И осветит им путь Хатхор

      Великая мать Нут этой ночью вновь родила на дивный свет светящиеся, словно тысячи алмазов, звезды. Диск полной Луны взошел так высоко в небо, что мог радостно освещать путь странникам, ищущим в зыбучих песках бескрайних египетских пустынь подлинные истинны, дающие в тяжкий момент дельные советы, да вымаливли милости Сета, видя в нем своего единственного Спасителя.       Эве нравился тот час, когда солнце медленно, потому и красочно садилось за видимый ей горизонт, оставляя тонкую полосу алых лучей солнца, утопающего в глубине триумфальной тьмы. Нравилось лицезреть то, как мрак заполняется россыпью звезд, демонстрируя им, простым смертным все несметное богатство сотни Богов, справедливо делимое между ними.       Шезму всегда смешили те, кто и вправду считал ночь – временем черномагов, крадущихся в подворотнях с горящими глазами в неумолимом желание заработать золото. Как люди замечали в этих невинных глазах юного неокрепшего писаря жестокость, якобы появившуюся еще в утробе несчастной матери, – девушке доселе это было неизвестно, однако Верховный эпистат видел в ней что-то. Возможно то была вовсе не жестокость, а испуг, желание лучшей жизни, достижимой вполне безобидным способом – своеобразной помощью людям.       Эву злил эпистат Амен, что словно каждое мгновение ее жизни бдил за ней, не давал шанса скрыться, спрятаться от его взгляда, проникающего под кожу сотней окровавленных игл.       Счел за простую жрицу любви; встретил на пути, когда возвращалась с кувшином вина из голубого лотоса в сумке; забирала накидку у той Неферут, названой Феоноей – Амен же ее отобрал, назначив наказание в виде перемывания склянок...       Ворох случайностей не оставлял Эвтиде милой мысли на припеваючее будущее, маячащее на пороге ее уютной хижины то показывая свою красу, то исчезая, оставляя зябкую пустоту, на фоне которой мельтешили люди. Эва боялась Амена, прикладывала непомерные усилия к одолеванию частых прогулок по ночам, хоть и ее вины в этом не было. Всего-то воля судьбы.              Знаменитая многим судьба была неблагосклона. Пусть так будет и дальше, иначе по случайности не примет её милости, оттолкнет, а она ещё ещё сильнее обозлится. А может Эвтиду просто-напросто прокляли боги.       На сей раз в ночной прогулке судьбу обвинить было нельзя, слишком постыдно после будет стоять на суду у Осириса, и глядеть на весы, кои указывают на тяжесть ее сердца в сравнении с пером. Этой ночью Эвтида, снедаемая неискоренимым из ее натуры любопытством, точно змея выскользнула из мягкой постели, ведомая Дией прочь из остервеневшей напрочь хижины. Там, в той хижине, шезму в яростных метаниях провела несколько дней, борясь с прошлым, которое наступало ей на пяты, оставляя жгучие, но к сожалению никому невидимые язвы. Будь они настоящими на помощь с радостью бы пришел Исман, а будь они крайне трудноизлечимыми – сердолюбивый Ливий Пеллийский, вызывающий у Эвы улыбку.       Эва, пожалуй, могла бы сдать заклятую подругу Реммао, уничтожая беспринципную соперницу, при этом избегая зарождающуюся проблему, представленную ее нескрываемой любознательностью.       Внезапная мысль о Реммао вызвала улыбку – его лицо вытягивалось от удивления всякий раз стоит его ученице заговорить с эпистатом, и именно оно придавало ситуации комические ноты, убавляя страх Эвы.       Серая накидка Дии, скрывающая мягкую синию ткань юбки, мелькнула впереди, исчезая за поворотом. Эвтида улыбнулась, предвкушая раскрытие тайны кудрявой девчонки, а подлость, что была до того момента сокрыта глубоко в ее разуме, начала брать вверх над другими чувствами и мыслями. Шезму сдаст ее. Сегодня или завтра. Поступит, как настоящий черномаг, должный избавиться от соперника. К тому же она поступит правильно – Дия пила настойку ибоги, что было неким нарушением правил и позорно скрывала это от наставника.              —Эвти-и-ида...       Она рвано остановилась, ощущая как сердце замирает на долгое мгновение, будто угрожая остановится, а затем начинает биться еще сильнее, возжелав наверстать упущенное. Мысли в голове сбиваются в рой пчел, жужжа, вводя в недоумение, давая возможность страху провести по телу дрож и залить ноги свинцом.       Одно радовало – не Амен. Будь он – непременно бы рассерженный приблизился к ней, выкидывал пугающие слова из своего рта прямо ей в лицо. Тот же, говорил тихо, не спеша приближаться и атаковать, в голосе сквозила насмешка. Незнакомца забавляла эта встреча, кажется, даже голос был наигранно серьезным. Обернется – увидет лицо. Не охотники и не доносчики. Они бы ждать не стали.              Обернулась. Поступок выглядел отчаяно и глупо, ничуть не поддавался разумному мышлению, но побег был бы еще несносней, безобразней. Боятся ей нечего – придумает причину, тот как наивный дурак поверит, уйдя восвояси. Эвтида поступит также, – Дия уже скрылась, искать ее по поселению, заглядывая в окна хижин будет несуразно.       Увидев смуглое лицо Ливия, промолвила:       —Ливий Пеллийский из столицы Македонии, — удивительно, однако голос не дрогнул, не выдал испуг, показался лекарю во всей своей ласковой красе, — не ожидала увидеть в столь позднее время. Неужто наконец нашли лекарство от хвори, раз в кои-то веке покинули свое жилище за последние несколько дней?       Эва над ним издевалась, дабы юноша, стоящий пред ней с открытой на встречу каждому улыбкой, смутился, был выбит из колеи, не заметил бегающие по его лицу глаза писаря, коего он временами просил записывать некоторые подробности исследования болезни.       —Милая госпожа, ты вновь неправа, что не удивительно, — снова ухмылка, хитрый блеск янтаря в глазах, что тут же превращают лукавого лекаря в ластящегося кота, — в моих планах, как ты, неумелый писарь подметила, было в течении долгого времени не выходить из моей малой хижины в поисках лекарства. Ты, Эва поспособствовала этому чудесному высвобождение из давящих на меня стен – беспечно прошмыгнула прямо у моего окна, оставляя тонкую тень на столе, что тут же как мираж испарилась. Знаешь, я ведь желаю помочь эпистату в поимке нарушителей закона, и ты как раз на них походишь. Настоящая преступница.       Ливий, как бы удручено цокнул языком, наигранно хмуря брови и отводя взгляд в сторону.       —Лелеишь надежды на милость Верховного эпистата? Чтож, не думаю что он оценит твои старания по достоинству. Ты явно у него на плохом счету, да настолько, что помощь в поимке мелкого преступника никак не искупит твоих грехов пред ним.       —Милая госпожа, ты у него тоже в не милости. Думаю он обрадуется когда я за руку приведу тебя к нему и с удовольствием накажет тебя за злодеяния.       Эвы тихо рассмеялась.       —Когда простые ночные прогулки стали считаться злодеяниями?       —Ты разве не знаешь о запрете на прогулки в позднее время? — Ливий важно поднял палец к ночному небу, — Ночью змей Апоп вершит все свои злые дела. Да и не верю я в то, что ты решила выйти на прогулку. Слишком уж ты чудная для этого. Куда путь держала?       Эва начинала злиться, сжимая ткань накидки. Ей не нравилось, что Ливий допрашивал ее. Какое ему дело было до чужих целей?       —К суженому путь держала, а ты, житель Пеллы, помешал мне встретиться с любимым.       На сей раз рассмеялся Ливий. Громко, точно он маленький ребенок, чей ум еще не окреп и не понимал того, что его могут поймать за хулиганством. Эва резко бросилась к нему, желая прикрыть его рот вспотевшей ладонью, только бы он не привлек внимание поселенцев, спящих в своих домах. Когда между ними оставалось невиликое расстояние шезму остановилась, лишь зло прошептав:       —Тише! Хочешь, чтоб нас обоих за ухо отвели к эпистату, чтобы считали, что мы занимаемся чем-то греховным? Да, и что ты смеешься, как умалишенный?       Ливию нравилось, как Эвтида сердито хмурит брови. Глаза ее горят ярким пламенем, лижущим края век, казалось огонь прямо сейчас мог вырваться, больно обжечь его кожу, оставляя уродливые ноющие волдыри. Пухлые губы той девы, что стояла перед ним озлобленная, пышущая недовольством, превратились в одну тонкую линию. Она гнулась то в ухмылке, то в перевёрнутой улыбке.       —Эвтида, не считай меня глупцом. Да ни один мужчина не сможет вытерпеть тебя. Милая госпожа излишне упрямая, гордая, неукратимая прямо как огонь, уничтожающий все до чего может дотронуться. Твои же грубые насмешливый ответы введут любого мужчину в недоумение, да такое сильное что он вон прогонит тебя из своего дома.       Ливий хитро улыбался, щурив глаза, а его милая госпожа, его неумелый писарь уже подготавливала ответ.       —Может с тем кого люблю, – слова давались трудно, почему-то режа язык, будто «люблю» было чем-то несуществующим, — я нежна, обходительна, смирена. Лелею возлюбленного, уважаю, пытаюсь не обидеть дурным словом.       От чего-то грудь стала истерично вздыматься, точно Эва делилась чем-то сокровенным, реальным, ставшим специально для тщеславного лекаря истиной.       —Была неумелым писарем, а теперь стала неумелой врушкой. Если и будешь ты с мужчиной, то тогда уж под стать себе. Как я заметил таковых тут мало, а то и вовсе нет.       Эва чувствовала, как сердце больно врезается в ребра. К щекам неспешно приливал алый жар, сравнимый лишь с Нилом, окрашиваемым в красный цвет водорослями. Она сама не ведала от чего на нее накатывает смущение. Может оттого, что расстояние каким-то необыкновенным образом с каждым брошенным словом сокращалось до совсем крошечного.       —Так кто же по-твоему под стать мне?       Голос не посмел выдать ее волнения, тот комок, что разрастался плесенью в горле. То было не скопление страха, кое вызывал в ней Амен. То было нечто иное, непохожее, неизведанное, то чего шезму лишилась в детстве, проносящимся по всему телу, наполняя его мягким теплом.       Ливий же, вопрошал к ней, словно бы этим давая ответ:       —Почему сердце так бурно трепещет, бьется часто и бойко, что слышу его и я? От вида моего? Или то лишь страх перед наказанием Верховного эпистата? И раз второе не дает тебе покоя, то поспеши к заждавшемуся тебя суженому. Бдь же поздно для встречи – беги домой в теплоту постели.       Эва сглотнула тягучую слюну. Она мешала собрать мысли в единый, правильный поток слов. Девушка не желала ошибиться ни в одном из них, ведь это значило бы крах, ее падение перед самой собой, никак ни перед лекарем.       Перед ее глазами Ливий, а в мыслях – лукавый лекарь.       Перед его глазами – сухая земля с проседью зелени, в мыслях лишь милая госпожа, неумелый писарь, неудавшаяся врушка, фальшивая преступница – кем только пред ним она не представала, и ни один из ее, даже самых непонятных Ливию образов не оттолкнул.       —Уже решил, что отвечу, раз склонил голову на бок, точно побитый злыми людьми лев? Разве можно знать ответ милой госпожи, когда ее губы даже не посмели приоткрыться? Не думала я, что могу быть открытым свитком для каждого, кто только посмеет взглянуть на меня. Досадил ты мне, лукавый лекарь.       Ливий точно по щелчку пальцев человека, наблюдавшего за ними из окна хижины, ухмыльнулся. Хитро, с предвкушением заветных слов, по-особенному, как не умеет никто. Глаза выражали мучительное томление, в то же время показывая шезму блеск, ставший долгожданной наградой.       —Прости, милая госпожа. И подумать не мог, что мое предположение оскорбил тебя. Так каков ответ, неумелый писарь?       —От вида твоего лукавый лекарь, прячущий за своей прекрасной личичиной нечестивца.       —Я так и знал. Лукавому лекарю из Пеллы в пору неумелый писарь из Гермополя.       Правый уголок губ приподнялся в сладостной для Эвтиды улыбке, в глазах заиграла вездесущая теплота, возможно влюбленность, а то и вовсе любовь. Шезму нравилась улыбка лишенная хитрости, но, конечно же, не больше ухмылки. Губы самой тянулись в такой же цветущей улыбке.       —Позволишь?       —Очень глупо спрашивать разрешение на поцелуй, но –позволю.       —Не могу же я вот так просто врываться в твое пространство. Все же, я уважающий себя господин и лекарь.       Все эти чопорные слова произносились не в серьез, лишь просто для смеха и улыбок по-иному было бы неинтересно, слишком скучно. К тому, же не смогли бы не пустить бессмысленные слова, когда носы были готовы столкнуться, коснуться.       Эва чувствовала, как руки лекаря понемногу совсем потихоньку теряются в ее волосах, перебирая их, ощущая шелковистость, не желая терять возможности как можно дольше растянуть тот момент, когда губы только готовились соединиться в мягком поцелуе.       —Дивная ты, Эва. Намеревался сдать грозному Верховному эпистату Амену, в итоге стою пред тобою, желаю коснуться, но страшусь потерять ту тебя, что совершает самые безобразные выходки, не желаю, чтоб становилась простой, как те, другие, что разгуливают по поселению. Странно что страшусь, хотя точно знаю – не станешь.       И в следующее мгновение путь им правидно осветила Хатхор, – путь туда, где в могучих густых кронах деревьев, что станут им благородными защитниками, разрешено сокрыться от чужих ненавистных взглядов; где зеленая трава игриво щекочет стопы, а цветы оставляют пахучую пыльцу на смуглой коже; в ясном голубом небе птицы будут свободно распевать песнь о двух возлюбленных, отыскавших в зарослях джунглей свое спасение.       Ее не спас Сет.       Его не спас Асклепей.       По пути, проведенному и освещенному самой Хатхор губы трепетно, невесомо сошлись в поцелуе. Мягкие парня, не потрескавшиеся, ничуть не грубые – даже представить подобное было бы оскорблением в сторону Ливия, чувствовали неспешные, неловкие попытки Эвтиды ответить, но и те, совершенные губами, напоминающими своей бархатностью лепестки цветов, были чудесны, неоспоримо незабываемы.       Шезму пыталась привыкнуть, сосредоточиться на ощущениях, сметая любое смятение. Ливий, как и предполагалось был опытен, но не давил на нее, не пытался спешить, несмотря на то, что дыхание предательски скоро сбивалось. В районе груди что-то находило успокоение, переставало горевать, готовилось к праздному пиру. Сердце и душа под руку стремились навстречу лекарю, спеша открыться, показать все свои замысловатые узоры и кровоточащие раны. Однако было рано. Кто знает, может Ливий обойдется с ней также, как и с Феоноей. Сердце беспощадно растопчет, душу как ненужный папирус выкинет. Все же, с той Неферут он четко очертил границы дозволенного, с Эвой лекарь был иной. Потому она была готова довериться. Было то опрометчиво, или же нет, в данную секунду она предположить не была готова.       Воздух выбивался из легких, ноздри резко пытались втянуть как можно больше воздуха дабы не разрывать связи, возникшей между ними в тот миг, не обрывать ту тонкую красную нить, что соединяла их пальцы, сплетенные в единое целое – целое, кое разделить было не дозволено, и не имело никакой необходимости.       Первой дерзость проявить решилась Эвтида, чувствуя нестерпимую боль:       —Думаешь, наш обожаемый эпистат обрадуется, увидя нас, своих заклятых врагов на улице ночью? Пуще прежнего возненавидит, к тому же и накажет.       —Пускай наказывает, мы его в ответ проучим, — Ливий не скрывал ехидства, своего явного пренебрежения по отношению к Амену, — наведем порчу. Пускай знает как возлюбленных разлучать.       —Сам лекарь, а сам грозишься порчей, да не на абы кого, а на самого Верховного эпистата, правую руку фараона! Еще и меня дурной называешь.       —Я лечу одних только милых людей, никак не грозных, что могут убить меня одним своим мизинцем, — Ливий поморщился, указал на хижину, что была не в далеке от них, — пойдем милая госпожа, а то и вправду беды не избежать.       Шезму глянула на свою, ничем не отличающуюся хижину от другого десятка таких же, неприметную, даже блеклую, раздумывая о Дие, что не вернется в нее до самого рассвета. Не расцепляя рук, сплетая тонкие пальцы еще плотнее в замок, девушка сделала аккуратный, почти что осторожный шаг в сторону уже родных стен, ведя за собой лекаря, что послушно следовал за ней, ловя взглядом блеск волос на свету призрачной Луны, ставшей их молчаливым путеводителем, тем кто в тишине играет на лире, и ту моннотоную мелодию с едва заметным жужжанием слышали лишь двое – двое, кои были достойны того. Под подошвой обуви тихо хрустели камни и песок, добавляя особое звучание в мелодию, игравшую в их головах. Таких звучаний более не будет нигде. Рука Ливия была теплой, чуть ли не горячей, распаляла свое бережное тепло по всему телу Эвы от ладони и до макушки, от макушки и до ступней. Рука же девы приносила лекарю вечернюю прохладу, охлождающую буйную, вечно спешащую совершить нечто невероятное, и нескончаемо горящую натуру, даровала умиротворение, что было больше негде найти кроме этих дорогих сердцу рук.       Когда до покосившегося строения, созданного в видимой окружающим спешке оставалось пару коротких шагов, Эва замедлилась, Ливию показалось, что она остановится, поразмыслив отвергнет, не взглянет на него своими широко распахнутыми глазами, в которых пылало пламя, понемногу потухающее, соприкаснувшиеся со спокойной гладью воды. Однако стоило неумелому, милому его душе писарю обернуться, позволяя лекарю взглянуть на точеный профиль юной девушки ясно демонстрирующий пухлые губы и те самые глаза, о коих он думал прямо сейчас, и кои стояли перед его глазами всякий раз стоило его голове коснуться подушки. Непослушная, прямо как ее хозяйка прядь волос выбилась, упав на лицо, придавая чудесному лику еще больше очарования, а также совсем немного притягивающей таинственности. Невзрачная накидка упала с плеч, оголяя не только их, но и лопатки, выглядывающие из-под спального одеяния. Ливий сотни раз видел Эвтиду, крутящейся под его носом, бродящей по поселению, разговаривающей с Исманом, за все то продолжительное время он ни разу не замечал той тонкости ее фигуры, что предстала пред ним в шаге от деревянной двери, посреди улицы, куда мог заявился любой из жителей. Красоту, открывшуюся перед ним видел он один, более никто, от того становилась она прелестней в свете ночи.       —Чудная ведьма, ты.       —Видишь как хорошо, порчу на эпистата легче будет навести.       Ливий вновь смеялся.       Громогласно, не боясь никого, не переживая ни о чем, зная лишь то, что в данный момент его счастью нет предела. Беззаботно, будто в Египте не свирепствовала неизведанная хворь, от которой может погибнуть и он. А шезму, не хотела его останавливать, не хотела боязливо прятаться, пыталась запомнить то мгновение, чтобы если когда-нибудь они разделятся, окажутся по разные стороны она могла воссоздавать в памяти свое счастье и лицо своего лукавого лекаря, то волшебство.       Вдвоем, не ослабевая прочность замка они преодолели то смешное расстояние, и вошли туда, где любые невзгоды прерывают свое существование, исчезают по одному взмаху руки, рассыпаются и больше не возвращаются.       Той ночью на них падал благосклонный свет Луны, окруженной тысячью мелких звезд, радующихся воссоединению возлюбленных; Хатхор, сделавшая свое дело, спокойно наблюдала за ними, а ее улыбка не намеревалась погасать; дом наполнился запахом душистой малины, пряного шафрана, сладковатого лимона и мягкой корицы; два совершенно разных мира слились в единый, правильный, настоящий, мир, который никто не посмеет разрушить; две схожие своей дерзостью, чудаковатостью, смелостью и гордостью Ка всретились.       Только крадущийся на цыпочках рассвет посмел их невольно разлучить...