Часть 2
3 февраля 2024 г., 15:56
2001
Когда Том видит, что его можно увидеть на одной из фотографий с пресс-конференции, он на мгновение задумывается, стоит ли беспокоиться, но затем мысленно отбрасывает эту мысль. Конечно, он предпочел бы, чтобы не было публичных свидетельств того, по каким именно делам его просят проконсультировать, но ни для кого не секрет, что он действительно консультирует Скотланд-Ярд; более того, руководство кафедры криминологии Манчестерского университета с удовольствием хвастается этим, когда у них есть повод похвастаться своим списком преподавателей.
Кроме того, детектив-инспектор Тилли Мишра ведет это дело уже два года, с тех пор как она сменила своего бесполезного предшественника, который стонал каждый раз, когда ему нужно было встать со стула и поработать. И до сих пор она не получала никаких угроз от таинственного серийного убийцы.
Не успел он оглянуться, как наступил осенний семестр, а вместе с ним и его еженедельные поездки в Манчестер. Дорога занимает около двух часов в каждую сторону; согласившись на эту должность, он знал, что разумнее будет переехать в город, но есть что-то такое в его семейном доме, от чего он не хочет отказываться.
Может быть, воспоминания. Уединение, конечно.
Первые несколько лет он проводил долгую утреннюю дорогу, мысленно готовясь к лекции, а затем перебирая в памяти различные факультетские встречи, которые ему предстояло посетить. После обеда, а иногда и вечером, он обдумывал посещаемость, активность, вопросы студентов и мысленно расставлял их по ранжиру, чтобы в конце семестра было гораздо легче выставлять оценки.
Теперь все это стало для него привычным, и поездка на работу проходит в размышлениях о других делах.
Один из них, к которому он обращается без сознательного усилия, — это убийца. Пожиратель смерти, как его называют в прессе с того самого случая, произошедшего прошлым летом. Том задается вопросом, сколько таких случаев было. Метрополитен даже не задумывался о том, что эти убийства связаны между собой, ведь детали были настолько разными. Все связи находятся в подтексте, в чем их система HOLMES все еще не может превзойти людей.
Зрелище убийства 98-го года подсказало им, что, возможно, они имеют дело с чем-то другим. А затем психология помогла связать его с другими нераскрытыми преступлениями.
Но Том все равно задается вопросом. Он знает, что не может попросить Мишру предоставить ему неограниченный доступ к полицейским архивам, но даже в этом случае серийные убийцы с чего-то начинают. Всегда есть история. Всегда есть кто-то, кто знает, независимо от того, осознает он это или нет.
Есть разрушенная семья. Есть какой-то провоцирующий инцидент. Есть травма, сопряженная с нездоровыми механизмами преодоления. Иногда человек даже обращается за помощью, но она не помогает. Недостаточно, не так, как хотелось бы.
А ведь круг подозреваемых даже не существует. Насколько может судить полиция, жертвы слишком случайны, не имеют никаких связей, кроме тех, что они значат для убийцы. Единственное, что их объединяет, — это то, что все тела были найдены на территории лондонских районов, а значит, находятся под юрисдикцией столичной полиции. Но город огромен, плотен, и в нем легко заблудиться, так что вполне вероятно, что убийца выбирает этот район в качестве плацдарма именно по этой причине, равно как и то, что он специально выбирает, какая полиция будет расследовать убийства.
Хотя, возможно, были и другие убийства в других районах страны, которые пока не связаны между собой.
Тому интересно, сколько их было. Они точно знают о пяти, возможно, о шести. Альбус, конечно, иногда возражает, что учитель не был подтвержден как часть серии убийств, поскольку не было такого зрелища с его телом, и причина смерти может быть истолкована как прямая, а не причудливая. Змеиный яд и перерезанное горло.
Но тип яда был без труда определен патологоанатомом во время вскрытия, в то время как Том может вспомнить полдюжины типов, которые не так легко отследить, да и приобрести их можно без особых хлопот. А порез на шее был скорее символическим, поскольку, судя по количеству яда в брызгах крови, гибель была бы неизбежна в любом случае.
Том задается вопросом, не начинал ли этот убийца с животных, как многие.
Эти мысли сопровождают его всю дорогу в город и на факультетском собрании, с которого начинается его день. Затем он читает вводную лекцию для своего курса по нравственному развитию, после чего садится обедать с двумя другими преподавателями, которые также специализируются на психологической криминологии. Затем он заходит в администрацию, чтобы получить свою университетскую должность, и получает стопку бумаг, увенчанную ярко-зеленым листом формата А4.
Он хмурится и поднимает глаза, оказываясь лицом к лицу со сгорбленной, хрупкой фигурой администратора кафедры.
— Дилвин, что это? — резко спрашивает он.
— Да вот, только что пришло, — отвечает тот, хрипя от натуги. — Заявка затянулась на лето, потому что она хотела работать над двумя разными направлениями исследований. Она остановилась на этой, так что она ваша.
Том перелистывает верхнюю страницу — ту, которую администрация использует для идентификации файлов, относящихся к аспирантам. Его брови поднимаются, когда он вчитывается в название исследовательского предложения, занимающего примерно две трети титульного листа. Затем он опускает взгляд на имя, не узнавая в нем ни одного из тех, кто ранее обращался к нему с просьбой о возможной кураторской работе, ни даже одного из своих бывших студентов.
— Какие еще исследования она рассматривала?
Дилвин подходит к своему столу и перебирает беспорядочные стопки записей, бормоча про себя, пока не находит то, что искал. — Неврологические расстройства и модели восстановления у молодых людей, — говорит он, держа клочок бумаги на расстоянии вытянутой руки и прищуриваясь.
Том издает заинтересованный звук, снова читая название ее предложения. Молодежь, похоже, находится в центре ее внимания, так что вполне логично, что его назначили ее руководителем. Несмотря на многочисленные совпадения с коллегами, он единственный, кто имеет такую специализацию.
Никто не заходит к нему в рабочее время, поэтому он может полностью ознакомиться с ее предложением. Она явно не боится исследований, учитывая объем сносок, которые она включила. Кроме того, ее очень интересует долгосрочное психологическое воздействие травм на молодежь и их связь с преступностью; читая, он невольно задумывается о том, какие травмы она сама пережила в юности и не потянуло ли ее к насилию.
Ведь это уже не первый подобный случай.
Пролистав документ во второй раз, чтобы убедиться, что ничего не упустил, он включает компьютер и, когда тот, наконец, запускается, набирает электронное письмо этой Гермионе Грейнджер и отправляет его, назначая встречу на четверг, когда он вернется в кампус. Затем он выключает компьютер и отправляется на дневную лекцию, после чего возвращается домой.
В четверг ему хватает пяти минут, чтобы решить, что Грейнджер вполне справится с нагрузкой, связанной с научной работой в аспирантуре.
А чтобы понять, что работа с ней будет такой же утомительной, как и с Альбусом, нужна всего одна.
И дело не в том, что в ней есть снисходительность его старшего коллеги, а совсем наоборот: сидя напротив него в кабинете, она цепляется за каждое его слово, держа биро над листом бумаги, словно он собирается обрушить на неё такой шквал глубоких знаний, что ей будет трудно всё это удержать. Но нет, дело в том, что всякий раз, когда она открывает рот, чтобы заговорить, он слышит ее стиль письма, вложенные запятые, которые растягивают одно предложение на две страницы, и сноски.
Он знает, что ему придется потрудиться, чтобы она не решила переписать все содержимое библиотеки в свою диссертацию.
Поэтому, вместо того чтобы позволить ей продолжать рассказывать обо всем, что она хочет узнать, он спрашивает о той информации, которая у нее уже есть. Кто она такая. Почему она ищет ответы в этой области.
То, кем является человек, может быть гораздо важнее для направления исследования, чем то, что он успел выучить из книги.
— Меня всегда особенно интересовали более широкие последствия травмы, — начинает она, откидывая упавший на лицо локон волос жестом, который она, кажется, даже не заметила. — Мои родители были стоматологами, и во время «смуты» их клиника находилась рядом с учебным корпусом армии в Элтхэме. Они выжили после взрыва, но с тех пор страдают потерей памяти.
Она говорит обо всем этом без обиняков, что не может не радовать. Не то чтобы Том не мог проявить сочувствие, но если в этом нет необходимости, он предпочел бы этого не делать.
Вместо этого он отвечает — В своем предложении вы указываете, что хотите исследовать влияние травмы на молодых людей и ее связь с преступностью. Скажите, к чему вы клоните?.
— Ну, я, конечно, ходила на консультации. Конечно. И после этого меня воспитывала моя тетя. Оглядываясь назад, я понимаю, что я так много внимания уделяла учебе, вместо того чтобы думать о том, что произошло, но я знаю, что могла бы реагировать по-другому. И в криминальной статистике я вижу это снова и снова, там всегда есть ссылка на историю преступлений. Преступники-повторники. Преступники, которые начинали как жертвы жестокого обращения или насилия и сами прибегали к этим методам. Поэтому я хочу изучить, как различные виды травм влияют на тенденции насилия среди молодежи.
— И Вы хотели бы изучить нечто подобное с неврологической точки зрения? — спросил он, изогнув бровь.
Она слегка ерзает на своем месте, затем почти агрессивно выпячивает подбородок, даже когда еще один локон ее естественно уложенных волос грозит попасть в поле ее зрения. — Я не боюсь много работать. Я закончила школу в пятнадцать лет, и до сих пор учеба в университете не была для меня проблемой. Я справлюсь.
Уголок рта Томы бессознательно загибается вверх. Очевидно, она привыкла к тому, что ей говорят, что она не может, будь то из-за ее возраста, пола или расы. Что ж, ему все равно, лишь бы она умела пользоваться своим умом и беспокоила его только в случае необходимости.
— Очень хорошо. Первые два месяца я предпочитаю проводить встречи еженедельно, пока не убежусь, что вы освоились, а затем мы можем перейти на раз в две недели, если вы не хотите оставить все как есть. Я нахожусь в кампусе по понедельникам и четвергам, но могу получить доступ к своему электронному почтовому ящику из дома, если Вам понадобится связаться со мной в другое время. И, если все пойдет хорошо, я буду рад познакомить Вас с коллегами-лекторами и профессорами в области нейронаук.
Она в восторге. Он видит это по тому, как она выпрямляется и берет в руки свою пишущую машинку, как светлеют ее глаза и как она, кажется, физически сдерживает восклицание. Но она остается профессиональной, и они переходят к более утомительным деталям, таким как составление расписания встреч, планирование целей и т.д.
Когда она выходит из кабинета, он замечает, что индикатор на верхней панели его мобильного телефона мигает, и на нем уже пять сообщений.
T. Мишра
Вы уверены, что подозреваемый — мужчина? Есть несколько звонков на горячую линию
T. Мишра
Неважно. Просто какой-то костюмчик прятался там с косячком в 21:00. Не мой отдел.
T. Мишра
скелеты в шкафу тоже не попадаются. видел, что вы учились с ним в одном универе
T. Мишра
тоже несколько лет совпадают. знаете его?
T. Мишра
он изучал маркетинг
Он вздыхает, с нежностью вспоминая первые дни, когда ему выдали пейджер с несколькими предустановленными вариантами ответов. Когда Метрополитен не ожидал, что он будет общаться.
Моя область — наука.
ОТПРАВЛЕНО
Маркетинг — это паразитическое использование ограниченного круга психологических наблюдений, которые служат эгоистам и охотятся на слабых.
ОТПРАВЛЕНО
Затем он еще раз перечитывает ее сообщения и окидывает дисплей недоверчивым взглядом. Ежегодно в Оксфорде учатся десятки тысяч человек. Она также спрашивает всех жителей Шотландии, знают ли они лично Шона Коннери? Он набирает еще один ответ, но уже короткий.Нет, я его не знал.
ОТПРАВЛЕНО
Том не стал дожидаться ответа, закрыл устройство и положил его в карман. Ему предстоит долгая поездка, и он знает, что она пройдет в раздумьях о том, что может быть сферой деятельности таинственного убийцы. Осенний семестр проходит достаточно быстро. Он не сразу узнает, кто из его учеников будет лучшим в этом году, а кто отстанет, а может быть, и вовсе отсеется. Ему не так уж важно, кто будет посещать его лекции: если они не будут ходить, то это будет только во вред им самим. Он здесь не для того, чтобы выиграть конкурс популярности среди других преподавателей факультета. Он здесь для того, чтобы учить, передавать знания, вдохновлять других на критическое мышление, как это делает он сам. Он также здесь для того, чтобы финансировать свои собственные исследования, которые находятся в некотором тупике до тех пор, пока его редактор не вернется из отпуска по семейным обстоятельствам. Где-то в столе у Тома до сих пор лежит рукопись, которую он ждет, чтобы отправить в издательство, чтобы больше не смотреть на нее. В конце концов наступают зимние каникулы, а вместе с ними и праздничная открытка от Грейнджер, которая приводит его в некоторое замешательство. К счастью, она оставляет её в администрации, чтобы он не столкнулся с её, вероятно, обильными словами благодарности и всем остальным, что вертится у неё в голове. Это письмо добавляется к коллекции документов, которые вручает ему Дилвин, единственным из которых является расписание на следующий семестр, и на несколько недель он избавлен от необходимости лично встречаться со своими коллегами. К этому времени он уже знает, что команда Мишры проверит все улики, найденные на месте преступления и на теле, и ничего не найдет. Он сказал им, что не найдет, потому что этот убийца слишком осторожен, но он также знает, что они должны делать свою работу — как и положено, на самом деле. Но все они знали, каким будет результат, и никто не должен удивляться, когда все возможные зацепки ни к чему не приводят. Между тем, когда Том не занят чтением или подготовкой к экзаменам, он размышляет о том, что если бы убийца не был так молод, он мог бы даже заподозрить его в том, что у него есть опыт работы в правоохранительных органах. Возможно, он насмотрелся сериала «Инспектор Морс». Вечера он проводит перед камином в гостиной больше по привычке, чем по какому-либо другому поводу, поскольку декабрь в этом году относительно мягкий. Правда, есть небольшое огорчение, когда через несколько дней после Рождества из-за сильного порывистого ветра тысячи жителей Северного Йоркшира остались без электричества, и его маленькая деревушка в Западном Йоркшире готовится принять тех, кто успел сбежать, пока электричество не восстановят. И вот в день своего рождения он просыпается от того, что в четыре часа утра на его прикроватной тумбочке раздается жужжание. Том хмуро поднимается и открывает мобильный телефон. T. Мишра другой Он моргает. С момента последнего убийства прошло едва ли четыре месяца. Такого… раньше не случалось, не с этим убийцей.Вы уверены? Это нарушает закономерность.
ОТПРАВЛЕНО
T. Мишра Вот почему мне нужно, чтобы вы вошли. Нужно, чтобы вы проверили, что это наш человек. Как раз в тот момент, когда он раздумывает над тем, как узнать подробности, поскольку инспектор невероятно осторожна в том, что разглашает за пределами Скотланд-Ярда, устройство в его руке пикает еще два раза. T. Мишра есть талант T. Мишра Пока мы не знаем, что это он, пресс-конференция не назначается. на всякий случай Том улыбается, и затянувшаяся дремота быстро проходит перед лицом перспективы увидеть подробности нового места преступления. Новое убийство. Новое произведение искусства. Он постучал дисплеем по подбородку, обдумывая время. Он не хочет делать поспешных выводов, но в этом есть что-то преднамеренное. Он знает, что не должен слишком сильно обращать внимание на свое чутье — его разум тренировался и оттачивался десятилетиями и является настоящим экспертом. И все же, если это их убийца, и в этот конкретный день он нарушил свою модель поведения. . . .Я уже в пути.
ОТПРАВЛЕНО
******
1991 Письмо из Хогвартса так и не пришло. К концу июля Гарри уже смирился с тем, что его не будет, но всё равно это был сокрушительный удар. Он по-прежнему не понимал, что происходит. Он не знал, почему до сих пор находится в ловушке этой неправильности, чем бы она ни была. Поэтому он держался особняком. На день рождения ему подарили подарки, на которые он даже не знал, как реагировать, хотя, к счастью, ему не пришлось притворяться на вечеринке. Пронзительное нытьё Дадли периодически вытаскивало его на улицу, так как кузену казалось, что они играют вместе, что это нормально. К счастью, тётя Петуния выпроваживала Гарри за дверь только тогда, когда Пирс, или Гордон, или другие друзья его кузена были недоступны. По-настоящему Гарри сорвался только на второй неделе августа, когда субботним утром он спустился к завтраку и остановился, увидев, что Дадли показывает по телевизору. — Ч-что ты смотришь? — заикаясь, спросил он. Дадли бросил на него странный взгляд и сказал: — Майк и Анджело — после чего повернулся к экрану и стал смеяться вместе со зрителями над программой. Гарри сделал ещё два шага вперёд, пока не оказался в комнате, и прислонился к стене. Его грудь сжалась, когда он увидел, как Рон носится по съёмочной площадке с другим мальчиком их возраста. Он продолжал стоять так в течение десяти с лишним минут, оставшихся до начала титров, и, конечно, вот он: Рон Уизли. Гарри оттолкнулся от стены и пошёл на кухню, медленно опустившись на свой обычный стул, когда ноги начали дрожать. — Ты выглядишь немного поникшим. Хочешь позавтракать? — спросила тётя Петуния, перемешивая яйца на сковороде. — Думаю, только тосты, — ответил Гарри, довольно часто моргая и сосредоточенно разглядывая полированную поверхность стола. — Тетя Петуния, а мы знаем кого-нибудь по имени Гермиона Грейнджер? Тетя издала звук, как будто размышляла над этим вопросом. Через минуту она ответила — Не уверена насчет Гермионы, но Грейнджер — это фамилия дантиста, к которому ты ходил до того, как мы переехали в Суррей. Его мысли запнулись. — Мы переехали? — О да. — Она засуетилась, положила нарезанный хлеб в тостер и налила стакан сока, который поставила на стол перед ним. — Вам с Дадли было по пять лет. На лице тёти на мгновение мелькнуло выражение грусти, после чего она отвернулась, и Гарри стало интересно, что это было. Но пока он пытался осмыслить эту новую странность, ему пришло в голову ещё кое-что. Он вспомнил. Воспоминания были слабыми, как клубы тумана в безлунную ночь. Он вспомнил подслушанный разговор между тетей и дядей о том, что им нужно найти место, где они могли бы поселиться до того, как Дадли начнет ходить в начальную школу. О том, что им нужно больше места теперь, когда они должны заботиться о Гарри. И эти воспоминания были неверными, потому что такого не было, и Дурсли всегда жили на Прайвет-драйв. Но… Они были там. И хотя они были далеко, они казались такими же реальными, как и его старые воспоминания о детском случайном волшебстве. Гарри механически съел свой тост, когда перед ним поставили тарелку. Он выпил сок и как раз убирал посуду в посудомоечную машину, когда в кухню вошёл дядя Вернон, едва удостоив его взглядом, прежде чем сесть за стол и взять в руки ежедневную газету «Daily Mail». Он выскользнул из комнаты, пока дядя не начал жаловаться на какую-то группу людей, очевидно, заслуживающих его гнева, и, засунув ноги в кроссовки, скрылся на улицах Литтл Уингинга, чтобы побыть наедине со своими мыслями. Воспоминания нахлынули, как будто нужный кусок мутной древесины наконец-то был вырван из плотины, чтобы дать им возможность пройти, как воде. Он вспомнил похороны, на которых он чувствовал себя невероятно одиноким, и тетя Петуния рыдала, и собрание было небольшим, потому что его бабушка и дедушка умерли еще до его рождения. Он помнил, как его таскали на консультации, как он подолгу сидел в комнате, уставившись на свои колени, отказываясь участвовать в беседе, отказываясь верить в то, что его родителей больше нет, не понимая, когда взрослые говорили ему, что ему очень повезло, что он пережил аварию, отделавшись лишь небольшими порезами. Но он помнил и страх перед Волдемортом, когда ему впервые было одиннадцать лет, и горе от потери Сириуса, случившееся несколько лет спустя. Эти воспоминания были такими же яркими, как и другие, которые начали тесниться в его голове. Вот только Сириус Блэк был сценическим именем басиста рок-группы «Мародёры», о чём Гарри узнал, когда Дадли однажды ворвался в его комнату с охапкой кассет и заявил, что они ему надоели. Приехав в парк, Гарри увидел, что в нём живут несколько семей, и почувствовал новый укол утраты, вспомнив о своих детях. Джеймс, Ал, Лили — его идеальные дети, которых он, возможно, больше никогда не увидит. Джеймс, который только-только начал становиться угрюмым. Ал, чей лучший друг был Малфоем. Лили, которая еще не успела познакомиться с Хогвартсом. Он подошел к скамейке и опустился на нее, чтобы положить голову на руки. Все это казалось таким реальным. Все. Каждое мгновение в Хогвартсе, каким бы маленьким оно ни было. Борьба за жизнь, безумная удача, которой не должен был обладать ни один человек, невероятные повороты судьбы, когда всё в итоге складывалось в его пользу. . . . Он сглотнул. Было ли это на самом деле? Или все это было слишком удобно? Слишком аккуратно, слишком успешно. Не хватало неудач и неожиданных обстоятельств на пути. А та жизнь, которой он жил сейчас, — была ли она настоящей? В данный момент, конечно, да, но ведь так было и раньше. Сколько еще старых друзей он увидит в этой обыденной реальности? Сколько еще лиц сфабриковало себе жизнь — сейчас или раньше? Что было реальным? Он не знал. Все казалось реальным. Что означало, что ничего не было. Было уже поздно вечером, когда Гарри наконец вынырнул из своих мыслей и вернулся к Дурслям. Он не знал, что делать, и, скорее всего, подняв шум, он только привлечёт к себе внимание, а этого ему хотелось меньше всего. Поэтому он попробует. Он очень старался. Они с кузеном вместе посещали Стоунволл, несмотря на то, что дядя Вернон хотел отправить Дадли в Смелтингс; тётя Петуния утверждала, что они не собираются тратить деньги на обучение обоих мальчиков в государственной школе, и не соглашалась разделить их. Так и вышло. К счастью, хотя Дадли был не совсем хорошим мальчиком и, конечно, использовал свои большие размеры, чтобы толкать других, он уже не был таким ужасным, как раньше. Тем не менее, обучение в магловской школе далось Гарри нелегко. Поначалу это было трудно, потому что большая часть уроков состояла из материала, над которым он не задумывался десятилетиями. Ему не приходилось помогать своим детям с домашними заданиями, когда они посещали маггловскую начальную школу до Хогвартса, и хотя он прекрасно справлялся с арифметикой, в математике он довольно быстро продвинулся дальше, а естественные науки были ему не по зубам. Тем не менее, он справлялся с заданиями гораздо лучше Дадли и не привлекал к себе ненужного внимания со стороны родственников. Помимо занятий, простое нахождение в окружении такого количества детей — и их проблем — было утомительным. Поэтому вместо того, чтобы пытаться наладить контакт с детьми, которые не были близки к его ментальной стадии жизни, он погрузился в футбол. В плавание. В любом виде спорта, где была команда, в которую он мог попасть, чтобы излить свое смятение, боль и потери. К наступлению весны Гарри более или менее смирился с тем, что ему не удастся сбежать, как он мечтал сделать с содержимым своего поттеровского хранилища столько раз в той, другой жизни. Потому что здесь у него не было денег, а если и были, то на каком-то нематериальном счёте, находящемся далеко за пределами его досягаемости. И, кроме того, он даже не знал, что будет делать, если ему удастся сбежать. Когда он добрался до лета после седьмого года обучения, ему удалось узнать многие лица, знакомые ему по той, другой жизни. Дамблдор, хотя и более молодой, был известным психологом с собственным ток-шоу. МакГонагалл и Малфоев он узнал в исторических драмах BBC, которые тётя Петуния любила смотреть, когда дядя Вернон задерживался на работе, а Тонкс, судя по всему, выступала в жанре стендап. Снейп был так же несчастен в этой жизни, как и в другой, судя по тому, что Гарри подслушал в Стоунволле; этот человек преподавал химию в шестом классе и, похоже, ненавидел всех студентов, а также своих коллег-преподавателей. Среди студентов также были знакомые лица и имена — меньше, чем в Стоунволле, но много в командах гостей, тех, кого Гарри узнал по турнирам, в которых он участвовал во время своих новых воспоминаний, тех, кто напоминал ему о каждой секунде, проведённой в Хогвартсе. Одно из этих лиц было лицом Седрика, когда они оба участвовали в командном чемпионате по эстафете; другой мальчик выглядел сильным и уверенным, когда делал круги, а Гарри чуть не утонул в бассейне, пока боролся за свой рассудок. Восьмой год оказался немного легче. Возможно, это было связано с тем, что он хорошо знал школу, классы и учеников, но с каждым днём дышать становилось всё легче, хотя он чувствовал себя невероятно оторванным от собственного тела, а иногда и от разума. Прошла зима, потом весна, потом снова лето, и часть Гарри задавалась вопросом, как долго еще он будет чувствовать себя таким потерянным. А потом закончилась школа, и в гости приехала тетя Мардж. — Где мой Даддерс? — потребовала женщина сразу же по приезде, голос ее был таким же громким, как Гарри помнил, а выражение лица — таким же неприятным. Дадли терпел её объятия так же, как Гарри терпел её присутствие. Наблюдать за тем, как его родственники общаются с восприятием взрослого человека, прошедшего через всевозможные семейные обеды и недружелюбные светские мероприятия, было само по себе интересным занятием; если дядя Вернон, казалось, был слишком рад похвастаться коротким списком достижений своего сына и пожаловаться на меньшинство, то тётя Петуния, похоже, не получала никакого удовольствия. Если в той, другой жизни, во время визита золовки она казалась почти отстранённой, то сейчас она выглядела напряжённой и настороженной, наблюдая за тем, как Риппер не только наводит беспорядок на мебели и полу, но и рычит и огрызается на Гарри. К сожалению, если дядя Вернон большую часть времени делал вид, что Гарри не существует, то этого нельзя было сказать о его сестре. Гарри ожидал этих замечаний. И он был гораздо терпеливее, чем в свои тринадцать лет. И всё же по мере того, как тянулась неделя, это было почти невозможно. — Ты всё ещё здесь, да, мальчик? Вернон поступил мудро, взяв тебя к себе. Не у каждого был бы такой отец, как у тебя, из-за которого погибают вполне приличные люди. . . . Гарри с трудом сдержался, чтобы не ответить, что на самом деле авария произошла из-за пьяного водителя, а не из-за его отца. Он заметил, что тётя Петуния побледнела при этих словах, но тут же сменил тему. — Вы отправили мальчика в ту же школу, что и мою деточку? Надеюсь, они не в одном классе? Тебе стоит присмотреть за ним, Петуния. Через несколько лет он испортит жизнь какой-нибудь молодой девушке — это в генах, знаете ли. Как и его жалкий повод для отца... На это замечание он был слишком взбешен, чтобы даже придумать ответ, который ему пришлось бы сдерживать. — Как я уже говорила, все дело в генах, — говорила тетя Мардж несколько дней спустя. — В каждой семье найдется гнида. Вот ты, Петуния, получилась прекрасной, а твоя сестра… Видимо, с ней было что-то не так, раз она вышла замуж за такого человека, как он, и посмотри, что получилось у тебя, что грозит разрушить и твою семью. В ушах у Гарри зазвенело, когда он увидел, как женщина наливает стакан за стаканом бренди, наполняет напитком блюдце и ставит его у ног Риппера. Он смутно ощущал, как напряглось лицо Петунии, как она сурово сказала, что им с Дадли пора спать. Крошечная часть его души потеплела к тёте: он знал, что в этой жизни она никогда не была такой обидчивой и жестокой, как в другой, и ценил то, что она хотя бы пытается положить конец безобразиям. Собака огрызнулась, когда он проходил мимо, затем бросилась вперед, чтобы вцепиться ему в лодыжку, и завиляла хвостом, когда тетя Мардж накричала на нее. Гарри лишь стиснул зубы и позволил тёте Петунии промыть рану и осмотреть её в ванной, заверил её, что всё будет в порядке, только забинтуй её, а затем сел на кровать, слишком измотанный, чтобы даже думать о сне. Неважно, что его не бросили на пороге дома Дурслей посреди ночи, когда он был ещё младенцем, что тётя и дядя не ненавидели его за то, что он просто существует, что не было магии. Неважно, что этот мир был нормальным, что вся семья была нормальной. Тетя Мардж все еще была жестоким монстром, и почему-то ей казалось, что Гарри и его отец — это… что именно? …что именно? В его нутре заклокотало, когда он перебрал в памяти все предосудительные слова, сказанные ею во время визита, и все они касались его отца, того, что он был не таким, как все, того, что люди, «подобные ему», были… Гарри посмотрел на свои руки, кожа которых была на несколько тонов темнее, чем у его родственников. Затем он сжал их в кулаки, глядя на то, как коричневая кожа натянулась на костяшках пальцев, чувствуя, как она тянется к сухожилиям. Она была расистской сукой. Она была расистской сукой, которая разводила собак, чтобы они были злыми. Он нахмурился, вспомнив, как они с Джинни напугались несколько лет назад, когда сидели за домашними животными у Перси и Одри. Их партократка каким-то образом заперлась в винном погребе и в панике опрокинула полдюжины бутылок. К счастью, ей удалось выжить после отравления алкоголем благодаря сильной крови крупа, но если бы она была немагической собакой, всё могло бы закончиться совсем по-другому. Тетя Мардж всю неделю кормила Риппера небольшими порциями бренди. В голове Гарри зародилась неприятная мысль, и, хотя он хотел подавить её, сосредоточиться на том, что он лучше, чем этот человек, ярость ещё не утихла. Она ещё ничуть не утихла, когда звуки внизу изменились и он услышал, как взрослые укладываются спать. Когда будильник показал, что время близится к часу, и стало слышно громкое похрапывание дяди Вернона и комнаты для гостей, он встал с кровати и тихонько вылез в коридор, морщась от каждого шага на больной ноге. Спустившись на главный этаж, он несколько минут наблюдал за тем, как Риппер сопит и рычит во сне, свернувшись калачиком на одном из концов дивана. Гарри глубоко вздохнул. Он не должен этого делать. Он должен был это сделать. Он открыл шкафчик со спиртным, порылся в нем, нашел свежую бутылку бренди — вторая, видимо, была допита еще в тот вечер — и осторожно вынул ее, не дав стакану звякнуть о другие бутылки. Гарри сделал еще один глубокий вдох, посмотрел на бренди, затем на собаку. Он сглотнул. Затем он откупорил бутылку и вылил ее содержимое на пол. Как будто по мановению руки, нос Риппера дернулся, затем он поднял голову, его пучеглазые глаза моргнули, а затем он фыркнул и скатился с дивана, чтобы начать пить бренди. Гарри снова сглотнул, затем заглянул в шкаф. Там стояла наполовину полная бутылка хереса и несколько бутылок джина. Была там и бутылка чего-то дорогого, которую дяде Вернону подарил один из клиентов на Рождество. Ощущение было такое, что рука не принадлежит ему, и он потянулся к этой бутылке, а через мгновение разлил ее по полу. Вскоре к беспорядку добавилось ещё столько же джина, прежде чем Гарри смог заставить себя остановиться. Он попятился назад, тяжело дыша. В комнате пахло так, как пахнет в грязных пабах в дальнем конце Ноктюрн-аллеи в два часа ночи. Он схватил бутылки, отнёс их на кухню, тихонько отпер заднюю дверь и выскользнул в сад. Его дыхание глухо отдавалось в ушах. Он разбил бутылки о газон, выждав несколько минут между каждым ударом, чтобы внимательно прислушаться к звукам окрестностей. Затем он вернулся в дом, чтобы разложить осколки стекла на шкафу, куда могли упасть бутылки, если бы Риппер был виновником беспорядка. Собака все еще жадно глотала пролитое спиртное, мокрые звуки были непристойными и громкими в ночной тишине. Гарри ненадолго вышел из комнаты, чтобы помыть руки в кухонной раковине, и вернулся к себе, чтобы наблюдать и ждать. Время на видеомагнитофоне показывало 01:34, когда Потрошитель перестал глотать жидкость, издал странный звук, затем повалился на бок и его вырвало. Гарри ждал, почти не дыша. Затем собака вернулась к спиртному, хотя ее обрубленные ноги дрожали. Через несколько минут тряска усилилась, и Риппер опустился на живот, пуская обильные слюни, а его глаза закатились. Рвоты стало еще больше, она вытекала изо рта и собиралась вокруг головы, но собака не делала никаких движений, чтобы отодвинуться, продолжая дергаться. Гарри наблюдал за происходящим, его сердце колотилось в горле. Риппер дышал с короткими хрипами. Произошла серия особенно сильных подергиваний, прежде чем кишечник собаки освободился, и Гарри поспешно закрыл лицо рукой, зажав нос, так как глаза рефлекторно сузились до прищура. Вскоре подергивания и хрипы полностью прекратились. Сердце Гарри по-прежнему бешено билось, но даже когда часть его сознания начала кричать от ужаса, задаваясь вопросом, что он только что сделал, другая его часть ослабла. Туго скрученные в клубок тревога, страх и беспомощность, с которыми он жил уже два года, немного ослабли. Он почувствовал, что вновь обрел опору. Крошечная частичка контроля в этом безумном существовании. С трудом переводя дыхание, Гарри вернулся в спальню, тихо закрыл за собой дверь и, опустившись на кровать, зарылся лицом в подушку. Одной его части хотелось смеяться, а другой — кричать: обе реакции были противоположны странному чувству смешанного отчаяния и спокойствия, охватившему его. А когда пульс, наконец, начал замедляться, к этому присоединилась усталость, и он погрузился в более глубокий сон, чем после пробуждения в этом кошмаре.
