длин волн. Он приспособлен к температурным перепадам, но стоять неподвижно в таких условиях — неприятно.       От нагрева не спасает даже серебристый цвет фюзеляжа, а темно-синий хвост так и вовсе припекает.       Поймав себя на желании включить ВСУ и хоть немного охладить застоявшийся раскаленный воздух в салоне, он ощущает короткий всплеск досады. Совсем расплавился, уже был готов действовать при людях по собственной воле…       На эшелоне солнце излучает кратно сильнее, но там и холоднее. Гораздо.       Он решительно отсекает досаждающие ощущения, полностью абстрагируясь от aliana, и, за неимением другого занятия, — в аэропорту не ощущается ни одного «неспящего», с которым можно было бы пообщаться, — всецело погружается в наблюдение за перроном и за белоснежным А330 с арабской вязью надписей на фюзеляже, которого готовят к вылету.       Все-таки удивительно, как люди умудряются действовать настолько слаженно, используя исключительно вербальные способы коммуникации.       …Он нечаянно «ловит» ментальный посыл почему-то очень знакомой «окраски» — а, расшифровав, немало веселится. «Жарко», — устало думает загоревший до бронзового оттенка техник-европеец, прячась в тень металлического крыла. Он ждет ночи даже сильнее того, кому это крыло принадлежит — так ждут взлета «неспящие» после тысячи часов, проведенных на земле. Так ждал когда-то он сам.       Он не удерживается от небольшой вольности — посылает технику воспоминание о морозе высот, хоть и не уверен, что тот правильно его воспримет.       Человек вздрагивает всем телом, забавно крутит головой, ища источник… но, разумеется, не видит рядом ни одного своего сородича — и «излучает» чистейшее недоумение.       Но о жаре он больше не думает — а значит, шалость удалась.