Часть 1
17 июля 2023 г., 15:34
2001
Бзз-бзз.
Том открыл глаза. За окном еще ночь, на темном небе нет и намека на рассвет, но комната освещена голубым светом, исходящим от прикроватной тумбочки.
Он протягивает руку к мобильному телефону и открывает его.
T. Мишра
Есть еще одна. Эта другая. Можете взглянуть.
Он смотрит на время в верхнем углу экрана. 4:03.
Рановато.
T. Мишра чем раньше вы приедете, тем лучше. пресс-конференция в 9 часов Он нахмурился.Я уже еду.
Подъем, принятие душа и сбор сумки на случай, если пребывание в Лондоне затянется на несколько часов, не занял много времени. В конце концов, это не первый раз, когда ему приходится оставаться в городе по этому делу. По крайней мере, сейчас лето, ему не придется долго ехать в темноте, и не нужно планировать время лекций. Часы, проведенные на трассе М1, позволяют Тому подумать. Прошел год с тех пор, как было найдено последнее тело. Каждое убийство происходило летом, иногда в июле, иногда в августе, но никогда за пределами этих двух месяцев. Это странно... но не уникально. Это закономерность, а убийцы любят закономерности так же, как и детективы. Тем не менее, даже если ожидать, что этим летом будет найдено тело, тот факт, что Мишра хочет, чтобы он немедленно занялся этим делом, достаточно примечателен, чтобы он не мог не задаться вопросом, чем отличается этот случай. Убийца не торопился, всегда был осторожен, несмотря на ярость на местах преступлений. Он был осторожен, дотошен, но никогда не был опрометчив. Приехав в Лондон, Том останавливается в кафе Costa, чтобы выпить кофе и съесть булочку с сосиской, не желая мучиться с тем, что ему предложат в другом месте, и ест, пока едет оставшееся короткое расстояние до Скотланд-Ярда. По пропуску его пропускают внутрь, и вскоре он уже направляется в офис Мишры на третьем этаже. Он кривит губы, когда видит, что не только его вызвали. – Том, какой замечательный сюрприз! – На мужчине ужасный клетчатый пиджак цвета сиреневой и слоновой кости с подплечниками из гардероба Тэтчер. – Альбус, – ровно отвечает он и поворачивается, чтобы взглянуть на инспектора. Мишра закатывает глаза. – Этот был другим. Конечно же, я привела вас обоих сюда. Теперь играйте хорошо. Она ведет их в зал заседаний, освещение в котором, как всегда, ужасное, из-за чего ее смуглая кожа кажется серой. В передней части комнаты на пробковой стене уже прикреплены фотографии и эскизы. – Жертва - Гилдерой Локхарт, 39 лет, – читает она из блокнота, который достала из кармана, – найден вчера вечером в 22:35 в женском туалете на станции "Белый город". Видеонаблюдения, как обычно, нет. Рядом с ним Альбус хмыкает, как будто ему рассказали интересный факт о камерной музыке. – Гилдерой Локхарт, – повторяет Том, и это имя кажется ему знакомым. – Из "Голубого Питера"? Мишра кивает. – Он самый. Он проходит мимо нее к фотографиям, забыв о кофе, пока рассматривает детали, которые может увидеть. Место преступления странное, инсценированное совершенно по-новому, как и все остальные. Тело покрыто десятками полароидных снимков лица мужчины, на каждом из которых выцарапаны глаза. На фотографиях, сделанных в морге, явных повреждений нет, но что-то не так со ртом жертвы. Том достал из кармана биро и постучал концом по фотографии, после чего снова повернулся к инспектору. – У него были вставные зубы? Она скривилась. – А, нет. Все зубы были удалены перед смертью. – Какова причина смерти? – спрашивает Альбус, пристально вглядываясь в фотографии. – Внутричерепное кровоизлияние. Том ждет, зная, что это еще не все, по выражению ее лица и по тому, что они здесь, потому что уже много лет следят за драмой этих убийств. Всегда есть что-то еще. Рядом с ним Альбус снова хмыкнул, и Том скрипнул зубами. – Мы думаем... пока рано говорить, Ширин все еще делает свое дело, но мы думаем, что в левую ноздрю был вставлен инструмент и... э-э... покачивался. Это, кстати, неофициальная информация. Альбус вздыхает, в его голосе звучит глубокое разочарование, прежде чем ответить, – Вы сказали, что этот случай отличается? Кроме очевидного? – Да. Моя команда уже несколько часов изучает жизнь этого парня, и он не похож на остальных. Ради всего святого, он был ведущим на "Голубом Питере". Он жертвует около четверти своего годового дохода в фонд Comic Relief, работает волонтером в Youth Trust, пишет книги по самосовершенствованию... В общем, мы будем копать дальше, но пока не похоже, что у него в шкафу что-то спрятано. – Вы упомянули о женских туалетах. Возможно, это преступление на почве ненависти, и это совсем не тот подозреваемый, – заметил другой мужчина. Том отворачивается от продолжающейся дискуссии и закрывает глаза, медленно дышит, отгоняя от себя их раздражающие голоса, и сосредотачивается на своих мыслях. Он представляет себе убийцу, которого они преследуют уже много лет: черты его лица загадочны, но действия столь дерзки, столь самоуверенны. Уверенные. На первый взгляд, дерзкий, но под поверхностью скрывается холодный расчет. Каждая смерть до сих пор была художественной: выбор оружия, конкретное место, оставленный полицией след. Поэзия. Каждая деталь имела смысл, несомненно, глубокий, несмотря на то, что они пока не понимают его сути. В этой сцене есть те же нюансы, но они отличаются настолько, что Том не может уловить ни одного из них, и от этого его пульс учащается. Теперь здесь есть тайна, даже большая, чем прежде. Есть загадка, которая дразнит его, только чуть более сложная, чем предыдущие. – Это тот же самый убийца, – сказал он, не замечая, а может быть, и наслаждаясь тем, что перебивает Альбуса. – Не может быть, – возразила Мишра. – Все остальные были своего рода самосудом. Если уж на то пошло, то это своего рода подражание, верно? Не сами детали, а... стиль? Он лениво качает головой и снова поворачивается к ним. – Все то же самое. Он не мститель. Если бы он был мстителем, мы бы уже видели несколько жертв, виновных в подобных преступлениях. Они не были бы так разнообразны, как сейчас. Речь идет не о насильниках, выходящих на свободу, и не о расистах-правосеках. Есть что-то, что связывает этих жертв вместе, что-то личное для убийцы, независимо от того, знает он их на самом деле или нет. А эта? – Он наклоняет голову к ближайшей фотографии - черно-белой копии, похоже, обложки таблоида, где жертва улыбается, ее зубы идеальны и почти сияют своей белизной. – Может быть, он и не совершил явного преступления, но он явно что-то сделал. Это тот же самый убийца. Детектив-инспектор смотрит между ними с неуверенным выражением лица, затем бросает взгляд на часы и хмыкает. – Ладно. Сегодня я хочу получить обновленный профиль для своей команды. Мне нужно поговорить с чертовой прессой. После того как она вышла из комнаты, Альбус подошел ближе, поглаживая свою бороду и принимая задумчивое выражение лица. – Вы по-прежнему считаете, что подозреваемый - мужчина, – говорит он мягким тоном. – Баланс вероятностей. – Даже с учетом сегодняшнего места преступления? Тому всегда не нравилось, как спорит его коллега. Он никогда не высказывает своего мнения, своего хода мыслей - по крайней мере, до тех пор, пока не выслушает мнения остальных присутствующих в комнате. Это кажется Тому назойливо снисходительным, как будто он издевается над ним, позволяет ему поделиться своими собственными идеями, а затем, наконец, излагает те, которые, по его мнению, являются безусловно правильными. Терпение - это то, с чем Том всегда боролся. Это то, над чем он сознательно работает. Все эти годы усилий перестают иметь значение, когда перед ним оказывается Альбус. – Места преступлений никогда не говорили ничего прямо об убийце, – огрызнулся он. – Почти столько же времени, сколько он убивал, они были частью убийства, рука об руку с причиной смерти. Место преступления так же важно для этого убийцы, как и оружие, потому что жертва - это он. Альбус хмыкнул - звук, который любой другой человек мог бы воспринять как согласие, но этот человек, как он знает, означает прямо противоположное. – Если подозреваемый - мужчина, как вы полагаете, и если это место было выбрано жертвой сознательно, как вы тоже полагаете, то не логичнее ли предположить, что это говорит о чувстве превосходства подозреваемого? Его презрение к жертве таково, что он хочет унизить ее? Том не закатывает глаза, но ему хотелось бы. – Если бы это был обычный убийца, возможно. Но мы уже много лет знаем, что это не так. В этом нет никакого фанатизма. Не было бы никакого смысла в том, чтобы он вдруг появился сейчас. Если это тот же самый убийца, а это так. – Ты так уверен, Том. – А ты, старик, устарел на два десятилетия в области психологического профилирования. Альбус усмехается, похоже, не замечая, как сильно он бесит Тома. – Это правда, мои исследования старше твоих на несколько лет. Тогда продолжай. Что ты видишь? Том вздрагивает от такого тона, но сдерживает нарастающее раздражение и отвечает. – Мужчина. Как я уже сказал, баланс вероятностей, когда речь идет о серийных убийцах, не говоря уже о том, что одна из жертв была учителем в школе для мальчиков и практически не вела никакой социальной жизни вне работы. Молодой, конец подросткового или начало двадцатого года. Он перешел к физически более сильным целям и способам убийства, требующим его собственной силы. Он больше не выбирает слабые цели и не полагается на яды. Хотя он все еще придерживается школьных перемен, так что, возможно, учится в выпускном классе или в университете. Том делает паузу, размышляя, не вклинится ли другой мужчина - возраст убийцы - это то, по поводу чего они так и не пришли к единому мнению, но Альбус просто жестом просит его продолжать. – Вероятно, он не слишком обеспечен, учитывая его способность незаметно перемещаться в различных условиях, но и не очень беден, поскольку не привлекает к себе внимания. Умеет казаться обычным, незаметным. – И все жертвы чем-то провинились перед этим убийцей. Что-то личное. Поэтому он невероятно индивидуально подходит к тому, как инсценирует их смерть. Все до мельчайших деталей продумано. Есть жестокость... – он делает паузу, вспоминая слова Мишры о том, что мозги Локхарта были выбиты, а зубы удалены еще при жизни, – но это не преступления на почве страсти. Они преднамеренны. Если бы это было не так, мы бы увидели закономерности, вытекающие из особых предпочтений убийцы; наверняка он уже нашел метод, который приносит наибольшее удовлетворение. Если бы это было не так, то частота убийств ускорилась бы. Вместо ускорения она остается более или менее стабильной, но не настолько точной, чтобы быть компульсией, и в самих преступлениях нет признаков навязчивых тенденций. Том слегка покачал головой. – Им не движет жажда крови. Во всяком случае, не в обычном смысле. Им движет сильная потребность в уничтожении этих конкретных людей. Он чувствует себя оправданным в своих действиях. Угрызения совести отсутствуют. Но нет и отчаяния. Это просто то, что он должен сделать. Альбус бросает на него один из своих взглядов; Том чувствует это по тому, как напрягаются его плечи и инстинктивно сжимается челюсть. Мгновение прошло через них. – Интересные наблюдения, – мягко говорит второй мужчина. – Я бы хотел присутствовать на пресс-конференции, но я уверен, что мы сможем посидеть вместе и обсудить какие-то более конкретные детали для команды Тилли после? Том не удосужился кивнуть, бросив последний взгляд на фотографию нетронутого места преступления, после чего вышел из комнаты. Художественное произведение, снова думает он, присоединяясь к группе сержантов рядом с трибуной, где Мишра задает вопросы. В этом последнем деле есть что-то от искусства, как и в каждом из предыдущих. Возможно, что-то от самолюбия, учитывая, что это полароидные снимки. Альбус был прав в том, что здесь есть презрение, но ошибся в его представлении: убийца показал это презрение не в месте, а в том, что он сделал с сознанием жертвы. Один из репортеров задает вопрос, используя название убийцы, принятое в СМИ. Пожиратель смерти. Конечно, это неверное название. Для этого убийцы дело даже не в смерти, уверен Том. А вот в чем дело, он пока не знает. Но ему не терпится это узнать.***
1991 Когда Гарри проснулся, он был уверен, что видит сон. Это был уже не первый раз, когда ему снилось, что он снова у Дурслей. Причём сны никогда не были одинаковыми: то он оказывался в крошечном чулане под лестницей, то в зоопарке, где выпускал удава-констриктора. Лето с дементорами снилось ему больше раз, чем он мог сосчитать, и тот безумный побег перед третьим курсом Хогвартса с тётей Мардж и Рыцарским автобусом. . . . Но были и другие бессмысленные сны, где местом действия был Литтл Уингинг, но он был там с Роном и Гермионой, или с Альбусом, Скорпиусом и Розой, или сидел на качелях в парке с Волдемортом, как никто другой. Однако это всегда приводило его в замешательство, и даже сейчас он откинул голову на подушку, пытаясь заставить себя проснуться. Так продолжалось несколько минут, пока не раздался резкий стук в дверь и пронзительное, – Вставай! Вставай! Гарри по привычке, которая, видимо, все еще сохранялась после стольких лет отсутствия, сел, его ноги перекинулись через край кровати и болтались, не доставая до пола. Взглянув на будильник, он увидел, что сейчас чуть больше семи, и почувствовал запах бекона. Он не сразу заметил, что все вокруг очень странно, и что происходящее кажется ему слишком ясным, чтобы быть сном. Например, он мог читать названия учебников на своем столе. Все они были смутно знакомы ему по последнему году обучения в маггловской школе, к которым он точно больше не обращался, как только узнал, что стал волшебником. Не было видно ни сундука, ни клетки Хедвиг, ни чего-либо ещё, что могло бы указать на то, что ему больше десяти лет. Его очки были... ...неправильными. Он поднял их и нахмурился, заметив, что это не те круглые очки, которые он носил до двадцати лет, и не те, которые он обычно носил сейчас, с более толстой оправой. Они были прямоугольными, в проволочной оправе, и не скреплены ни скотчем, ни супер клеем. За дверью спальни послышались шаги, и он поспешно надел очки, когда дверь открылась и в комнату просунулась тетя Петуния. – Вставай, Гарри! Я хочу успеть до того, как очередь станет слишком большой, – Затем она выскользнула в коридор и тихонько закрыла за собой дверь. Он уставился на нее. Накануне вечером он вместе с Роном и несколькими другими аврорами ходил в паб. Они праздновали закрытие дела Руквуда, того огромного дела, которое тянулось с войны, разгребая последствия всех экспериментов бывших Невыразимцев, которые были пущены на волю по всей Британии. Они гуляли до самого закрытия, и он решил пойти домой пешком, а не камином или аппарацией, не желая делать ни того, ни другого с тем количеством алкоголя, которое было в его крови. Он помнил, что дошёл до Ковент-Гардена, но потом... . . . Шаги снова приблизились, и дверь снова открылась. – Гарри, что ты... – Тетя Петуния сделала паузу, заметив, что он так и не сдвинулся с места с тех пор, как она в последний раз была в комнате. Затем она бросилась к нему с прищуренным выражением лица. – Ты плохо себя чувствуешь? – спросила она, приложив тыльную сторону ладони к его лбу и оглядев его с ног до головы. Гарри продолжал смотреть на нее. Она вздохнула. – Надеюсь, это не из-за того, что Дидди сказал вчера. Конечно, он хочет, чтобы ты был на его дне рождения. Он сглотнул, желая понять, в какой кошмар он попал. – Ну, я думаю, ты можешь остаться здесь на день, если не хочешь ехать в зоопарк. Но отдохни. А мы вернемся после обеда. Он молча кивнул, когда тетя ушла. Как только звуки ее шагов стихли, он вскочил на ноги и принялся осматривать содержимое комнаты, стараясь ступать как можно тише. Никаких куч сломанных игрушек Дадли. И вообще никаких признаков того, что эта комната когда-то была свободной комнатой кузена. Вместо этого он обнаружил коробку со старыми игрушками, в которых узнал те, что когда-то давно прятал в шкафу под лестницей, и еще кое-что. Он нашел коробки с пазлами. Он нашел старые школьные задания. Он нашел одежду, которая ему точно никогда не принадлежала, но была ему впору. Чувствуя себя неуправляемым, он отступил назад, пока его бедра не уперлись в кровать, и он опустился на нее, пытаясь понять, что может происходить. Очевидно, у него были галлюцинации. Оставалось надеяться, что он находится в больнице Святого Мунго, и его не похитили и не напоили зельями или чем-то подобным. Он присел и потянул за расшатавшуюся половицу под кроватью. Она скрипела и поднималась не так легко, как ему казалось, а под ней не было ничего, кроме густой паутины, которая, похоже, висела там уже некоторое время, судя по тому, что в ней запутались различные крошечные существа. Гарри заменил деревянную планку и поднялся, забравшись в постель и обхватив колени. Что бы это ни было - ему было всё равно. Кем бы ни были эти люди, во что бы они ни играли. . . . Он слегка покачал головой. Он чувствовал себя бодрым. Все это казалось реальным. Значит, это был какой-то магический сценарий, и его восприятием манипулировали. Он подождал, пока фальшивая тетя Петуния уйдет из дома вместе с кем-нибудь еще, и стал искать ответы. Вскоре после восьми он услышал, как хлопнула входная дверь, и из окна своей спальни увидел, как Дурсли и этот крысомордый мальчишка Пирс Полкисс - или кто они там были на самом деле - погрузились в машину и уехали. Постояв минуту на случай, если они вернутся за чем-нибудь, он вышел из своей комнаты и первым делом проскользнул в туалет. Потом он еще раз огляделся, увидев свое отражение. Он выглядел так, как, по его воспоминаниям, выглядел в этом возрасте, похожим на старую фотографию времён учёбы в Хогвартсе, которая время от времени всплывала в памяти. За исключением того, что ему приходилось прижимать лицо к зеркалу и щуриться, чтобы разглядеть слабую розовую линию шрама на смуглой коже. Даже за годы, прошедшие после смерти Волдеморта, за годы, когда шрам уже не горел и не расходился больше одного раза - а тот единственный раз случился из-за того, что какой-то пьяный болван на рождественской вечеринке в Министерстве завалил его в дверной проём, а не из-за чего-то магического, - он так и не потускнел. Гарри медленно поднял руку и прижал палец к шраму. Он даже не почувствовал его. Быстро справив нужду, он вернулся в спальню, чтобы переодеться, и, спотыкаясь, спустился по лестнице. На стенах и над камином висели фотографии в основном его кузена, но было и несколько семейных снимков, на которых был запечатлён и Гарри. В углу кухни стоял крошечный столик, ширина которого едва позволяла разместить на нём компьютер и компьютер, который, как Гарри знал, находился в комнате Дадли, потому что ему никогда бы не позволили к нему прикоснуться, не говоря уже о том, чтобы пользоваться им. На стене висел календарь, и Гарри нерешительно перелистнул страницу, переходя от июня к июлю, и тяжело сглотнул, увидев 31-е число, обведённое кружком с надписью "День рождения". Он отпустил его и, спотыкаясь, подошел к шкафу под лестницей. Он был до отказа набит разными вещами, ни одна из которых не напоминала постельное белье. Там лежал футбольный мяч и несколько пар футбольных бутс. Там же лежала сумка для гольфа, полная клюшек, коллекция раундеров и крикетных бит. Здесь были и калитки, и теннисные ракетки, и еще много всего, что он нисколько не узнавал. Чувствуя, что голова почти кружится от растерянности, он направился к входной двери и трусцой побежал к тротуару, даже не потрудившись проверить, нет ли соседей, прежде чем высунуть руку с палочкой. Рыцарский автобус не приехал. Тяжело дыша, он зашатался и отошел от дороги, его зрение грозило погрузиться внутрь туннеля. Он попытался призвать свою магию, чтобы вызвать палочку, зная, что раньше он не мог на неё положиться, зная, что она даже не всегда срабатывала в трудную минуту, но надеялся, просто надеялся. Он вернулся в дом и закрыл дверь, затем помчался к телефону на кухне, набирая номер мобильного Гермионы - единственный, который он запомнил, единственный человек, которого он знал, который действительно носил его с собой, кроме... – Ваш звонок не может быть завершён... – Черт! Гарри захлопнул трубку и помчался обратно в свою комнату, затем порылся в столе. Там были фантики от конфет, несколько комиксов, которые он не узнал, читательский билет, проездной билет, датированный апрелем, а в самом дальнем верхнем ящике стояла банка, полная смешанных монет и сложенных банкнот. Он несколько раз моргнул и достал банку, отсчитав в ней около восьмидесяти фунтов. Посмотрев на время, он увидел, что уже близится к десяти часам. Он не успеет доехать до Лондона и вернуться обратно до возвращения предполагаемых родственников, а если миссис Фигг заглянет к нему, то дом не останется пустым. Гарри сел на кровать, отчаянно пытаясь придумать хоть какое-то объяснение тому, что, чёрт возьми, происходит. Когда миссис Фигг приходила и не вела себя как сумасшедшая, не была покрыта кошачьей шерстью и не шаркала в своих тартановых тапочках, в его груди нарастало леденящее чувство ужаса. Когда позже в тот же день вернулись Дурсли и Дадли вручил ему пакет с сахарной пудрой, а затем бросился на диван и включил телевизор, он почувствовал, что смятение возвращается. Когда дядя Вернон рявкнул на него, чтобы он возвращался в свою комнату, всё было почти нормально, за исключением того, что за этим последовало указание не допустить болезни остальных членов семьи и сообщить ему, если им понадобится привести Гарри к своему лечащему врачу. И тут тётя Петуния поняла, что он ещё не ел в этот день, и заставила его посидеть, пока она готовила ему сэндвич с куриным салатом, после чего проводила его обратно в его комнату. Гарри сидел за своим столом и безучастно смотрел на еду. Ему хотелось выйти из комнаты и обнять своих детей. Он хотел беспокоиться о таких вещах, как нескончаемая куча бумаг. Или о банке с ругательствами. Или что подарить Джинни на день рождения. Или о том, будет ли его бассейн для квиддича стоить ему двадцать галеонов. Ему нужна была его магия. Он просто хотел проснуться. Но дни шли, а Гарри не просыпался. Вскоре после дня рождения Дадли Гарри удалось найти возможность улизнуть на большую часть дня, придумав, что увидит одноклассников, а вместо этого поехал на поезде в Лондон, воспользовавшись деньгами из банки, которые, как он понял, были карманными деньгами, когда тётя Петуния однажды утром дала ему пятёрку. Во время прогулки по Кингс-Кросс его охватило беспокойство. И его грудная клетка болезненно сжималась, когда не появлялся Протекающий котел. Тогда Гарри отправился в Ислингтон, на Гриммаулд-плейс, и обнаружил, что там совершенно безобидно сидит дом номер 12, кирпичная кладка которого совпадает по цвету с окружающими домами, а входная дверь выкрашена в королевский синий цвет. Между невысокой стеной, отделявшей ступеньки от тротуара, стоял велосипед, а также набор саженцев. Надув губы, он направился к Кингс-Кроссу, зная, что там найдет, но все же надеясь. Стена была твердой. И хотя какая-то крошечная часть его сознания подсказывала, что, возможно, барьер был поднят, потому что Хогвартс-экспресс в этот день не отправлялся и не возвращался, он знал. Он прислонился спиной к стене и стал сползать по ней, с трудом переводя дыхание. Он просто... Он просто не понимал.
