В лесной глуши себя ищи

Ветер плавно бежит по фиолетовым кистям волчьего боба, несёт с собой запах нагретой солнцем травы, ласкает тонкие лепестки луговой герани, полыхающие синим в дневном свете, легонько ударяет высокие зелёные колосья, забирается под кожу и вместе с дыханием возлюбленного проникает прямо в сердце Сириуса холодным вихрем, а после покидает человеческое тело через пальцы ног и ныряет в прозрачную горную реку – лишь слышен счастливый смех. Сириус отрывается от зацелованных губ и подставляет лицо солнцу. – Как думаешь, сколько мы ещё можем так валяться, пока Сохатый и Хвост не решат, что это слишком долго? – спрашивает Ремус, смотря своими магическими глазами так, что тугой узел завязывается в районе пупка. – Надеюсь, всё лето и немного больше, – лениво говорит Сириус и склоняется к загоревшей щеке, оставляя влажный отпечаток своих губ. – Пока земля пышет жаром, – отвечает Ремус и открывает рот для поцелуя. Речка тоненькая, но бурная, спотыкается на камнях и запутывается в зарослях болотницы, расчёсывая зеленые пряди. Она бурлит, с шумом преодолевает препятствия, петляет дальше, утончается и острым углом исчезает в глубине леса, поблескивая тонкой змейкой на солнце. Сквозь нещадящее пекло её переливы окутывают прохладой и убаюкивают. Их тела всё ещё влажные после купания, капельки воды сохнут на ногах и стекают по плечам. Или их стирают руки, жадно касающиеся тела напротив. Сириус смеётся и наблюдает, как морщится лицо Ремуса, когда он запрокидывает голову и мокрые волосы падают на лицо возлюбленного. Ремус хватает тёмные кудри в кулак и тянет на себя, заставляя Сириуса больно выгнуть шею, и кусает под подбородком. Блэк лишь улыбается, только хвостом не машет, когда его голова вновь оказывается в его власти. От зубов останется след. "Совсем как настоящий волчонок", – хочет произнести Сириус, но молчит, лишь прижимает расслабленное тело ближе. Ремусу не нравятся все эти четвероногие сравнения на букву "В". И Сириус сохраняет это при себе, заботясь о душевном спокойствии того, кто рядом. Запах измождëнной на солнце зелени и нагретых ароматных цветов забивается в ноздри, формируя воспоминание, к которому приятно будет возвращаться холодными осенними вечерами. Цветы склоняют свои красивые головы по направлению ветра, забрызгивая всё вокруг пряным ароматом летнего вина. Сириус с удовольствием пьёт то, что так благосклонно даёт ему жизнь. Это беззаботное лето сулит ему много хорошего. Ремус растягивается на мягком травяном ковре, раскидывая руки и ноги в позе звезды. Его светлая кожа блестит туманностью, и Сириус прикасается к длинной шее, пробуя на вкус. Пчелы жужжат над их головами, залезают поглубже в колокольчики в поисках нектара. Птицы щебечут в верхушках деревьев, прячась в тени, поют песни радости лету и теплу. Беззаботность на вкус так же хороша, как чувства Лунатика, его податливость и ранимость. Он открыто смотрит в глаза, улыбаясь, отчего морщинки лучиками собираются в уголках глаз. Сириус даже под угрозой смерти не сможет сказать, что ему нравится больше: влюблённый Ремус в его объятьях, переливы девственной природы вокруг или возможность почувствовать себя в безопасности хотя бы на несколько часов. Война тяжёлым куполом накрывает их жизни, но здесь, среди зелёных стеблей луговых трав, в шуме лесной речки, Сириус забывает о доблестном долге, висящем грузом на его шее. Здесь шёпот слов смешивается с шёпотом тонких лепестков на ветру и жужжанием пчёл. Живот Лунатика впалый и покрывается мурашками, когда Сириус ведёт пальцами по нему. Ремус тихо смеётся, подставляя бока под нежные лепестки сорванных лютиков. Они лежат так, пока не прысыщаются от палящего солнца и щекотки трав. Сириус, единственный нетерпеливый из них двоих, подрывается на ноги и спешит к холодной воде, маня обнажённым телом своего спутника. Горная река никогда не прогревается достаточно, она ледяным потоком окутывает стопы и несётся вдаль по своим делам. Ноги начинает покалывать после пары минут, но Сириус лишь блаженно улыбается, прокладывая себе путь по скользким камням. Ремус присоединяется, шагая по берегу к небольшой заводи, где можно с весёлыми криками окунуться и забрызгать друг друга. Они блаженно погружаются в шумный водяной поток по грудь, но быстро выпрыгивают с громкими криками из холодной воды на берег – купание окончено. Трава по берегу острая и жалящая, Сириус открыто высказывает своё недовольство, но до физической расправы не доходит – большая вероятность пострадать самому от жалящих листьев. Они возвращаются туда, откуда ушли – на мягкий плед в полосочку, к собранной по дороге чернике в вазочке, к пышущей жаром земле. Сириус давит несколько ягод в своих руках, тонкая кожица лопается под натиском сочной мякоти, содержимое вырывается наружу ярким фиолетовым соком, окрашивая подушечки пальцев. Сириус проводит по светлым шрамам на руках Лунатика, оставляя яркий след своих пальцев. – Да, конечно, ведь до этого они были такими незаметными, – хмуро произносит Ремус, но руку Сириуса не сбрасывает. Ремус срывает ромашки вокруг и как-то странно сгибает их стебли переплетая в замысловатый узор, но Сириус не пытается разгадать тайну, которую вершат длинные пальцы возлюбленного. Сириус занят своим таинством. Он лопает ещё несколько ягод и рисует мякотью на своих предплечьях такие же яркие полосы, несуществующие шрамы, как на руках Ремуса. Лунатик только хмыкает на это: – Сотри этот ужас. Сириус лишь морщит смешно нос, за что получает невесомый поцелуй. Он кладёт руки Лунатика себе на колени вверх ладонями и проделывает тоже самое со своими, чтобы рисунки стали продолжением друг друга либо хорошей копией. И хоть внешне Ремус остаётся абсолютно спокойным, Сириус знает, как ценна для него возможность быть собой со всеми своими изъянами. – Но всё-таки лучше бы мы её съели, – бормочет Ремус, смущённо опуская глаза к переплетённых рукам. – Ты всё ещё можешь съесть меня, – удовлетворённо отвечает Сириус, возвращая своему лицу выражение типичного аристократичного зазнайства. Ремус лишь фыркает и возвращается к своим ромашками, которые под его руками уже сформировали плотный полукруг. Сириус прижимается к тёплой спине, кладёт руки на мягкий живот, закрывает глаза и погружается в окружающий мир. Дыхание Ремуса спокойное и знакомое, смешивается с жужжанием крыльев стрекоз и тихим перезвоном несозревших серёжек на ветках деревьев. – Ну вот, готово, – говорит Ремус и поворачивает голову. – Пусти, мне нужно повернуться. – Зачем, любовь моя? – тихо откликается Сириус, не открывая глаз и не меняя позы. – Мне очень удобно. Можешь положить голову мне на плечо и делай, что хочешь. И даже с закрытыми глазами Сириус знает, что Ремус улыбается, делая так, как предложено. Тяжелая голова ложится на плечо, а кудри щекочут щёки и шею. – Посвящаю тебя в рыцарский орден… – говорит Ремус, надевая венок из ромашек на голову Сириуса. – В орден Мародёров. Клянись служить верно и преданно. – Я предпочту быть рыцарем твоего сердца, – подхватывает улыбку возлюбленного Сириус. – Клянусь в верности и преданности тебе, себе и друзьям. Ремус заливисто смеётся, а потом сжимает руки на чужих плечах, притягивая Сириуса ближе в поцелуе. Ветер, сделав круг и облетев лесные просторы, вырывается из бурлящей реки, летит по красным маковым головкам, залезает в незаметные мышиные норки, рвёт себя в иголках плотных зарослей малины, путается сначала в тёмных волосах, затем в медовых кудрях и скрывается среди высоких стволов деревьев, шурша листвой. Сириус лишь сильнее сжимает руками костлявые мальчишеские бёдра, желая запомнить этот момент надолго. Это лето беззаботно и прекрасно, но Сириусу ещё предстоит узнать, что даже самые крепкие клятвы могут быть нарушены.