keep me close to your heart

— Министерство Магии ведёт переговоры с директором школы Чародейства и Волшебства Хогвартс об использовании дементоров Азкабана для защиты замка. Бора звонко впечатывает газету в стол. — Чего?! Ты видела? Минджи, кажется, ничего, кроме яичницы и булочек с корицей, не видела. Она заторможенно отрывает взгляд от тарелки, глядит на Бору, моргает и кивает как-то невпопад: — А? Да. Кошмар. Бора еле давит желание дать ей по лбу этим же выпуском «Ежедневного пророка». Она даже не сомневается, что если бы сам Тот-Кого-Нельзя-Называть сидел сейчас перед ней, Минджи бы соизволила заметить это лишь тогда, когда на столе бы кончилась еда. Боре же дементоры поубавили аппетита. — Это для галочки. Она подскакивает. Справа не пойми откуда возникает Юбин со скромным сэндвичем с огурцом и стаканом тыквенного сока. Аккуратно опускается на скамью, выпрямляется, делая блестящий значок Старосты школы более заметным, и продолжает своим монотонным голосом: — Из-за того, что он вернулся, Министерство считает, что Хогвартс под большой угрозой и его надо или обезопасить, или, — Юбин спокойно прерывается на глоток сока, — закрыть. Если школа откажется от защиты, то сама понимаешь. — Да ну, они не закроют его, — недоверчиво хмурится Бора. — Хогвартс же «самое безопасное место в мире». Мне вон родители сказали не появляться дома на Рождество и остаться здесь. На всякий случай. — Многие сейчас не верят в безопасность как таковую. Юбин произносит это невыразительно, но слова слишком горчат. Бора вздыхает и уныло отводит взгляд. Потолок свинцовый от набежавших туч, и весь Большой зал под ним тусклый и выцветший, как будто пыльный. Наверняка будет дождь. Бора украдкой рассматривает завтракавших за массивными вытянутыми столами, и даже их лица ей кажутся сероватыми и иссушенными. Никто даже не суетится, словно сегодня какое-то очень тухлое воскресенье, а не первый учебный день. А может, она просто драматизирует. Вся эта блеклость плохо на неё влияет. Бора сидит вялая и приспущенная, как сдувшийся мяч, будто где-то неподалёку уже летают дементоры, высасывая последние крупицы радости. Несмотря ни на что — они были. Всё-таки Бора ждала этот год. И боялась. Шестой курс. Почти конец. Год назад он вызывал предвкушение с солоноватым привкусом тоски. Обещал беззаботное время, счастливое — напоследок, перед тем, как седьмой курс навсегда закрыл бы за Борой двери Хогвартса. И Бора верила в это, воображала, что этот год мог бы стать лучшим в её жизни. Почему нет? Одни экзамены позади, другие — впереди. Эфемерная черта, за которой кончается Хогвартс и начинается что-то другое, с такого расстояния расплывается в призрачном будущем. Её как будто и нет. Можно притвориться. Бора сумела бы годик не думать об этом. Теперь, даже когда она не думает, она всё равно чувствует на себе тень. Видит её на семье, друзьях, прохожих в Косом Переулке, в Большом зале за завтраком — на всей своей жизни. И ей страшно. Тихо, жалко, бессильно страшно. Страшно думать, потому что тогда в голову полезут вопросы, которые Бора не может отбросить подальше, которые никогда не уходят, только прячутся, как крошечные насекомые, чтобы потом копошиться в её мозгу, отравляя мысли. Особенно этот один вопрос — Что может быть за той чертой — сейчас? Бора не хочет знать. Но иногда, по ночам, Бора задыхается в панике от того, что не может за неё заглянуть. Потому что, не зная, что там — за ней, она никак не может наслаждаться тем, что здесь — сейчас. — Не кисни, — раздаётся мягкий голос Минджи. — Я не кисну, — тут же отвечает Бора. — Я думаю. — Думать полезно только если ты пытаешься попасть в гостиную Когтеврана. Поэтому перестань. Бора смеряет Минджи мрачноватым взглядом. Тарелка перед той пустая, а булочки с корицей не тронуты — и это Бора находит очень подозрительным. Как это Минджи не смела всё подчистую? Её кристальные голубые глаза задерживаются на Боре и вдруг чудятся ей тоже сероватыми, похожими на сталь. Она едва заметно хмурится, и Бора быстро наклоняется, чтобы щёлкнуть её по носу. Не идёт это Минджи — хмуриться. И булочки не доедать — тоже. Смешно сморщив нос, Минджи вдруг смотрит на Юбин. — Поздравляю, кстати, — она кивает на значок на груди Юбин. — Это очень круто, ты такая молодец. Юбин странно дёргается. — Пуффендуй гордится тобой, — полушутливо прибавляет Минджи. И расплывается в своей привычной лучезарной улыбке. У Боры в ушах — треск. И судя по тому, как ёрзает на скамье Юбин, как суетливо оправляет волосы, мантию, как нервно выпаливает: — Да!.. Кхм. Спасибо. Это треснула её репутация. Бора чувствует, как её что-то распирает изнутри — и с невероятным душевным подъёмом понимает, что это смех. Минджи своим непонятным воздействием на всё, что находится в зоне видимости, подарила Боре зрелище, которое она по-настоящему заслуживает этим унылым утром. Вечно собранная и невозмутимая Юбин, которая временами как будто под вечным Силенцио, краснеет под мягким взглядом Минджи, как третьекурсница перед капитаном команды по квиддичу. От того, чтобы не начать внаглую ухмыляться, Бору удерживает одно лишь внезапно проснувшееся сострадание. — Это, кстати, правда, что у нас защиту от Тёмных искусств будет Шиён вести? — спрашивает она, благосклонно перетягивая всё внимание на себя. — Мы так и не поняли, там какая-то суматоха. — Вообще-то профессор… — Шиён, — отрезает Бора. — Она сама разрешила. Выражение лица Юбин никак не меняется, но Бора всё равно чувствует её неодобрение. Вот ей правда интересно иногда, как она оказалась здесь, на их славном, уютном Пуффендуе — а не на Когтевране с такими же занудами. Хотя и Боре часто говорят, что Распределяющая шляпа с ней ошиблась… А вообще — глупости это всё. — Да. Она будет у вас вести. Не знаю, как ей удалось пробиться. Она слишком молода, да и к тому же были те, кто выступал категорически против её кандидатуры. — Почему? — Этого не знаю, — пожимает плечами Юбин и наконец принимается за свой сэндвич. Минджи тем временем начинает собирать с подноса булочки. Набрав полдюжины, она кивком указывает Боре на выход, и, попрощавшись с Юбин, они выходят в Вестибюль. До защиты от Тёмных искусств ещё без малого два часа, потому они направляются в гостиную. На пороге их едва не сбивает с ног горстка первокурсников, страшно спешащих, но не горящих особым энтузиазмом. Может, Бора чересчур пессимистична, но в былые годы мелкие светились от счастья. По крайней мере первые пару дней. Она горестно вздыхает, открывая дверь в спальню. — Это была самая унылая церемония распределения на моей памяти. Сочувствую новым малышам. Ей-богу, как… Похороны… — Тёмные времена, — жмёт плечами Минджи. Бора валится на кровать, как мешок с камнями. Минджи принимается любовно выкладывать булочки на большую тарелку на своей тумбочке. С самым безмятежным видом, Бора бы даже сказала — возмутительно безмятежным. Будто ничего не происходит, а булочки есть сосредоточение всего спокойствия и равновесия мира. — В чём секрет? — интересуется Бора. — Я завидую. Дементоры? Сама-Знаешь-Кто? Пф. Тебе так плевать… — Даже в самые тёмные времена остаётся лучик света, — назидательно произносит Минджи. Потом демонстративно берёт одну булочку, показывая Боре, как некое откровение, и откусывает половину. Её щёки раздуваются, точно шарики. — Я поняла. Не буду переживать, пока у тебя не пропадёт аппетит. — Вот и правильно, — с трудом мямлит Минджи. — Этого никогда не случится. Бора утыкается лицом в подушку и задушенно смеётся.

***

Всё-таки это издевательство — ставить защиту от Тёмных искусств на первый же день учёбы. Бора всё понимает, но начало года и так не внушает совершенно никакого оптимизма, а тут ещё это. Она бы с куда большим удовольствием сейчас сходила бы на Прорицания. Абсолютно бессмысленная трата времени — зато как весело! В коридоре третьего этажа уже толпятся. Разговаривают. Но негромко, почти шепчутся, плотно набившись в небольшие группки; кто о вчерашнем распределении, кто о смене профессора, кто, как Бора, начитался «Ежедневного Пророка» и мусолил пресловутых дементоров. Минджи сразу засасывает в толпу поклонников. Бора видит группу в основном из гриффиндорцев и когтевранцев, в центре которой с важным видом стоит Джей. Ей становится любопытно, о чём это он так серьёзно вещает, и она подходит к ним, здороваясь со всеми кивком. — Я считаю, что мы, старосты, должны организовать еженедельные проверки, — слышит она. — Вы же понимаете: Пожиратели смерти могут использовать оборотное зелье, чтобы проникнуть в замок и затеряться среди нас. — Еженедельные? Не сходи с ума, — хохочет кто-то из гриффиндорцев. — Где они тебя еженедельно могут подкараулить? На толчке? Бора невольно хмурится. И мрачнеет. Она не рассчитывала услышать что-то весёлое, — всеобщее мрачноватое настроение трудно не заметить, — но надеялась, что никто будет усугублять. Зачем это начинать? Ей вот совсем не охота жить, думая, что на соседней кровати может спать не Минджи, а… Кто-то, кто только выглядит, как Минджи. — В Хогсмиде, например. — Джей скрещивает руки на груди. — Вы как думаете, стоит нам туда ходить? Бора рассматривает его донельзя суровую мину и ловит себя на мысли, что начинает потихоньку соглашаться с его словами. Хогсмид неподалеку от Хогвартса, деревушка совсем крохотная, и попасть туда незамеченным, будучи каким-нибудь подозрительным типом, не так-то просто. Но и такой защиты, как у Хогвартса — там тоже нет… Бора почти мотает головой, чтобы выкинуть это всё из головы. Всё, что от них требуется — быть начеку и, возможно, не спать на защите от Тёмных искусств. Об остальном есть кому позаботиться… — Нам-то можно, — слышится голос того же гриффиндорца. — Но я знаю, кого нам точно не стоит туда пускать. Что-то в его тоне цепляет Бору. Цепляет неприятно, и она даже слегка морщится, кидая недовольный взгляд в его сторону. И только в этот момент до неё кое-что доходит. Она отходит ото всех и выглядывает за спины гриффиндорцев. А там, вдалеке, стоит ещё группа, и до Боры не сразу доходит, что с ними не так. А когда доходит, она понимает, что не так что-то со всеми, чёрт возьми, остальными. Она задерживается глазами на всех кучках своих однокурсников, убеждаясь, что ей не кажется. Ни одного зелёного галстука, затесавшегося среди красных, жёлтых и синих. И ни одного красного, жёлтого или синего галстука среди зелёных. Возмущение захлёстывает Бору мгновенно. И практически переливает через край, стоит ей увидеть, что все слизеринцы не только стоят отдельно, но и отрезаны ото всех остальных целой пропастью. Всего футов в десять, не больше, но в этом тесном, набитом учениками коридоре выглядит это как что-то непреодолимое, как глухая, непробиваемая стена — За которую выбросили, отгородившись, их всех, словно они какие-то прокаженные. У Боры в голове не укладывается. Это вообще нормально? Такого не было даже в прошлом году, после той новости. Когда была паника, когда вскрывались предательства и заговоры, когда все напрочь посходили с ума. Сейчас-то что? Тот-Кого-Нельзя-Называть вернулся. И эти придурки не придумали ничего лучше, как развести ненависть в единственном хоть сколько-то безопасном месте? На фоне этого идея Джея уже не звучит настолько дико — уж лучше вообще подозревать всех одинаково, чем так. Бора не знает, почему это задевает её до такой степени. Она тоже на квиддиче на любом матче со Слизерином — болела против него. Но это так. Дань древней хогвартской традиции, не более того. Видит Мерлин, она-то знает, что все эти предрассудки насчёт Слизерина не имеют практически никакого смысла! Её саму вырастила слизерика, ничего же — нормальным человеком стала. А папа у неё вообще гриффиндорец — и тоже ничего. Никто никого не убил, все живы! Бора не понимает, почему бы всем не взять пример с её родителей. Не пережениться, конечно, а хотя бы не презирать друг друга из-за того, что на первом курсе выкрикнула Распределяющая шляпа. Бору аж тошнит от чудовищного разочарования, которое обваливается на неё, как каменная глыба. Слизеринцы, разумеется, держатся как ни в чем не бывало. Бора видит платиновую макушку Хандон, которая абсолютно всегда и абсолютно в любой ситуации выглядит так, словно весь замок принадлежит ей и это она снисходительно позволяет остальным тоже здесь находиться. Рядом по обыкновению маячит высоченная Юхён. Совсем крошечная на фоне этих двоих, привалившись к стене, стоит Гахён. И вот за неё взгляд Боры цепляется. Они не лучшие подружки, но неплохо общаются время от времени. Конечно, Бора не враждует и с остальными, — разве что Юхён её малость раздражает, и совершенно заслуженно! — но подойти в такой атмосфере к той же Хандон смелости не хватит. Та вообще себя так держит, словно, чтобы с ней заговорить, сперва нужно получить особое разрешение. — Хэй, — произносит Бора, очутившись рядом с Гахён. Только она говорит это, как спину обливает холодом. Оборачиваться не надо, чтобы знать, что на неё хотя бы украдкой, но поглядывают. И это неприятно, потому что вместе с этими взглядами Бора чувствует и безмолвное неодобрение. И даже каплю осуждения? Бора глубоко вдыхает и так же безмолвно и неодобрительно думает — пошли они все… Гахён отлипает от стены, но вместо того, чтобы поздороваться в ответ, глядит на Бору искоса и настороженно. К лицу приливает жар. Что не так? Мысли в голове Боры принимаются лихорадочно ворочаться. Она не знает, что бы ещё такого сказать, чтобы разрядить обстановку, а не сделать всё ещё хуже, ещё более неловким и ещё более отвратительным. — Сейчас-сейчас, подожди, — вдруг лениво говорит Гахён. Бора застывает в совершенном недоумении — подождать чего? Гахён начинает копаться в своих карманах. — На. Вдруг что-то сверкает. Бора дёргано вскидывает руку. Кожу холодит что-то твёрдое и маленькое. В ладони блестит золотой галлеон. — Что это? — вырывается непроизвольно. Гахён таращится на неё как на умалишённую. — В смысле что?! — вопит она. — Я думала, ты идёшь трясти с меня долги. Такая суровая, видела бы себя. Это за ставки, я проиграла, помнишь? Раз не помнишь, гони обратно. Гахён и в самом деле тянется за монетой, но Бора покрепче сжимает её в кулаке. — Нет уж. Я вспомнила. — Молодец. Тогда постарайся запомнить вот что. По старой дружбе говорю! — заявляет Гахён, для убедительности ткнув в Бору пальцем. — Первый матч — Гриффиндор-Слизерин — ставишь на нас. И становишься богачкой. — С чего бы? — удивляется Бора. — У вас полкоманды выпустилось. Откуда я знаю, кого вы там понабираете? — Так я тебе и говорю — по старой дружбе. Юхён будет пробоваться в сборную, и Вернон не слепой, чтобы её не взять. Она летает лучше, чем весь львятник вместе взятый — это я тебе точно говорю. Кубок уже у нас в кармане. Перед ними материализуется фигура помянутой Юхён. Худая, с прямой спиной и напускной надменностью на бледном лице, которая никак не вяжется с её мягкими, почти нежными чертами. Как-то слишком круто, по мнению Боры, возлагать такие надежды на эту бестолковую. Хотя, может, летает она и правда неплохо — должны же у неё быть хоть какие-то таланты, кроме раздутого самомнения. Юхён скользит по Боре небрежным взглядом и явно намеревается что-то сказать, пока не застывает, глуповато вперившись куда-то ей за спину. — На кого будешь пробоваться? Шелковистый голос Минджи заставляет Бору подумать, что это ей стоило идти «разряжать» обстановку. Такая она вся светлая и нежная, что попросту не может существовать ни единого человека, который бы плохо к ней относился. Если у него есть глаза и сердце. Глаза Юхён превращаются в синие застывшие стекляшки, а с сердцем как будто намечаются проблемы. Иногда Боре кажется, что она чего-то не понимает. Ну Минджи и правда очаровательная и очень красивая, но что — до такой степени? Она смотрит на то, как Юхён пялится на Минджи, и при виде этого жалкого зрелища к ней в голову начинают просачиваться всякие нехорошие мысли. У неё и раньше были кое-какие подозрения, но это… — На ловца. Смешно, правда? — чей-то голос любезно отвечает за онемевшую Юхён. Бора узнаёт — вечно равнодушный, вечно насмешливый. Хандон, оттенявшая своими длинными, почти белыми волосами черноту мантий, появляется возле Юхён, словно была тут всегда. Почти такая же высокая и ещё более бледная. Боре вот интересно: они вообще слышали о солнце на своём Слизерине? Хандон так тонко ухмыляется одним уголком губ, что насмешливость кажется естественным выражением её лица. — Не представляю, как Юхён держится на метле, если падает даже с кровати. Минджи хихикает, Бора несдержанно хохочет. В глазах Юхён отражается такое всепоглощающее бессилие, что её совсем чуть-чуть становится жаль. Она шумно вдыхает и с чувством впечатывает локоть Хандон в рёбра. — Смотри, чтобы тебе оставалось, откуда падать. Та лишь пренебрежительно закатывает глаза. — Я поняла, — говорит Бора, обращаясь к Гахён. — Поставлю на Гриффиндор. Уговорила. Гахён обводит всех убийственным взглядом и останавливается на Хандон. — Не рушь мой бизнес! — Бизнес, опирающийся на Юхён, обречён на разрушение по определению, — отвечает та. — Ну и? Не надо мне клиентов распугивать. Я разберусь, на кого опираться. — Распугивать клиентов? Меня бы испугала одна перспектива стать твоим клиентом. У Гахён недобро сверкают глаза. — Слушай-ка сюда, дорогая. Ты мне тут на нервы не действуй, а то тебе защита ни от Тёмных, ни от Светлых искусств не поможет. Я тебя… Её голос резко обрывается. А Бору моментально сдавливает плотная тишина. Рука Минджи сползает с её плеча. Юхён неестественно выпрямляется, становится совсем как палка, а лицо Хандон застывает ледяной непроницаемой маской. Одна Гахён довольно весело улыбается, сдув с лица выбившуюся чёрную прядь. Вся лёгкость и даже весёлость, которой успела наполниться Бора, лопается, точно мыльный пузырь. Ей передёргивает. Чей-то взгляд обжигает ей затылок. — В класс, пожалуйста, — шелестит позади. Когда Бора оборачивается, она успевает увидеть лишь полы мантии, исчезнувшие в дверном проёме, как всполохи теней.

***

Класс более пустой, чем Бора помнит. Куда-то пропали все столы и стулья, а со стен — картины, но скелет дракона, висевший под потолком, остался на месте. Ученики выстраиваются, практически прилипая спинами к стене. Из окон бьёт тусклый свет. В центре его серого островка стоит она, и в её чёрных глазах как будто нет никакого света вовсе. Шиён вся сплошь чёрный сгусток, сверкавший белизной кожи и серебром мантии. Все смотрят на неё неотрывно, чуть ли не затаив дыхание. И Бора тоже. Потому что это Шиён. На неё не хочется смотреть — Боре точно нет, — но не смотреть невозможно. Это смешно, но она до сих пор помнит, что думала и чувствовала, видя Шиён раньше, когда та ещё училась и была просто недосягаемой старшекурсницей, а не профессором. Бора думала, что Шиён — жуткая; и чувствовала — трепет и страх вперемешку с восхищением. Теперь страха почти нет, есть трепет, восхищение и ещё — бессилие. Перед тем, как Шиён завораживает. — Примите мои поздравления, — наконец заговаривает Шиён, и ей хриплый голос льётся, как патока. — В этом году курс защиты от Тёмных искусств, наконец, оправдает своё название. Она улыбается. У Боры почему-то по спине ползут мурашки. — А правда, что в Хогвартс пустят дементоров? — бесцеремонно выкрикивает Гахён. Бора слышит в её тоне что-то издевательское. Улыбка Шиён расползается шире. — Я думаю, директор не сделает Сами-Знаете-Кому такого одолжения и не станет облегчать ему работу. Не беспокойтесь. Боре почему-то легче не становится, пуская эти слова и правда — обнадёживают. — Если вопросов больше нет, я начну. До этого я учила вас пользоваться палочкой, теперь — научу пользовать мозгами. Тёмные искусства многообразны и изменчивы; недостаточно отточить до совершенства Остолбеней и Экспелиармус, чтобы их одолеть. В отличие от вас, — она вскидывает руку, Бора вздрагивает, — их ничто не ограничивает, никакие законы. И если вы хотите выжить, ваша защита должна быть не менее изобретательной и гибкой. Взгляд Шиён медленно ползёт по ученикам. — Позволю себе проявить надежду на лучшее и спрошу — кто-нибудь из вас знаком с невербальными заклинаниями? Взлетает несколько рук. — Очень хорошо, — кивает она. — Не расскажете нам, чем они хороши? — Непредсказуемость! — звонко отвечает Юхён. — Противник заранее не знает, чем вы воспользуетесь. И это чуть быстрее, потому что не нужно произносить заклинания вслух. Шиён снова кивает, улыбаясь почти с добротой. — Красота, правда? Мы не горланим заклинания, противник не знает, что его ждёт, его можно застать врасплох, у нас вдобавок преимущество во времени. Ну просто замечательно. В чём же подвох? Он же есть. Как вы думаете? — Она глядит вопросительно и, не получив ответа, продолжает: — Очень просто. Не всякий, кто худо-бедно научился размахивать палочкой, в состоянии освоить невербальную технику. Это не так просто, как может показаться. В ваших же интересах научиться терпению и сосредоточенности. Шиён вдруг отправляется в конец класса. Расшитая серебром мантия вздымается у неё за спиной. — Никто из поднявших руки не желает похвастаться своими умениями? Или, может, кто поскромничал? Давайте, пара добровольцев. Если хорошо справитесь, я вас отпущу. И да, на всякий случай — у меня отличный слух. Шёпот не засчитывается. Шиён вальяжно размещается прямо на учительском столе, опершись на руку, и выжидающе смотрит. Бора слышит редкие шёпотки. Наконец Юхён поднимает руку. — Мы с Хандон. Можно? — Прошу. Они выходят на середину класса, встав в десяти шагах друг от друга. Хандон выглядит совершенно скучающе, а Юхён… Ну Боре точно не кажется. Она точно видела, как взгляд Юхён метнулся к Минджи, прежде чем та уж больно отточенным жестом выхватила палочку и встала в уж больно эффектную позу. Серьёзно? — Слушай, что у вас происходит? — шепчет Бора на ухо Минджи. Та удивлённо вскидывает брови. — О чём ты? «Ты же не настолько слепая…» — думает Бора, но молчит. У неё сверкает в глазах. Потом ещё и ещё. Юхён хмурится от напряжении, быстро и точно рассекая палочкой воздух. Пёстрые лучи срываются с кончика с какой-то сумасшедшей скоростью, но Хандон отбивается лениво, не утруждаясь ни лишними движениями, ни попыткой хотя бы изобразить то, что эта дуэль её хоть сколько-то занимает. И всё это, конечно, в гробовом молчании. Позёрши несчастные. — Отлично! — восклицает Шиён, похлопав. — Просто великолепно. Сорок очков Слизерину. Награда дуэль не останавливает. Боре не то чтобы очень интересно наблюдать за этим безмолвным перебрасыванием заклинаниями. Ей хочется самой достать палочку и попробовать молча навести на Минджи какую-нибудь порчу. Или наоборот — наколдовать ей мозги. А что, отличная идея. Пускай усерднее подумает и перестанет держать Бору за идиотку. Бора прекрасно помнит прошлогоднюю рождественскую вечеринку и светловолосую макушку Минджи с чьей-то ещё под омелой. Тут на Прорицания не ходи — это была Юхён. Надо же, у Минджи такой богатый выбор, буквально ползамка — и она выбрала эту костлявую выпендрёжницу! Бора скорбно заключает, что у её лучшей подруги ужасный вкус. А потом что-то идёт не так. Она ничего не успевает понять. Просто очередная вспышка. Но вдруг — её слепит, и она слышит чьё-то: — Бора! Что-то врезается в неё. Толкает. Рука взрывается болью. Бору шатает. Зрение плывет, размазывается цветными пятнами, которые постепенно проглатывает чернота. И снова вспыхивает — ещё и ещё, быстро сменяя друг друга. Она что-то видит. Какие-то темные, расплывчатые пятна — и небо. Это точно оно. Небо. Ей холодно. И страшно. Почему ей страшно? — Нет! Кто-то кричит. Бора? Нет. Где она? Её спина упирается во что-то твёрдое и ледяное. И воздуха нет. Она задыхается. От ужаса. Пока что-то раскалённое не обжигает ей грудь. И она не чувствует себя так, будто её вырвали из глубокого тёмного колодца, полного льда. Бора судорожно глотает воздух и впивается пальцами в ворот мантии. Ей хочется разодрать ткань, но ей не хватает сил даже сгрести её в кулак. Почему он так жжётся? — Бора, ради всего святого, не пугай меня! В тебя не так сильно прилетело! Бора жмурится, а когда открывает глаза — картинка проясняется. Она видит испуганное лицо Минджи. Бора стоит, но держат её не собственные ноги, а несколько пар чужих рук. Её обступили со всех сторон. Она пытается более-менее твёрдо встать на ноги, всё ещё хватаясь за свой ворот. Она почти содрала с себя галстук. Во рту настоящая пустыня. Голова какая-то слишком тяжёлая, а мысли слишком туманные. Бора не до конца понимает, где находится. Она ещё видит перед собой это что-то. И у неё никак не получается избавиться от ощущения, что ей подменили реальность, даже жгучий зуд в руке ощущается чем-то отдалённым, как будто это не её, чужое, как будто кто-то другой транслирует ей свою боль. Но она всё-таки морщится. — Что… было? — выдавливает она, недоуменно рассматривая свою конечность. Ей это чудится или мантия слегка приподнимается над кожей? — Шальные Жалящие чары, — хихикает кто-то невпопад. Не чудится, отстранённо думает Бора. Она не знает, должна ли напугаться или разозлиться, но у неё эти слова не вызываются никаких эмоций. — Обнажи руку, пожалуйста. Бора сначала не понимает, кто говорит, пока перед ней не вырастает Хандон с палочкой наготове. Бора неуклюже — потому что у неё чертовски дрожат руки — задирает ткань мантии. И когда ей открывается вид на то, во что превратилась её рука, Бору всё-таки немного пробирает. Куча красных, жутко вздувшихся отёков, испещривших всё предплечье — вызывает у неё блеклое отвращение. — Профессор! — выкрикнул кто-то. — Снимите с неё десять очков — за косоглазие! Хандон реагирует чуть менее, чем никак. Продолжает держать палочку над рукой Боры, заставляя воспаления медленно заживать. — Прощу прощения, — говорит она. Бора не слышит ни капли раскаяния в её голосе, но в искренности извинений почему-то не сомневается. — Всё нормально. Хандон поднимает на неё взгляд. Глаза у неё, если не вглядываться, почти чёрные. — Уверена? — Абсолютно. — Хорошо. Запомню, что для тебя нормально выглядеть, как инфернал. Бора усмехается и ничего отвечает. На самом деле ей не очень нормально, но совсем не из-за Жалящих чар — чёрт с ними, не Авада Кедавра и на том спасибо. Бора ещё ощущает тепло в районе груди, и это за гранью нормального. Хандон заканчивает приводить её руку в порядок, и она оправляет на себе мантию. Поднимает голову, выискивая Шиён. — Профессор, можно мне… — Бора запинается, столкнувшись наконец с застывшими чёрными глазами. Застывшими на ней. — Выйти? Шиён кивает медленно, словно не сразу понимает смысл вопроса. Бора качает головой на «С тобой сходить?» от Минджи и отправляется к выходу. Чей-то взгляд холодит ей спину до тех пор, пока она не скрывается в коридоре.

***

— Ты отключилась и что-то видела? — Да. — Вспышку? — Да. — И кто-то кричал? — Да. Минджи смеряет Бору долгим взглядом и хмурится. — И? В чём проблема?.. — В смысле?! — вскрикивает Бора. Минджи вздрагивает, морщась и прижимая подушку покрепче к груди. — В смысле в чём проблема? Проблема в том, что я!.. — Бора притихает, думая, как бы выразиться. — Схожу с ума?.. Ну вот что это было? Ох… Или, может, я какая-то дальняя родственница Трелони и мне передался дар провидения?.. — Хорошо… — Может, это было пророчество… — Теперь я верю, что ты сходишь с ума. Минджи шутит, а Боре и правда так кажется. Она не понимает даже, что думать. Она валяется в кровати, пялясь в потолок, но он — пуст и на нём нет ничего, кроме света, отбрасываемого свечой, и теней. А потому Бора ни к чему не пришла. Минджи сидит на своей кровати, переодетая в розовую пижаму с кроликами, и обнимает подушку. Молчание затягивается. Бора поворачивает голову, чтобы посмотреть на крошечное пламя на своей тумбочке. Под ним бликует большая тарелка Минджи, на которой лежат булочки с корицей, оставшиеся с завтрака. И Бору так забавляет мысль о том, что Минджи таскает эти булочки утром, хотя их гостиная буквально в шаге от кухни, где домашние эльфы с радостью дадут ей свежих в любое время. Бора думает об этом и понимает, что думать о чём-то другом, более серьёзном и сложном, о чём-то насущном — ей совсем не хочется. Ей нравится лежать в своей мягкой и удобной кровати, смотреть на горящую свечку и думать о том, какая Минджи смешная в своей непомерной любви к еде. Но Минджи заговаривает: — Ты сама сказала, что отключилась. Это просто было что-то вроде сна. И Бора вынуждена переключиться обратно. Она нехотя обдумывает эту мысль, и ей ужасно хочется согласиться. Звучит достаточно логично, а самое главное — просто и без последствий. Сон. Слово отдаёт невероятным искушением. Но Бора не может игнорировать один факт, который рушит всю идеальность такого объяснения. Она садится, цепляет пальцами цепочку на своей шее и стаскивает её. Соскочив с кровати, она подходит к Минджи и показывает ей кулон. Он странной формы. Боре говорили, что это ладонь, сработанная из серебра и в которую инкрустирован настоящий изумруд. Кулон качается перед глазами Минджи, словно маятник, переливаясь пламенем. — Он ожил. Минджи почти заворожённо следит за покачиванием кулона, пока до неё не доходит то, что сказала Бора. Она забавно моргает, и её голубые глаза наполняются полнейшим недоумением. Бора продолжает: — Он был горячий. Очень-очень. Мне даже было больно. Непонимание в глазах Минджи только усиливается. — Так… Это тебе тоже могло присниться… — Часто тебе снится, как тебе в ворот мантии засыпают горячие угли? — Нет… Но это не значит, что хотя бы теоретически оно не может. — Да, но… Нет! — Бору даже пробирает некоторым возмущением. — Он был ещё тёплый, когда я уже пришла в себя. Это точно. Она садится рядом с Минджи. — И это же, ну, наша семейная реликвия. Папа сказал, она должна меня защищать. — От Жалящих чар она тебя не защитила, — замечает Минджи. Это верно, мысленно соглашается Бора со вздохом. Да и папа говорил, что за всё время, что эта штуковина болталась на его шее, он ни разу не замечал её в ни чём подозрительном. Не более, чем любую другую маггловскую безделушку. А Бора и вовсе вспоминает о том, что у неё на шее что-то есть, только когда собирается в душ. — Не могло мне это «присниться», — выдыхает Бора. Минджи вдруг тянется к руке Боры, в которой она держит кулон, и подцепляет его пальцами. — Холодный, — полушепчет она, осторожно рассматривая его. Насмотревшись, она берёт его за цепочку и бережно вешает обратно на шею Боры. — И что ты думаешь? Минджи своими ужасно чуткими голубыми глазами как будто заглядывает ей прямо в душу. Бора вздыхает. — На самом деле… Мне немного страшно. — Думаешь, повторится? — Не знаю. Может, и нет. Но я бы хотела понять, что не так с этим кулоном. Бора произносит это и ощущает тяжесть неожиданно свалившейся решимости. Она никогда не относилась всерьёз к семейным традициям и прочей ерунде. Не относилась до тех пор, пока её жизнь и её мир не пошатнуло его возращение. Теперь, когда даже Хогвартс нельзя назвать безопасным местом, когда этого безопасного места просто нет и когда она может всё потерять в любой момент, — у неё нет иного выбора. Она должна ценить каждую мелочь, которая есть в её жизни, начиная от странностей Минджи и заканчивая этим кулоном. А если он правда может её защитить… — Когда ты таскаешь на шее волшебную штуку, которая что-то делает, наверное, лучше знать, что именно она делает, не думаешь? — мрачно проговаривает Бора. Минджи жмёт плечами. — Наверное. Тогда покажи профессорам. В Бору впивается резкое, чудовищной силы — чувство внутреннего сопротивления. Она понимает, что эти слова Минджи тоже — разумны. Но она не хочет. Нет. Не хочет показывать никому из профессоров. Это чувство, похожее на собственничество, удивляет даже её саму, и она растерянно рассматривает свои руки, пока пытается собрать мысли в кучу: — Не знаю, просто… Мне его так вручили, словно это самое важное событие в моей жизни. Вот как, знаешь, есть письмо из Хогвартса и покупка волшебной палочки у Олливандера, а есть этот кулон. Да и ты представь, насколько он старше нас… Мой папа только носил его лет двадцать, а до него бабушка, а до неё прабабушка, а потом… Ну ты поняла. В общем, мне не хочется светить им направо и налево. Думаю, я должна его оберегать. Да. Бора должна его оберегать. Никто не знает, что за ним стоит. Может быть, тут и правда есть некая тайна, которую необходимо держать внутри семьи. Бора не готова брать на себя ответственность за последствия в случае, если эту тайну узнает кто-то, кто не должен. — Ты становишься мнительной, — говорит Минджи. — Время такое, — смиренно произносит Бора, невольно улыбнувшись. — И как тогда? — спрашивает Минджи. Бора пожимает плечами. — Домой напишу, покопаюсь в библиотеке, а там посмотрим. С этими словами она возвращается на свою кровать и прячется под одеялом. Минджи гасит свечку, и комната погружается в ночной мрак. Тяжёлый, переполненный мыслями разум Боры почти успевает провалиться в такой же тяжёлый, переполненный отвратительными вещами сон, но перед этим она слышит: — Говорят, как встретишь новый год, так его и проведешь, — бормочет Минджи, ворочаясь на кровати. — Это про другое, но… И мычит в ответ: — Сплюнь, Минджи, сплюнь. Бора очень надеется, что это не так.