three
4 сентября 2023 г., 08:05
Когда совы потоком перьев и криков врываются в Большой зал, Бору колет тревога. Она ничего не может поделать с этим чувством — предчувствием чего-то — всякий раз, как перед ней падает свежий выпуск «Ежедневного пророка». От этого тошнит, но игнорировать новости Бора не может. Ей невыносимо жить в неведении, а прочитать самой — лучше, чем перебиваться слухами.
Вместе с «Ежедневным пророком» перед Борой оказывается конверт, и у неё волнительно ёкает сердце — это от родителей. Вскрывать его здесь, за завтраком, ей не хочется, поэтому сперва Бора разворачивает газету. Солнце, бьющее в стрельчатые окна, подсвечивает фотографии и буквы.
— Что там? — спрашивает Минджи.
— Министерство начало проверки… — Бора хмурится, пробегая глазами по строчкам. — Бывших Пожирателей смерти, которые… Ну, с трудом отмазались от Азкабана. Ещё проверяют Азкабан на надёжность. Дожили… И планируют допросить Пожирателей, которые уже сидят.
— Что они нового могли узнать за решёткой? — скептически бубнит Минджи, перед тем как хлебнуть чаю.
— Они просто делают что-то, чтобы что-то делать.
— Ну пусть так. Может, и будет польза.
Боре хочется в этом верить. Но проверки… Боре не нравится это слово — идёт от него какой-то неприятный, гадкий душок чего-то лицемерного и скользкого. Вместо облегчения — они же могут узнать что-то или найти настоящих Пожирателей, верно? — она думает о том, что под таким прикрытием легко наловить виноватых из неугодных и неудобных и отдать их на растерзание народу, лишь бы не растерзали их самих. Думает и чувствует неожиданную уязвимость. Нормально ли, что такие мысли вообще Бору посещают? Это и не плохо, наверное, сейчас-то, ставить всё под сомнения — но когда в ней появилось столько недоверия?
Она бездумно крутит в пальцах вилку и безотчётно оборачивается.
Боре вдруг кажется ироничным то, что их со Слизерином столы находятся друг от друга дальше всего. Но её взгляд без труда продирается через когтевранские и гриффиндорские лица, сталкиваясь со знакомыми бледными физиономиями. И неожиданно — с Юхён.
Они смотрят друг на друга и синхронно морщатся.
Гадать не нужно — и так ясно, кого на самом деле хотела высмотреть Юхён. Бора глядит на Минджи, которая в солнечных лучах будто светится, и признает, что — может Юхён понять. И Юбин. И всех остальных. От Минджи иногда глаз не отвести.
Пока Бора дочитывает газету, Минджи заканчивает с едой. Они идут во двор, залитый солнцем и заполненный греющимися на траве учениками, в основном помладше, кто ещё не тонет в домашних заданиях с первой же недели. Бора тонет. У неё Травология, Прорицания, Зелья, Заклинания — и это не говоря о жутком задании по защите от Тёмных искусств, в сторону которого она ещё даже не дышала. Но погода хорошая, и Боре нужно спустить скопившееся напряжение, и нужно прочитать письмо. Минджи очень любезно просит переехать стайку четверокурсников, занявших лучшее место — под деревом. И те слушаются! И они вдвоем размещаются в тени его кроны на прохладной земле, цепляясь мантиями за кору, и Минджи кладёт голову Боре на плечо.
А Бора тут же вскрывает конверт.
Пергамент исписан почерком отца. Она нетерпеливо читает, и разочарование настигает её практически сразу.
— Как я и говорила… — говорит Бора раздосадовано. — Папа пишет, что у него ничего подобного не было. С кулоном. С ним ни разу ничего не происходило, даже при реальной опасности. Ну, то есть когда в него так же, как в меня, что-нибудь прилетало.
— Стра-анно, — тянет Минджи. — Вы как магглы. Они носят всякие безделушки, думая, что те приносят им удачу и защищают от всякого.
Бора легонько пихает её плечом.
— Это не безделушка! Просто те, кто точно знает, что делает этот кулон, умерли как минимум лет сто назад.
— Всё равно странно. Почему в похожих ситуациях он по-разному себя ведёт? То есть либо никак, либо как у тебя? Если честно, я всё ещё думаю, что это был сон или вроде того.
— Это не сон, — с нажимом возражает Бора.
Пускай внутри железной уверенности она не чувствует.
И отчасти хочет, чтобы Минджи оказалась права.
Ничего странного больше не было — и почему бы не закрыть на это глаза, зачем ей лишняя морока? Но Бора этого не сделает. Не тогда, когда напоминание об этом висит у неё возле сердца, и не тогда, когда это практически единственный способ отвлечься от настоящих проблем. Очень спорный, но Боре так и правда чуточку легче.
По крайней мере она теперь чуть лучше спит.
— Папа согласен, что не нужно никому показывать. И рассказывать. — Бора снова пихает Минджи плечом. — Слышишь? Ты теперь должна дать мне Непреложный обет, что заберешь эту тайну с собой в могилу.
— Клянусь сливочным пивом. Достаточно непреложно?
— Достаточно, — усмехается Бора. — Он сказал, что попробует что-нибудь узнать, но… Мне кажется, ничего он не узнает. И мне придётся разбираться с этим самой. Поэтому пойду дальше по плану — пороюсь в библиотеке.
— Давай, — отзывается Минджи полусонно. — Хорошо сегодня… Не хочу ничего делать. Может, к озеру ненадолго сходим?
Бора не раздумывая соглашается.
Небо безоблачно лазурное, и под солнцем очень скоро печёт затылок и хорошенько разогревает чёрную ткань мантии. Боре даже становится жарковато, пока они спускаются. Издали она замечает крошечные чёрные точки, носящиеся над стадионом для квиддича — наверное, отборочные гриффиндорцев. По берегу тянется целая цепочка младшекурсников, и все пускают по ровной и спокойной поверхности Чёрного озера блинчики. Бора успевает задуматься о том, насколько сильно это бесит многочисленных подводных обитателей, а потом ловит на себе озорной взгляд Минджи. И они вливаются в эту цепочку, споря, кто дальше запустит. Бора выигрывает с разгромным счётом.
— Тебе проще, — ворчит Минджи, когда очередной камень, брошенный Борой, тонет на десятом прыжке. Её потонул на четвертом. — Ты сама по себе почти на уровне воды.
— Могу помочь и отправить тебя под уровень воды.
— Тебе нужен психолог.
— Кто?
Минджи крутит пальцем у виска.
— Комплексы лечит.
В замок они возвращаются только к обеду. Боре кажется, что у неё слегка горят щёки, и она чувствует себя отдохнувшей и полной сил и желания жить. С каким-то ненормальным зарядом бодрости она поглощает за обедом практически столько же еды, сколько Минджи, и тащит её в библиотеку, игнорируя протесты и нытьё. Вскоре Бора с тихим ужасом наблюдает за тем, как перо Минджи выскребает на пергаменте жуткие диаграммы по Нумерологии, а затем, с не меньшим ужасом, идёт просить мадам Пинс выдать ей книги по защите от Тёмных искусств.
— Я дам тебе списать, но ты должна будешь мне до конца жизни, — говорит Бора, глядя в умоляющие глаза Минджи. И наклоняется к ней, чтобы прошептать: — Мне кажется, меня тут сожрут, так что я пошла.
С этими словами она сбегает из библиотеки (и из-под вечно бдящего взгляда мадам Пинс) и с охапкой книг протискивается в Большой зал. После обеда людей тут не сильно меньше — как будто половина замка. И в воздухе стоит гомон десятков голосов и скрип перьев. Бора медлит у дверей, скользя взглядом по столам, думая, куда бы приткнуться, и с каким-то уже смирением замечает, что все везде сидят вперемешку, не по факультетам, — кроме, конечно, слизеринцев. Она с сомнением разглядывает их стол, самый свободный и самый безжизненный, и ей в глаза бросается что-то белоснежное. Присмотревшись, Бора различает там Хандон и Юхён, а с ними и Гахён, растёкшуюся по столу со страдальческим видом в окружении учебников и свитков пергамента. Между Хандон и Юхён Бора замечает шахматную доску, и, когда подходит к ним, чёрный слон со скрежетом подползает к белой пешке и с треском разрубает её ударом меча.
Королева белых оборачивается на Юхён и кричит:
— Посылай коня на E5!
— Даже не думай, — встревает Гахён, приподняв голову с раскрытого учебника. — Почему твои фигурки такие тупые?
— Я бы высказала одно предположение, но воздержусь, — доносится от Хандон.
Она слегка поворачивает голову и вскидывает взгляд прямо на Бору, глядя, как всегда, с налётом пренебрежения. Но губ её касается подобие приветственной улыбки.
— Добрый день, Бора. Завтра мы идём сама знаешь куда.
— Завтра?! — практически вскрикивает Бора, с грохотом обрушивая гору книг на стол.
На ней тут же скрещиваются и взгляды остальных. Она неловко бормочет «привет», усаживаясь рядом с Хандон. Её разрывает между желание потребовать объяснений прямо сейчас и крохотным опасением излишне распространяться в чужом присутствии. В конце концов на кону «Феликс Фелицис»! Без него Бора не готова испытывать удачу и проверять — утечёт ли информация, куда не надо, или нет. Хотя Юхён наверняка уже в курсе — они же с Хандон лучшие подруги.
— Завтра, — повторяет Хандон. — Остальное потом расскажу.
Завтра!
В горле встаёт ком. Бора пытается проглотить волнение и думает — да, правильно, лучше поскорее с этим разобраться. Оборотное зелье варится целую вечность и если вдруг что — нужен запас по времени, чтобы начать сначала. И чего она в самом деле! Добыть рецепт — это самое простое из того, что им предстоит сделать, и не самое противозаконное. Почему в моменте мысли о том, через какой стресс ей придётся пройти, Бору не посещали? Вдруг бы и передумала… Хотя всё это в любом случае лучше, чем…
Бора спотыкается о собственные мысли, когда неожиданно Гахен приподнимается со стола, мажет по ней мутноватым взглядом, потом окидывает им зал и снова глядит на Бору. На лице у неё расползается странная ухмылочка, и в глазах загорается какой-то огонёк. Гахён вечно выглядит так, будто задумала нечто грандиозное и совершенно точно опасное для окружающих, но сейчас Бора не понимает, что написано у неё на лице — похоже и на радость, и на насмешку.
— Вот она какая, белая ворона, — произносит Гахён, и её взгляд вдруг становится хищным. — Про уговор помнишь?
Бора виснет, не понимая — что за уговор
А потом, как по щелчку, вспоминает.
Квиддич.
Бора совсем забыла. Похоже, в этому году та энергия, которую она вливала раньше в чемпионат Хогвартса по квиддичу, уже растратилась на все остальные её проблемы. На то же чёртово зелье — такого адреналина никакие ставки ей не обеспечивали.
Юхён делает ход — конём — и смотрит на Бору. Сначала мельком, бросает быстрый взгляд и вновь хмуро пялится в доску. Глаза бегают, ни на чём не фокусируясь, и лицо её слишком, непривычно напряжённое, отягощённое какими-то размышлениями. Бора уверена — не шахматными. А когда она видит, как Юхён прикусывает губу, её бьёт осознанием, что это — неловкость?
Ей неловко смотреть на Бору?
Вот ей, этой напыщенной…
Юхён?
Да с чего бы вдруг? Или она…
Ах.
Бора моментально догадывается. Всё же так просто и понятно — с чего она.
Бора чувствует такую приятнейшую волну власти и уверенности, что ей огромного труда стоит сохранить нейтральное выражение лица. Юхён зачёсывает пальцами свои короткие каштановые волосы, и её синие глаза обращаются на Бору с неожиданно простодушным выражением.
— У нас в этом году намечается сильная команда. Я даже готова возместить тебе всё, если мы вдруг проиграем.
Гахён присвистывает.
— А мне? А мне ты возместишь убытки? Я тут вообще-то всем рискую, верю в вас! Пытаюсь привлечь капитал! А вы, — она практически вонзает палец Юхён в плечо, — собираетесь брать Чимина!
В Боре вспыхивает веселье. Аж возместить убытки готова! Это ж насколько Юхён хочется заполучить расположение Минджи, что она идёт даже на такое? Бора, конечно, понимает, что для Юхён пара галлеонов ничего не стоит, но вот если бы у неё была целая гора золота — она бы сто раз подумала прежде, чем отдать хотя бы монетку оттуда Юхён. И нет, Бора не жадная, просто… Это Юхён.
Когда та закатывает глаза, потирая плечо, Бора интересуется:
— А кто такой Чимин?
— Один из кандидатов в Охотники. Он с четвёртого курса. Летает, как молния — серьёзно — и очень гибкий. Пасуется пока так себе, но если хватает мяч — это конец. Научится бросать — и будет отличный…
— Да он мелкий! — перебивает Гахён.
— И что? — тут же возмущается Бора. — Ему же не Загонщиком быть.
— Ничего! Он мне просто не нравится, у меня аллергия на таких типов. Не хочу возлагать на его тощие плечи судьбу моего богатства.
— Ты уже возложила его судьбу на одни тощие плечи. Какая разница? — говорит Хандон и поднимает глаза на Юхён. — Пешка на B6.
— Я хочу самостоятельности! А Чимин странный, и вы не можете этого отрицать! Он, блин, живёт в Больничном крыле. Вам это надо? Ещё и по магглам тащится, как ненормальный.
— И что?!
У Боры с Юхён это выходит синхронно, но они даже не переглядываются. Бора после таких сомнительных нападок чувствует, что это уже дело принципа — вступиться за этого несчастного Чимина. Мелкий! Ну и что? Вообще-то это дает преимущество в скорости и ловкости! От Охотника требуется только быстро летать и метко бросать, а не быть длиннющей палкой, как Юхён. А магглы… Ну магглы и магглы. Минджи иногда рассказывает о них такие вещи, которые звучат, как самая настоящая магия, и Боре самой остаётся только удивляться и восхищаться. У них нет никакой магии, а они делают летающие железные штуковины!
Гахён издевательски вскидывает брови и фыркает, отворачиваясь куда-то в сторону и скрещивая руки на груди.
— Ну да, надо понимать, с кем я разговариваю.
Бора не знает, что это должно значить, и решает промолчать. Юхён только фыркает.
— Ты, кажется, не понимаешь, — с усмешкой молвит Хандон в повисшей тишине. — Юхён, твой ход.
Та разглядывает доску, с которой доносятся бесценные советы её фигур и улюлюканье фигурок Хандон, и со вздохом сдвигает одну из пешек на клетку вперёд.
Бора заговаривает, привлекая её внимание:
— Если ты пытаешься ко мне подлизаться, то… Попытка неплохая. Но не думай, что этого достаточно.
— Я не подлизываюсь, — отвечает Юхён, снова зачёсывая волосы этим глупым движением. — Я просто думаю, что нам не стоит конфликтовать. У нас даже есть кое-что общее.
Общее? У них? Бора становится смешно: разве что один потолок над головой и общий воздух. Или на что Юхён намекает?
— Притормози-ка. Это «общее» есть только у меня, а ты пока… Так.
— Это тебе кажется, что я «так».
— И что это значит?
— Не твоё дело.
— Раз не моё — то и помалкивай, — припечатывает Бора. — Я не хочу знать… Ничего. Просто помни, что я слежу за тобой.
Бора действительно ничего не хочет знать, никаких подробностей того, что между Юхён и Минджи может произойти или — упаси Мерлин — уже происходит. Бора хочет только одного.
Быть уверенной, что Минджи счастлива.
Юхён открывает рот, чтобы что-то сказать, но в последний момент будто передумывает. Она долго смотрит на Бору, и её лицо не выражает ничего, кроме напряжения, но в глазах проскальзывает какое-то надрывное сожаление, и Бора, заметив это, теряется. Её что-то цепляет, и она чувствует желание что-то Юхён сказать, что-то спокойное и серьёзное, потому что это что-то отзывается в ней неожиданным состраданием. К Юхён? Глупости какие-то, Бора не понимает, откуда это чувство. Она Юхён совсем не знает. Юхён не за что сочувствовать. Бора с трудом опускает взгляд в стол, чтобы не видеть чужих глаз. У неё в груди становится как-то пусто, словно всё, с чем она зашла в Большой зал, что чувствовала, пока слушала Гахён, всё-всё-всё до этого момента из неё высосали и осталось одно это необъяснимое смятение, раскатывающееся по грудной клетке, как эхо.
— Лучше за собой следи, — негромко произносит Юхён.
И в Боре даже не вспыхивает никакого возмущения. А надо бы! Просто голос Юхён такой спокойный, без капли яда или насмешки, и такой увесистый, что Бора только хмурится.
И вдруг.
Краем глаза замечает какое-то движение слева.
Она скашивает взгляд и успевает углядеть то, как в складках мантии Хандон отблёскивает серебро.
И что-то тёмное.
Бора невольно вскидывает взгляд на Хандон и пристально всматривается, но её лицо ровно такое же, как и всегда, и сидит она ровно так же расслабленно, и её рука в серебряных кольцах покоится на столе.
— Вы закончили? — раздаётся её безмятежно насмешливый голос. — Юхён, я всё понимаю, но ты не о том думаешь.
Юхён с тяжёлой задумчивостью, залёгшей складкой на лбу, пялится на доску. И вдруг на её лице расползается растерянность. Она хмурится сильнее, бросает быстрый взгляд на Хандон, на Гахён, даже на Бору, бегает глазами по шахматному полю, но растерянность перерастает в настоящее замешательство.
— А… разве?..
Юхён умолкает, не докончив.
— Что такое? — интересуется Хандон.
— Почему я… проиграла?.. Всё же не так было… А теперь я ничего не могу сделать…
— Вообще-то можешь, — бурчит Гахён.
— Не понимаю твоего замешательства, — говорит Хандон. — Возможно, стоило усерднее следить за игрой.
— Ты точно что-то сделала! — наконец в взрывается Юхён. — Ферзь не тут стоял!
— Правда?
Юхён поворачивается к Гахён — та безразлично жмёт плечами, затем — к Боре.
Она глядит на доску. Бора понятия не имеет, где что стояло, да и нельзя так просто взять и переставить фигурки — они же кричать начнут! Но…
Хандон разве прятала не палочку?
Бора смотрит на неё, излучающее извечное самодовольство, на Юхён, у которой глаза сделались круглыми от беспомощности, думает — а стоит ли спросить? Хандон как-то отреагирует или сделает вид, что ничего точно не было? А может, ничего и не было в самом деле, Бора же толком ничего и не видела.
Да, Бора ничего не видела. И это просто шахматы.
Бора тоже пожимает плечами.
Юхён раздражённо вынимает палочку и взмахом заставляет свои белые фигурки уложиться в футляр.
— Не нравится честно играть, да? — ворчит она.
— Проигрывать не люблю, — отвечает Хандон, слегка улыбаясь.
Юхён встаёт со скамьи и перед тем, как уйти, бросает:
— Молодец. Далеко пойдёшь.
— Что ты, — говорит Хандон, провожая её взглядом, — это просто шахматы.
***
Вернувшись в библиотеку и зарывшись в книги, Бора пропускает ужин и возвращается в реальность, лишь когда до отбоя остаётся не больше четверти часа. От усталости и перенапряжения у неё болят глаза, зрение плывёт, рябит и мутнеет, а голова плотно набита ватой. Она чувствует себя такой опустошённой часами безрезультатных поисков, что ей совсем не хочется шевелиться, не хочется вставать и тащиться по тёмным коридорам замка даже в комнату, где её будет ждать мягкая кровать. Сейчас её устроит и жёсткий стул, и собственные руки вместо подушки. Бора почти соблазняется мыслью просто закрыть глаза и провалиться в сон прямо так, но другая, более увесистая мысль подрывает её с места. Завтра Боре придётся вернуться сюда вместе с Хандон. И перед таким испытанием её пуффендуйской совести лучше нормально выспаться. За пределами освещённой лампами библиотеки её проглатывает темнота. Не видно ни черта, но Боре так неохота доставать палочку, чтобы осветить себе путь, что она пробирается по коридорам практически вслепую. К общей усталости вдруг примешивается неприятное ощущение в животе, и Бора осознает, что вообще-то пропустила ужин и теперь её абсолютно пустой желудок скручивает от голода. Она задумывается — не наведаться ли на кухню, все равно по пути, — но отметает эту мысль. Не будить же ей эльфов специально, чтобы они её накормили. Потерпит до утра. Бора заворачивает за очередной угол. И что-то чёрное вырастает прямо перед ней. Сердце проваливается в пятки. — Стоять! Бора леденеет. И даже если бы захотела, она бы не смогла пошевелиться от сковавшего её ужаса. Вдруг белая вспышка слепит и режет её глаза. Бора жмурится. А когда немного привыкает к свету, видит направленную на неё пару палочек. И острое, хмурое лицо Джея. — Вы нормальные?! — взвывает Бора, чувствуя, как у неё разрывает грудную клетку от пережитого испуга. — Я чуть не… Вы!.. Зачем так пугать?! — Мы дежурим, — сдержанно отвечает напарница Джея. До Боры только в этот момент доходит, что это не вторая староста Когтеврана, а Оливия, с Гриффиндора. Бора не понимает, чего это они дежурят вдвоём, но не решается озвучить этот вопрос, когда на неё, чёрт возьми, всё ещё направлены две палочки. — Хорошо. Дежурьте, я вам не мешаю. Бора прямо ощущает, как взгляд Джея сканирует её с ног до головы. — Что ты здесь делаешь? — В комнату иду. — Почему так поздно? — Засиделась в библиотеке. — В библиотеке? — ядовито переспрашивает Оливия. — Тебе подсказать, сколько времени? Желание съязвить в ответ пропадает так же быстро, как и возникает. Бора зависает. Она вообще-то в курсе, сколько сейчас времени. Почти отбой — А библиотека работает до восьми. Оу. Что ж. Тогда всё это становится чуть более резонным. Но Бора, честное слово, даже не заметила эту странность! Конечно, мадам Пинс должна была вытолкать её за дверь ещё час назад! Но Боре-то откуда знать, почему она этого не сделала? Вероятно, потому, что её не было… Мадам Пинс не было в библиотеке в рабочее время. Это звучит настолько невероятно, что Бору облепляет холодная нервозность, потому что она не представляет, что можно сказать такого, чтобы эти двое ей поверили. Да ни за что не поверят! Бора бы сама не поверила. Это же… Бред! Который почему-то произошёл и произошёл именно с ней. Тон Оливии вместе с тем, как её Люмос продолжает резать Боре глаза, заставляет её перебороть эту беспомощность и пуститься в нападение: — Да, в библиотеке! Представляешь, я умею читать! Чего вы ко мне прицепились? Думаете, — она вонзает взгляд в Джея, — я Пожиратель смерти под Оборотным зельем? Вместе с последними двумя словами у Боры срывается голос. Её придавливает ощущение, что вместо того, чтобы выпутаться из сложившейся ситуации, она только собственноручно сталкивает себя в пропасть. Она холодеет, и в голове раскатом грома проносится — Джей же сидел рядом. Но… Бора же не говорила в классе, что она собирается делать! Этого он знать не может. Бора уверена, что никто их с Хандон не подслушивал. Точнее — была уверена. Прямо сейчас, в эту секунду, Бора не уверена — ни в чём. Джей наконец опускает палочку. Но продолжает хмуро буравить Бору своим стальным взглядом, скрестив на груди руки. — Необязательно, — сухо бросает он. — Что? — Оборотное зелье. Бора уже не понимает, что он несёт, и ей хочется рявкнуть на Оливию, чтобы та перестала светить ей прямо в глаза, но её положение… Просто ужасно. — Мы видим, какую компанию ты выбрала в этом году, — говорит Джей. Бора практически шипит: — Какую я выбрала компанию? — Неправильную. Это слово бьёт её пощёчиной, и у Боры перехватывает дыхание. Злость удушает её до такой степени, что она не в состоянии выдавить ни слова. Хотя сказать ей есть что. Много всего. О том, как её бесит в эту самую секунду надутая рожа Джея, такая, будто, угрожая ей палочкой, он спасает весь магический мир. О том, что она, чтоб их всех, не выбирала никакую неправильную компанию. Она ничего не выбирала! Она… От сдерживаемого гнева и беспомощности Бора на грани просто взорваться. — И что это значит? — цедит она, сбросив оцепенение. — Это значит, что мы не можем не быть… Предусмотрительны. — Предусмотрительны?! — Тихо, — спокойно произносит Джей. — В Хогвартсе появилась — или всегда была — целая секта учеников, чрезмерно увлекающихся Тёмной магией. Такое сейчас время. О некоторых мы уже доложили. Представь себе, я поймал одного пятикурсника с книгой из Запретной секции, на получение которой у него не было разрешения. И нет, он не со Слизерина. Поэтому не думай, что я предвзят. Я просто не делаю никаких исключений. Он делает шаг к Боре. Под его холодным взглядом она едва подавляет порыв отшатнуться. — Я могу перечислить список тех, чьи семьи сейчас под подозрением у Министерства магии. — Не надо, — цедит Бора. — Хорошо. Но я спрошу ещё раз — почему ты здесь в такой час? Бора глубоко и шумно вдыхает, готовясь максимально доходчиво повторить, что она уже — всё сказала. Понимая, что ей ни черта не поверят, что, скорее всего, её возьмут под руку и отведут к декану — и объясняться придётся уже перед ней. А Бора уверена, что, какой бы та ни была доброжелательной женщиной, она Боре тоже не поверит. И что потом?.. Ничего хорошего! Если, конечно, у мадам Пинс нет какой-то невероятно уважительной причины отсутствовать на рабочем месте и если об этой причине не известно всем профессорам. И даже так! Бора ведь должна знать, до какого часа разрешено посещение. Милостивый Мерлин, она всего лишь засиделась в библиотеке! Из Боры уже почти вырывается что-то то ли в свою защиту, то в ли оправдание, она вдруг давится словами и совершенно затыкается. Потому что слышит: — Что здесь происходит? Вкрадчивый, прошелестевший из тьмы голос, заставляет их всех застыть. По коже Боры разливаются мурашки. Она видит, как взгляд Джея фокусируется на чем-то за её спиной. И слышит тихий шорох. Бора остро ощущает чужое присутствие позади, и у неё окончательно отнимается язык и пропадает малейшая способность пошевелиться. — П-профессор.., — испуганно лепечет Оливия, опустив руки по швам. — Мы поймали ученицу в коридоре в неположенное время, — спокойно докладывает Джей, хотя даже в его глазах пробегает тень страха. Шиён выплывает из-за её плеча, словно левитируя над полом. У Боры так сжимается сердце, что на мгновение ей чудится, что он вот-вот остановится вовсе. Да что с её везением сегодня?! Может, к ним ещё директор присоединится? Шиён застывает и тягуче мажет по Боре взглядом, по которому невозможно даже предположить, о чём она думает. Бора пытается понять — насколько всё для неё плохо, но только теряется в черноте этих глаз, всей кожей ощущая неприятный холодок. Она замечает, что всё это время даже не дышала — и выдыхает, — лишь когда Шиён отворачивается от неё к Джею и Оливии. — Это нехорошо… — с каким-то сожалением произносит Шиён. — Но что-то я не припомню, чтобы за такое полагалось угрожать нарушителям палочками. — Мы не… — начинает Джей, нахмурившись. — Я видела. Шиён не повышает тона, её голос мягкий и бархатистый, и выражение лица почти добродушное, но Бора видит, как Джей бледнеет и нервно отводит взгляд. Злорадство охватывает её на пару мгновений, пока не сменяется страхом и колючим чувством вины. Она же и правда засиделась и находится не в своей комнате, когда это, между прочим, запрещено! И ей за это по справедливости полагается наказание. Ещё могло бы пронести, если бы не появилась Шиён, но теперь — Боре остаётся только молиться, чтобы её оштрафовали не слишком сильно. Иначе потом она не сможет смотреть в глаза Юбин. — Можете быть свободны, — говорит Шиён. В её голосе проскальзывает ирония: — Спасибо за бдительность. С нарушительницей я разберусь сама. Бора с замиранием сердца наблюдает за тем, как Джей с Оливией поспешно растворяются в глубине коридора. Вместе с ними пропадает единственный источник света, и вокруг Боры смыкается мрак. Шиён рядом возвышается над ней безмолвной чёрной массой. Бора вглядывается в неё, но не может различить её лица, а когда бледные черты проступают в темноте, её сердце тревожно сжимается и она отводит взгляд. Бора не понимает, почему Шиён молчит, почему они стоят в темноте, почему вообще ничего не происходит. Она и не видит этого, но чувствует — Шиён на неё смотрит. И это само по себе ощущается как наказание. Хочется взвыть. Ещё — оказаться в гостиной и закончить этот треклятый день. Она хочет есть, у неё жутко слипаются глаза, несмотря на весь стресс, который она пропускает через себя прямо сейчас, она устала, очень устала, но ей приходится торчать здесь, когда время уже точно перевалило за десять, и терпеть Шиён, которая только наводит на неё жуть и больше ничего не… — Не желаешь чаю? Бора подвисает. Ч-что? Чаю? Бора с трудом заставляет себя раскрыть рот: — П-профессор?.. — Шиён, — мягко поправляет та. Бора смущается. И теряется. Почему-то сейчас обращаться к Шиён по имени ей кажется дикостью. И всё происходящее в целом — кажется ею же. — Уже был отбой… — неуверенно бормочет Бора. — Завтра воскресенье, ты прекрасно выспишься. А до гостиной я тебя провожу, не переживай. Бору охватывает катастрофическая растерянность. Она ничего не понимает — какой чай, зачем, почему, а как же — наказание? Шиён её что, даже не оштрафует? Просто напоит чаем, а затем ещё и доведёт до комнаты?! Вопросы бесчисленным роем заполняют голову, норовя её попросту взорвать. Бора не в состоянии выдавить ни слова, потому ничего умнее она не придумывает — и кивает. В кромешной темноте. Чувствуя себя чертовски глупо. Шиён, впрочем, это различает и, ничего не говоря, срывается с места. Бора видит, как за её спиной развеваются полы мантии, и запоздало плетётся следом.***
Кабинет Шиён под стать всему этому подземелью — холодный и мрачный. Камин, кажется, не топился никогда. Когда за Борой закрывается дверь, загораются свечи витиеватого подсвечника и вокруг него расплывается желтоватый свет, проясняя очертания помещения. Бора с интересом украдкой осматривается — и не обнаруживает ничего интересного. Потому что тут — ничего нет. Только письменный стол с парой массивных кресел и большой, но пустующий шкаф у стены. И от всего кабинета веет сдержанностью — и пустотой. Бора неловко опускается в кресло. Шиён падает в другое и лениво взмахивает рукой. Вдруг открываются нижние дверцы шкафа, и оттуда вылетает чайный сервиз. У Боры практически отваливается челюсть. Она… Она видела такое, но. Беспалочковая магия! Даже такая простая, это же… Это же невероятно! Бора только и успевает, что подавить удивление, а перед ней уже оказывается чашка, источающая пар. — С-спасибо, — говорит Бора и делает глоток, чувствует, как от горла вниз приятно стекает жар. У Шиён лишь чуть дёргается уголок губ в намёке на улыбку. Она изящно держит чашку худыми бледными пальцами и медленно пьёт, не глядя на Бору и будто пребывая в каком-то совершенно ином измерении. Неловкость оседает послевкусием на языке, и Бора никак не может расслабиться, даже сидит она на самом краю кресла, так, что всё тело находится в постоянном напряжении. Бора вздрагивает и чуть не проливает на себя чай, когда Шиён вдруг спрашивает: — Что случилось? — В с-смысле?.. — глупо переспрашивает Бора. — В коридоре. — А… Не знаю… Я натолкнулась на них, пока шла из библиотеки, а они начали меня допрашивать, куда я, откуда я… — Вполне справедливо, если учесть, что по правилам, ты уже не могла быть в библиотеке. У Шиён на лице ласковая улыбка, но Бора сжимается от страха. Зачем этот чай и оттягивание, если она собирается сделать Боре выговор? Или эта располагающая обстановка и ненавязчивые расспросы нужны, чтобы вытянуть из неё побольше информации и наказать посильнее? — Я понимаю, — говорит Бора, стараясь звучать уверенно. Чашка подрагивает у неё в руках, и она ставит ту на стол. — Я знаю, что должна понести за это наказание, но… Шиён улыбается чуть шире. — Но? — Но они переборщили. Зачем угрожать мне палочкой? Как будто я собиралась сопротивляться и драться с ними и… Как будто… я не знаю, за чем они меня поймали… Бора хмурится. Ей хочется договорить, но почему-то — не может. Даже думать об этом неприятно, а произнести — страшно. Словно если озвучить, это станет реальным. Шиён какое-то время молча смотрит на неё всё с той же ласковой улыбкой. Огонь играет в её глазах, как блики на поверхности Чёрного озера, и Бора ловит себя на том, что не может оторвать от них взгляда, её будто затягивает, как если бы она медленно погружалась под воду. — Надеюсь, Джей собирается в мракоборцы. Они будут от него в восторге. Потрясающая способность подозревать даже собственную тень. — Да он с ума сошёл! — вырывается у Боры. — Совсем уже… — А чего ты ожидала? — Спросите лучше, чего я не ожидала! Как раз вот этого. Мы столько лет вместе учимся, что за бред! — Ты никогда не знаешь, что творится в голове другого человека. Даже если находишься рядом с ним много-много лет. Бора порывается возразить, в ней разгорается желание оспорить и защититься, но она вспоминает слова Джея про увлекающихся Тёмной магией и потухает. — Сейчас особенное время, — продолжает Шиён. — Когда всё плохо, людям нужен тот, кого можно в этом обвинить и главное — наказать. Но Тот-Кого-Нельзя-Называть недосягаем, нужен кто-то поближе. — Я… я думала об этом, когда читала «Ежедневный пророк»… По лицу Шиён пробегает тень презрения, и она мрачновато хмыкает. — Это… Да. Отчаяние. Что им остаётся? Это война. Бору сковывает холод. — Война… — Война. Хуже всего, когда она такая. Неявная. Но не питай иллюзий, дорогая, она началась с того самого момента, как он вернулся. Бора снова чувствует это — тень на себе и на своей жизни. Она всё понимает. Старается не впускать это слово, не озвучивать его в своих мыслях, но это невозможно не ощущать. Просто ей хочется спрятаться, сбежать, забыться — хотя бы ненадолго. Бора же здесь — в Хогвартсе, в том месте, которое всегда было тем самым — безопасным. По крайней мере всегда заставляло верить, что в этих стенах ничего не грозит, что они укроют от любой опасности. А теперь опасность поселилась внутри, ядовитая и незримая. И Бора не хочет видеть её. Бору ужасает это больше всего. То, что страх может сожрать её целиком и пропитать её жизнь насквозь. Что Бора только и будет, что бояться — бессознательно, бесконечно, безумно. Того, что опасность повсюду и нигде от неё не скрыться, что она за углом, в любом человеке, даже — в себе. Что может быть хуже этого? Раствориться страхе и утратить саму себя. Если Бора потеряет себя — она потеряет всё. И это — пугает её больше смерти. — Это война, Бора, — повторяет Шиён, и Бора чувствует себя пришибленной этими словами. — И Джей это понимает. Может быть, ты не это ожидаешь от меня услышать, но такое поведение — разумно. Если есть хотя бы крошечный шанс угрозы — нужно отнестись к этому так, словно это неизбежно. Если есть шанс, что на тебя могут напасть — ты должна напасть первой. Если ты знаешь, что есть оружие, которое может достаться твоему противнику и сделать его сильнее, ты должна добыть его раньше. Неважно, собираешься ты им сама пользоваться или нет. Главное, чтобы его не использовали против тебя. Иначе рассчитывать на победу и даже выживание — не стоит. Понимаешь? Бора не хочет понимать. Что-то внутри неё чудовищно сопротивляется этому, но она бессильна. Бора не хочет пропускать эти слова через себя, но заворожённо внимает каждому из них, и они просачиваются в её душу и оседают в самых тёмных уголках, и Бора смотрит на Шиён и думает — да, она права. Но больше всего Бора желает, чтобы это было не так. И чтобы Шиён больше ничего не говорила, но она говорит следующее: — Есть люди, которым ты безоговорочно доверяешь? Вопрос впивается в грудь писклявой болью. Бора не хочет отвечать. Но дёргано кивает: — Да. Конечно. — Это чудесно, — мягко улыбается Шиён. Но эта улыбка пробивает Бору на дрожь, потому что за ней следует: — Но учти, что удар может прилететь даже оттуда, откуда ты ждёшь его меньше всего. Боре кажется, что её вытолкнули в пустоту. Что под ней нет кресла, нет пола, вокруг нет стен, и в её руках — ничего нет. И рук тоже — нет. Нет даже кожи и костей. А Бора — только лишь безвольная, бесполезная и пустая оболочка, парящая в невесомости. Она сжимает в ладонях чашку, чтобы ощутить хоть что-то, и осознает, насколько её руки ледяные, когда обжигается о фарфоровую поверхность. Горло стискивает. Бора понимает, что это подступают слёзы, потому что ей правда хочется плакать от того, что она не может просто встать и уйти, скрыться от чёрного взгляда Шиён и больше не слышать её шелестящего голоса. — Этому я и буду вас учить, — безмятежно говорит Шиён. — Развивать чутьё и всегда быть готовыми — сделать то, что должно быть сделано. Для победы. Бора опускает взгляд. И видит, как у неё трясутся руки. А потом удивляется, когда слышит собственный голос: — Вы одобряете это? То, что сейчас происходит? Шиён негромко и коротко смеётся. — Ну… Я сама Слизеринка. Мой дядя уже много лет проводит с дементорами в Азкабане. А моя сестра — твоя сокурсница. Как думаешь, одобряю ли я это? Тем не менее. Разве есть гарантия, что никто с Пуффендуя и даже славного Гриффиндора не может присоединиться к нему? Шиён добродушно улыбается и смотрит на Бору мягким, чутким взглядом, но Боре — не легче. Ни капли. Она себя чувствует с каждой секундой в этом пустом и мрачном помещении хуже и хуже, и Шиён ей всё тяжелее и невыносимее видеть. Бора глотает остатки холодного чая и заставляет выдавить: — С-спасибо. М-можно я пойду? — Конечно. Я тебя провожу. Шиён отлипает от спинки кресла, чтобы встать, но Бора поспешно останавливает её. — Не нужно. Правда. Спасибо, про… Шиён. Я дойду. — Хорошо. — Шиён расслабляется и закидывает ногу на ногу. — Если встретишь кого, наплети что-нибудь про меня. И доброй ночи, Бора. Очень приятно было с тобой пообщаться. Бора подрагивающими губами изображает улыбку и слабой массой вываливается в коридор. До гостиной добирается как в бреду, без конца прокручивая в голове все, что ей сказала Шиён. И когда падает в кровать, ей тяжело дышать и хочется даже не заснуть, а просто отключиться, чтобы никаких снов и никаких отголосков реальности, — только полное забытье. Справа просыпается Минджи, сонным хрипловатым голосом спрашивая, где она была так долго и всё ли нормально. И отвечая ей «Да, всё нормально», Бора уверена, что впервые лжёт Минджи так нагло. Она засыпает с тяжёлым сердцем. И ей снятся змеи.***
Наутро Бора просыпается едва живая, а за завтраком ей прилетает записка. В девять у библиотеки. На слове «библиотека» Бору буквально передёргивает, и она страдальчески впечатывает лоб в свои сложенные на столе руки. Тарелка овсянки стоит печально не тронутая. Бору мутит даже от вида еды, а теперь и просто — мутит. Она чувствует себя слишком вялой, подавленной и угрюмой для залитого солнцем Большого зала, стены которого сотрясают то и дело гремящие взрывы смеха. Ещё бы знать, по какому поводу такое веселье. — Ты чего? — удивляется Минджи. Она тоже слишком солнечная и жизнерадостная для текущего состояния Боры. — Жалею обо всех решениях в своей жизни. — Да ладно тебе. Это просто баланс, понимаешь. — Какой баланс? — мычит Бора. — Такой. Ты захотела зелье, которое даёт максимальную удачу, поэтому сейчас у тебя никакой удачи. Баланс. Бора упирается подбородком в руку и обрушивает на Минджи свой тяжёлый взгляд. — Это ты меня утешаешь или что? — Ну да, — Минжди глядит на Бору честными-честными голубыми глазами. — Мне кажется, тебе должно стать легче. — Тебе кажется. Минджи легкомысленно пожимает плечами и возвращает всё своё внимание сэндвичам и соку. Боре хочется выть и плакать, вернуться в гостиную и завернуться в одеяло, не высовываясь и никуда не ходя. Снова в чертову библиотеку! В девять! Мало того — им ещё и в Запретную секцию! Ничего ещё не произошло, а Бора уже в панике от мыслей о том, чем это всё может обернуться, если их поймают. А если воспринять всерьёз слова Минджи о «никакой удаче», — в этом есть доля правды, определённо, — то их попросту обязаны поймать! Так ли Боре это всё надо? Чёрт. Ладно. Бора мысленно отвешивает себе отрезвляющую оплеуху. Всё нормально. Да и нет уже у неё пути назад — раз она ввязала в это Хандон. Какая-то жалкая частичка гордости Боры истошно протестует против того, чтобы так низко пасть в глазах Хандон. Не то чтобы Боре было сильно важно её мнение… Но всё это тогда получится совсем глупо, и Бора будет чувствовать себя последней идиоткой, и Хандон, конечно, всё для этого сделает и оставит на её репутации вечное клеймо позора. Ещё и Юхён тогда сто процентов зазнается. Вот этого уж точно допустить нельзя ни при каких обстоятельствах! День Бора проводит в тревожном разгребании домашки. Она вчера убила на домашку полдня, а её как будто бы сколько было, столько и осталось. Это ли не Тёмная магия? К вечеру Бора кое-как успевает дописать задание по защите от Тёмных искусств, каждую минуту проклиная Шиён за этот кошмар. И когда перед выходом остаётся мину пять, она сидит на краю кресла и пялится невидящим, плывущим от усталости взглядом на чёрно-желтую мешанину гостиной. Минджи сочувственно сидит рядом. И провожает её с тем же видом. Бора уже ненавидит даже своё решение банально ходить на Зелья. Минджи всё-таки что-то понимала, выбирая Нумерологию. Хандон поджидает Бору в назначенном месте с самым безмятежным видом, при виде которого Бора тотчас испытывает желание развернуться и уйти. Это просто возмутительно! Нельзя хотя бы изобразить минимальное волнение?! Ей что, совсем плевать? Хандон стоит, скрестив на груди руки, и смотрит на Бору так, словно собирается устроить ей экскурсию по своему королевскому дворцу. Её и так потряхивало, но теперь кажется, что это не только от страха — но и от негодования. — Какой план? — мрачно спрашивает Бора. Она не заглядывает Хандон в глаза, чтобы скрыть своё состояние настолько, насколько это возможно. Пусть думает, что Бора, конечно, волнуется, но те так, чтобы очень, и никакой паники не чувствует. Хандон лениво поднимает руку, и в её изящных пальцах мелькает ключ. — Откуда?.. — изумляется Бора. И на крохотную капельку — у неё отлегает от сердца. — От старосты. — Ты его украла? — Нет, что ты, — весело усмехается Хандон. — Попросила. Но если нас поймают, он скажет, что я его украла, а я скажу, что это ты меня заставила. И это будет единственная правда во всей этой истории. Бора только поджимает губы. Во всей этой истории действительно самое безумное и глупое — то, что это вообще её идея. Поэтому ей даже не обидно, что её могут сдать, чуть что пойдет не так. Чего ожидать от… Хандон. Но это не значит, что теперь стресс Боры сняло как мановением палочки. — Мадам Пинс там? — спрашивает Бора. — Ушла пятнадцать минут назад. Сегодня на пятнадцать минут раньше, а вчера что, на три часа? Давясь собственным ядовитым раздражением, Бора бурчит «Пошли», и они заходят в библиотеку. У неё сразу обрывается сердце, потому что одним этим шагом она осознанно нарушает школьные правила. Ну что уж, вчера была непроизвольная разминка, — мрачновато думает Бора. Библиотека погружена во мрак, едва разгоняемый призрачным светом, просачивающимся в высокие окна. Многочисленные стеллажи до самого потолка выглядят огромными чёрными громадами, а тишина столько хрупка, что один глухой стук каблуков о пол громом раскатывается по всему помещению. Бору передёргивает. Хандон как ни в чём не бывало бесшумно скользит мимо. Взгляд Боры цепляется за её белоснежные волосы, и она идёт следом. Запретная секция отделена от основной решёткой. И для Боры все годы до этого момента она была сакральным барьером, непреступной стеной, за которую даже помыслить нельзя — переступить. Когда раздаётся щелчок замка, эта выстроенная годами стена обрушивается с треском, от которого у Боры звенит в ушах. Хандон отступает, освобождая ей путь, но Бора пялится в открывшийся проход с суеверным ужасом и не может заставить себя ступить ни шагу. — Страшно? — хмыкает Хандон. И затем, демонстративно стоя к Боре лицом, делает шаг назад, оказываясь в пределах одной из самых запрещённых зон замка. Бора даже не знает, что может быть запрещённее Запретной секции. Только Запретный лес, наверное. Но это уже и безо всяких правил — самоубийство. Хандон стоит какое-то время и смотрит на Бору. Она не видит — как именно, но этот взгляд всё равно давит на неё, и Бора, сдавшись, суетливо тоже заходит туда. И ничего не происходит. Бора не знает, чего ожидала. Это же просто — ну правда — всего лишь такой же кусок библиотеки, как и всё остальное — те же высоченные громадные стеллажи, только отгороженные. И ничего в них нет такого страшного… Кроме книг. И вот стоит Боре прокрутить эту очевидную и банальную мысль, как ей становится по-настоящему не по себе. Она ведь даже не представляет, что может быть на этих отгороженных от всего замка полках. Не представляет, чего может стоит одно лишь прикосновение к некоторым из этих книг. Бора слышала всякое. Не всё из этого правда, но она уверена, что и не всё из этого — ложь. Вдруг пространство вокруг озаряет свет. Бора щурится. Хандон немного глушит свет Люмоса и поднимает руку, чтобы свет добрался как можно выше. Бора тоже достаёт палочку. Теперь она видит десятки корешков и её одолевает отчаяние. Как среди всего этого откопать то, что нужно им, и при этом желательно не пострадать? — И что, если мы не найдём его внизу? — шепчет Бора. — Наверху в основном всё самое опасное, — отвечает Хандон в полный голос. У Бора глаза округляются от ужаса, а та лишь снисходительно усмехается. — Поверь, здесь полно вещей поопасней кулинарных рецептов. — Откуда ты знаешь? — Я много всего знаю. Бора смеряет Хандон скептическим взглядом. Та вдруг подходит к ней почти вплотную, так, что Боре, чтобы посмотреть ей в глаза, нужно задрать голову. Бора чувствует исходящий от неё тончайший аромат, и она даже под Круциатусом не смогла бы определить, что это такое, но он кажется ей таким приятным, что она невольно вдыхает поглубже. А когда всё-таки поднимает на Хандон глаза, задерживает дыхание. Хандон смотрит на неё очень-очень пристально и очень-очень сумрачно. — Но у нас есть одна серьёзная проблема. В горле встаёт ком. — К-какая? — запнувшись, спрашивает Бора. Она неотрывно смотрит на лицо Хандон, похожее на бледную безупречную маску. Даже не моргает. И вся подбирается, когда та начинает говорить: — Здесь ни черта не отсортировано. Напряжение Боры сдувает сию же секунду. — Одному Мерлину — и мадам Пинс, разумеется, — известно, где здесь что, — продолжает Хандон буднично. — Давай разделимся. Пока не найдём то, что нужно, отсюда никто не выйдет. Боре нечего возразить. Второго похода сюда она не переживёт. Книги, которые она видит, наводят жути. Бора не понимает большей части названий — и потому пугается ещё больше. Ей страшно пропустить нужную книгу, хотя она понимает, что в той, что им нужна, как минимум должно фигурировать слово «зелья». Многие книги покрыты таким слоем пыли, что прочитать что-то на корешке просто невозможно. И такие Бора трусливо пропускает, потому что боится к ним как-либо прикасаться. Не все книги такие неподвижные и безмолвные, какими кажутся. Вспомнить хотя бы их учебник по уходу за магическими существами… Бора хочет сохранить и рассудок, и пальцы. Она медленно движется вдоль стеллажа, скрупулезно водя взглядом по названиям книг. Её разум потихоньку замыливается от этого монотонного занятия, и в какой-то момент Бора понимает, что делает это машинально, едва отдавая отчёт тому, что видит. С учётом того, сколько книг она уже так прошла, ей остаётся только верить, что в нужный момент её что-нибудь дёрнет. И дёргает. Да так, что она будто спотыкается о воздух или врезается в него, как в невидимую стену. Чуть ли не падает и создает такой грохот, что сердце сжимается от ужаса и неловкости, а затем пускается в такой галоп, что у Боры слегка темнеет в глазах. Она подносит палочку поближе и лихорадочно скачет взглядом с одного корешка на другой, отыскивая тот самый. И находит. И… Вспыхнувшая было радость, обваливается. Бора вчитывается в название и растерянно осознает, что это не то, что она ищет. Нет… То есть не то что — они ищут. Но… "Волшебные артефакты." Возможно, как раз именно то, что так изнурительно и безрезультатно искала — она. У Боры перехватывает дыхание. Она нервно оглядывается, словно кто-то мог подглядывать или «кому-то» было дело. И напряжённо застывает, вперившись в эту книгу. Бора должна её прочесть. Но… Она ведь не может просто взять и открыть её прямо сейчас. И тем более — не может украсть. Но если хотя бы пролистать… Очень быстро. Только открыть и просмотреть наискосок, примерно хотя бы понять — то или не то. А потом уже… Что потом? Вернуться? Да каким это образом?! В отчаянии прикусывает губу. И сдаётся. Её руки сами тянутся к полке, и она успевает ощутить кончиками пальцев шершавую пыльную поверхность. Как — Слышит: — Кто здесь?! А потом у Боры земля уходит из-под ног. Всё вдруг смазывается, и она как будто — летит. Не как будто, а взаправду — её куда-то уносит. Она чувствует в районе пояса непонятное давление. И весь свет вдруг гаснет. Темнота проглатывает её. Ноги вбиваются в пол, а сама Бора — тоже во что-то вбивается. — Тихо, — слышит она надрывный шёпотом. Бора застывает. Сжимается. Не дышит. И всё замирает. А до неё понемногу начинает доходить, что происходит. Бора стоит, вжатая спиной в стеллаж, и от мира, откуда доносятся тяжёлые шаги, позвякивание, поскрипывание, хрипящее дыхание и отдалённые проклятья, её укрывает она. Хандон прижимается к ней вплотную, свесив голову к её плечу. И Бора слышит её медленное-медленное осторожное дыхание возле своего уха. Ощущает щекой, как её волосы щекочут кожу мимолётными прикосновениями. Чувствует тот самый непонятный призрачный аромат. И снова невольно вдыхает поглубже, чтобы он заполнил лёгкие до краёв. Хандон держит руки на плечах Боры, не сжимает, они просто лежат, и их тяжесть внушает Боре каплю уверенности. — Кто здесь?! Покажись! Бора стискивает зубы. Грудь разрывает тошнотворный стук сердца. Да что такое?! Или раз вчера она его не встретила, то теперь это необходимо наверстать? Шаги замирают совсем близко. Бора предполагает, что у самой решётки Запретной секции. И это просто невероятно, отвратительно плохо. Потому что у него есть сюда доступ и если он сюда зайдёт, их уже ничто не спасёт. Здесь буквально негде спрятаться! Стоит ему поравняться с ними — и всё. Что-то протяжно скрипит. Рыжеватый свет прорезает темноту справа от них. Бора закрывает глаза и утыкается лбом Хандон в плечо. — Спокойно, он сейчас уйдёт, — на грани слышимости шепчет она. Одна её ладонь сползает с плеча Боры. И вдруг — откуда-то издали раздаётся скрежет, как если бы что-то тяжёлое проехалось по полу. Слышится резкий звон и скрип. И шаги, этот хромающий топот, снящийся некоторым в кошмарах, начинают торопливо удаляться. Когда дверь с грохотом закрывается, Бора судорожно выдыхает и впивается своими ненормально трясущимися руками Хандон в плечи. — Ч-что это было? — Я не учла существование мистера Филча, — говорит Хандон. Говорит спокойно, словно ничего совершенно не произошло, словно они не были только что на волосок от настоящего провала. Бора от этого только сильнее сжимает её плечи и всхлипывает. Горло сдавливает, и ей кажется, что вот-вот из глаз хлынут слезы, но они остаются сухими. — П-почему он у-ушёл? — А, это. — Хандон вдруг смещает руку с плеча Боре на спину и очень осторожно поглаживает. — Я зацепила стул. Постаралась поближе к выходу, чтобы он подумал, что нарушитель обвёл его и выбежал в коридор. — Я больше никогда не буду этим заниматься, — давит Бора сквозь зубы. Гораздо проще, гораздо спокойнее жить — ничего не нарушая. Просто скучно и тупо следовать правилам. Их же для чего-то придумали! Бора теперь понимает, что как минимум для того, чтобы она, например, не умерла от ужаса и нервов. — Да? — переспрашивает Хандон, и в её голосе слышится улыбка. Словно добрая. Бора почти порывается оторваться от её плеча и посмотреть, но понимает, что ничего нового на её лице не увидит. — Это только начало. Где же твой азарт? — Мне больше интересно, где были мои мозги, — почти хнычет Бора. Хандон ещё раз медленно проводит по её спине и отступает на полшага. На кончике её палочки вспыхивает огонёк, освещая её обыкновенно самодовольное лицо. — Если я скажу, что нашла то, что нам нужно, ты перестанешь ныть? — Я перестану ныть, когда свалю отсюда. Хандон хмыкает и неожиданно — цепляет её руку и тянет за собой. Её ладонь оказывается горячей в сравнении с ледяными и влажными ладошками Боры, и от неё по всему телу Боры распространяется волна тепла, которой удаётся притупить её внутреннюю дрожь. Бора перехватывает руку Хандон покрепче и снова шмыгает носом. Когда она вернётся в гостиную, она обязательно хорошенько проплачется. Хандон останавливается и тычет пальцем в книгу с названием «Сильнодействующие зелья». Да, это точно именно то, что им нужно. Бора нетерпеливо вздыхает и бесцеремонно тянется к ней. Её мантия тут же покрывается пылью, а книга оказывается такой тяжелой, что едва не выпадает из ослабевших рук Боры. — Всё, пойдем отсюда, — говорит она, уже почти срываясь с места. Но врастает в пол, когда видит не пойми откуда взявшиеся у Хандон свиток пергамента и перо. Бора недоуменно пялится сначала на эти вещи, а потом на саму Хандон, которая многозначительно приподнимает брови. — Оу. Её губы растягиваются в самой снисходительной улыбке, которую Бора когда-либо видела в принципе. — Что?! — не выдерживает она. — Ты думала, что мы украдём рецепт? Бора непонимающе хмурится. — А что мы сделаем?! Хандон вздыхает и коротко отсмеивается. — Если бы ты подумала немного усерднее, то, несомненно, вспомнила бы о том, что у мадам Пинс ментальная связь с каждой книгой в этой библиотеке. И вынести отсюда что-нибудь равносильно самоубийству. — Она протягивает Боре пергамент с пером. — Поэтому придётся поработать руками. Бору одновременно сдавливает бессильная злость и плаксивое отчаяние. Она чувствует себя последней идиоткой, но у неё нет сил даже смутиться своей недогадливости. С другой стороны, выходит, что она правильно поступила, не тронув ту книгу. Но как ей тогда её прочесть? Бора не хочет вопросов от Хандон. Но… У неё же нет никакой возможности справиться одной. Бора молча раскрывает книгу и принимается листать, то и дело встревая на слипшихся страницах. — Вот он. Наконец-то, — бормочет она, положив книгу на нижнюю полку и развернув пергамент. Хандон встаёт у неё за спиной, заглядываю в рецепт через плечо. — Хм, водоросли. В Чёрном озере можно собрать, я полагаю? — Ага, — мрачно фыркает Бора. — Только это делается раз в месяц. В полнолуние. Она выругивается сквозь зубы, когда её дрожащая рука оставляет на пергаменте кляксу. — Тёртый рог двурога и шкура бумсланга, — зачитывает Хандон. — Редко. И дорого. Бора скашивает на неё иронический взгляд. — Не потянешь? Бора зачем-то оборачивается. Метнув взгляд на пергамент, исцарапанный корявыми, еле читаемыми строчками, Хандон возвращает его на Бору — и в её лице вдруг происходит какая-то перемена. Она всё ещё выглядит так, будто самим своим существованием делает вселенной огромное одолжение, по-прежнему надменно и насмешливо, но теперь — Боре, может быть, кажется, — черты её лица какие-то мягкие. И даже добрые. И глаза — будто чуткие. — А ты? Голос — бархатистый и вкрадчивый. Бора не понимает вопроса. И не знает, что должна ответить. Что она? Она чертовски устала и хочет спать, плакать и никогда больше в подобное не ввязываться. Бора смотрит на Хандон и почему-то думает, что та всё это понимает. И ничего говорить — не нужно. Ещё думает, что вот прямо сейчас Хандон как никогда земная, близкая; хотелось бы, чтобы была — понятная. Этого нет. Но Боре достаточно и того, что её лицо впервые похоже на лицо, а не маску. И когда она осознает это, по ней с оглушительной силой ударяет то — Какая Хандон на самом деле красивая. Щёки нагреваются. Бора прямо чувствует, как к ним приливает жар и они покрываются предательскими красными пятнами, и поспешно отворачивается, перехватывает перо и пытается что-то написать, но руки никак не могут перестать дрожать и у неё ничего не выходит. Она слышит за спиной вздох. — Давай перо. Я доделаю. — Но… — Что? Боре неловко — вот что. Но она понимает, что мало того, что пишет жутко медленно, так ещё и делает кучу клякс и с трудом выводит слова минимально читаемыми. Она отдает Хандон перо и отходит, поднимая палочку, чтобы посветить. Хандон принимается быстро заполнять пергамент ровными, аккуратными строчками. Бора засматривается на то, какими отточенными движениями она банально орудует пером, потом — на то, как красиво струятся по её плечам и спине идеально прямые платиновые волосы, и совсем теряется, взглянув на её профиль. Боре с трудом верится, что кто-то может быть так хорош… Во всём? — Зачем ты меня взяла? — спрашивает она. — М-м? — Ты всё сама сделала. Я только под ногами путалась. — Ну что ты, — говорит она, продолжая скользить взглядом рецепту в книге. — Тут так темно и страшно. Мне было бы слишком грустно и одиноко тут одной. Бора не удерживается и закатывает глаза. — Очень смешно. — Я серьёзно. — Да-да. Так и скажи, что тебе хотелось посмотреть, как я стрясусь от страха. — Ну это… — Хандон смотрит на неё краем глаза. — Вынуждена признать — достойное зрелище. Больше скажу — просто очаровательное. Она усмехается. А Бора… Бора чувствует себя парализованной. — Я просто хотела сделать это с тобой. Вот и всё. Никакого злого умысла. А после этих слов — в которые Бора с трудом способна поверить — её сжимает, переминает и расплющивает адское смущение. Такое резкое, острое и неожиданное, что Боре начинает казаться, будто она даже дышит неправильно, не говоря уже о том, как выглядит её лицо. Она перекатывает в ладони палочку, рукоятка которой скользит по влажной коже, и облизывает сухие губы. И что Бора должна на это ответить?! Что это значит? — Краснеешь ты тоже очаровательно, — говорит Хандон ничего не выражающим голосом, даже не взглянув в её сторону. Боре кажется, из её ушей вот-вот повалит пар. — Я закончила, кстати. Если тебя это интересует в данный момент. Боре хочется исчезнуть, когда Хандон выпрямляется, захлопывает книгу и опускает на неё свой невыносимо самодовольный взгляд. Но исчезнуть — Бора не может. Поэтому она просто — гасит свет, погружая их кромешную темноту. Лицо продолжает невероятно гореть. Хандон смеётся. — Что ты делаешь? — Ну ты же закончила. Прячу следы нашего присутствия. — Ах. Это вот так называется? Следы нашего присутствия, значит. — Да. Именно. — Тебе стоит поработать над скрытностью. Я даже в темноте всё вижу. — Что ты видишь? — Всё, что нужно. Все следы. Присутствия, как ты выражаешься. — Правда, что ли? — Конечно. Некоторые вещи видно даже в полном мраке. — И что же это например? — Моя красота. Бора фыркает, хватает Хандон за предплечье, разворачивает и подталкивает к выходу. Вот это уже больше похоже на привычную заносчивую, самовлюбленную, высокомерную и невыносимую Хандон, с которой Бора прекрасно знает, что делать. Игнорировать. Жаль, что многое другое игнорировать с такой же легкостью она не может, и по пути в гостиную Бора думает об одной из таких вещей. О кулоне, прячущемся под её мантией. И о книге, в которой, возможно, есть ответы на все её вопросы. Осталось понять, стоят ли эти ответы таких жертв.
