angel kiss

      Как обычно, день начался с тëплой постели и пары утренних повторений мутного содержания лекции на поблекших страницах тетради. Комната Чана наполняется запахом кислотной, почти болезненно приятной свежести и совсем немного — тëплым уютом какао. Стол загромождëн учебниками, раскрытыми тетрадями, а пустые дыры между ними Бан снова прожигает взглядом, чувствую укол вины. Весь оставленный вчера мусор исчез.       Мягкая разминка залежавшихся мышц, пара очков для убедительности и стакан безвкусной пенки накидывают на Чана лëгкий флëр уверенности в себе и своих знаниях. Экзаменатор ждëт его среди толпы… существ? Чан снова забыл термин, снова покопошился в конспектах. Но время утекает быстро, и ангелу стоит поторопиться. Он охотно покидает свою просторную комнатку, чтобы выскочить на площадь и вдохнуть тëплый ветер, подставить ему лицо и шелковистые крылья. Те складываются на спине аккуратно, и Бан торопится занять очередь на экзамен, пристроившись за новообращённой, что волнуется перед первым тестом. Параллельно глаза блондина цепляются за прохожих: наставников и других ангелов, что кооперируются для обсуждения чего-то. Позже — за тысячу раз изученные списки заповедей на стенах домов. И напоследок — на серые портреты на дальней стороне окружающего их здания. Шесть серых портретов и один — пустой, лишь невзрачная рама. На портретах улыбаются ангелы, счастливые, запечатлённые в лучший момент их жизни. Ниже подписаны имена и ранги, годы возвышения и, к сожалению, год прощения и прощания. Это шесть падших ангелов, которые стали очеловеченными представителями смертных грехов, что сейчас, кажется, греются в аду, сжирая себя заживо. Седьмой так и не явился на свет ещё, по крайней мере, об этом никогда никого не оповещают, он всегда может находиться в числе новообращённых или опытных ангелов, среди людей или даже бесов, ещё не понявших свою сущность.       Очередь подходит к нему медленно, но ожидание оправдывает себя: Апостол Варфоломей вглядывается в карие глаза ангела и лишь кивает, ничего не спрашивая. Он понимает, видит прошлое Бана, и молча перекрещивает его, протягивая синий медальон. Ангел встаëт на колени, по обычаю, принимая благословение, и аккуратно сжимает осколок человеской души, снова кланяясь. Чан прижимает медальон к груди, видя в глазах экзаменатора сочувствие: никакой вины Чана в смерти прошлого опекуна не было. Он выжал всего себя, но не смог спасти ребёнка, жить которому изначально планировалось недолго, зато душа несчастного вознеслась в рай. Бан молча принял наказание в виде нескольких лет полного одиночества, ему лишь не повезло, но он не злился. Иногда спасти просто невозможно, лишь облегчить страдания. С этим научился ангел смиряться, и вот ему доверили нового человека, чей предыдущий опекун погиб.       Бан ещё не знал, что не повезло ему и второй раз: парень приятной наружности, лет 19-20 был уверенным атеистом. Он только недавно пережил автокатастрофу, в которой и погиб подставившийся за него опекун, по собственной глупости. Вмешиваться напрямую нельзя было ни в коем случае, но Хан Джисон пошëл против правил, нарушив Божью волю. С того дня у Со Чанбина, опекаемого, осталось еле заметное пятно между бровей, что врачи с улыбкой назвали поцелуем ангела, и злость на себя за собственную безответственность.       Со Чанбин только поступил в университет. Он много пьёт и балуется сигаретами, полностью отдавая себя учëбе и самоуничтожению. Для Чана не было заготовлено лëгких путей.       Проблемы начались почти сразу: как только Чан спустился в город, где живëт Со, и наконец увидел его. В этот момент Чанбин курил на балконе своего дома, едва разлепив бездонные смоляные глаза. Со обладал редкой красотой: его сухие чëрные волосы слегка вились, сбиваясь в пуховые завитки, пока человек не приглаживал их широкой ладонью с несколькими серебряными кольцами. Острый абрис кадыка и пухлые аккуратные губы дëргались, когда он затягивался и сглатывал, и синяки под дикими, но уставшими глазами выдавали необычайной силы бессоницу. Мясистое тело было напряжено, и широкие шорты не больно-то грели на морозном утреннем воздухе. Чан знал, что Со его не видит, искренне пожалел об этом. Длинные ресницы дрогнули, когда Чанбин прикрыл глаза, чтобы протереть их руками и определить уровень сонливости. Тот зашкаливал, и решено было нежиться в постели, забыв про сегодняшние пары. И Чан ничего не смог сделать, даже не притронулся к его будильнику, ошеломлëнный волнением в его груди.       Первые сутки ангел думал, что это просто не очень удачная попытка привыкнуть к новому человеку. Он по расписанию посещал студента, чтобы убедиться, что тот в порядке, но… никак не мог ему помочь. При одном только виде чужого тела его голова пустела и руки слабли. Вторые человеческие сутки Бан задерживался чуть дольше, чем требовала того ситуация. Долго стоял с ним на балконе, пока тот курил, хвостиком ходил по квартире и молча сидел рядом, рассматривая его, пока Чанбин играл. Слушать его голос было необыкновенно приятно. Чан ушëл к себе с неприятным послевкусием. Он ощутил первый укол совести. Третьи сутки начались… печально:       Тëмное утро, Чан шарит в вещах, пытаясь найти осколок. Тот прячется в одном из карманах светлых брюк, и ангел вспоминает о форме с опозданием, успешно забивая на неë уже на протяжении нескольких дней. Он поправляет широкую футболку, едва разлепив сонные веки и короткие блестящие ресницы, прислоняет медальон к зеркалу, чтобы увидеть как расплывается волнами трещин зеркало. Сквозь них сочится мгла, и Чан надеется увидеть сопящего опекаемого на подушке, чтобы мгновенно вернуться в постель. Сон уходит почти инстинктивно, но ещё не порвалась хрупкая нить желания потянуться в кровати, обнимая крепче тëплое одеяло.       Шаг вперëд — и он замирает на холодном дне чанбинова шкафа, чтобы развернуться в узком пространстве, не касаясь накопленной одежды. Заглядывает в узкую щель двери… Медальон выпал бы из его рук, звонко постучав по дереву, но его крепко держит цепь на запястье. А Бана ничего не держит, поэтому он опирается плечом на боковую стенку. Чанбин не спит, он в тëмной комнате прижимается спиной к стене, голову запрокидывает, роняя короткий стон. Его мягкое одеяло неловко откинуто на край кровати, пока еë хозяин крепкими пальцами стискивает свой член, выбивая из себя кислород.       Не то чтобы увидеть что-то такое было за гранью реальности, опекаемые — всë те же люди, со своими желаниями, потребностями и причудами, но у ангела душа (аналог сердца) падает в пятки, руша за собой выстроенные внутри устои. Новый стон Со бьëт по ушам, короткий и сдержанный, больше выраженный сжатой челюстью и зажмуренными глазами. Такой тихий, скулящий, почти молящий, что у Бана ноги подкашиваются, и тот несмело переминается, прежде чем сделать шаг вперёд. Бесшумно, потому что деревяшка не ощущает телесного давления, да и потому что чëрные зрачки ангела фокусируются на лице Чанбина, на сердечке рта и игриво переливающихся под натиском первых солнечных лучей влажных пятен у глаз.       В комнате царит лëгкий беспорядок, которого никто из присутствующих не видит напрочь, потому что один облизывает губы, ускоряясь в движениях, а второй следит за ним, игнорируя шумящие листы деревьев и плывущую строку на настольных часах. Внимательный взгляд цепляется за мягкость чужой кожи, за податливо раздвинутые ноги, которые лишь для удобства Со свесил с кровати, за черты полуголого тела, скрытого лишь пижамными штанами. И этот человек до безумия горячий, когда его живот выдает сильное напряжение, как и поджавшиеся пальцы ног, а сияющее лицо исписано электрическими волнами экстаза, несмотря на забавную фланелевую тряпку на его ногах.       Чан задохнулся бы, если б смог. Но он только подходит ещё ближе, заворожëнный, обессиленный, потерянный. Он сам не замечает, как падает на колени меж раздвинутых ног, но готов поклясться — всë готов продать ради возможности не покидать этот момент никогда, любоваться оргазмом опекаемого каждый раз. Холодные руки тянутся к коленям младшего, ведь тот ничего не заметит, остатки его сущности спрячут от парня широкие зрачки, украшенные сверкающими камнями радужки, и тщательно исследующие прикосновения. Душа не поднимается до положенному уровня, а пустоту внутри заполняет ощущение, которое Чан не может идентифицировать.       Всего пара касаний. Одна рука ложится на колено младшего, вторая на бедро. Почти синхронно, будто котëнок, Чан приникает к желанному хозяину, словно молится, и как иронично Со вздрагивает от мурашек. И он сексуален до безумия, потому что ангел теряет себя, забывается, хочет ощутить больше, ведь он почти ничего не чувствует руками — только греющее тепло. Несколько секунд тянутся веками, Со почти достигает оргазма, но вдруг останавливается, рвано хватая носом воздух, отчего тот жалостливо свистит. Вселенная останавливается ради Бана, ради его не моргающих глаз, изучающих каждый миллиметр кожи, покрытой местами свежими синяками и частыми родинками.       Ангел находит в себе силы встать, но не отдалиться — только наклониться ближе, чтобы провести кончиком указательного пальца по линии челюсти. Ещё один выдох совсем близко, почти в губы блондина, прежде чем продолжить стимуляцию, а у того мозг окончательно вырубается, потому что бездумный взгляд, ему кажется, впивается прямо в него. На дне тёмных очей истинное сокровище, усталость, лëгкая сонливость и ощущение животного наслаждения. Но Со закрывает глаза быстрее, чем Чан успевает увидеть всë, что хочет, поэтому тот проводит ладонью по шее младшего, тут же замечая за холодным потоком табун мурашек. Кажется, брови парня чуть ближе сводятся к переносице, и блондин не может отказать себе в последней ошибке — лëгком поцелуе в покрытый мелкими складками лоб.       Со кончает бурно, в это же мгновение, и не знает, что разделяет интимное чувство с кем-то. А этот кто-то торопится отпрянуть, сам не зная, что вложил в мимолëтный невинный чмок. Пятится спиной, следя за тем, как Чанбин роняет голову вперëд, наконец разминая затëкшие мышцы. Блондин наконец цепляется руками на раму зеркала и не может расфокусировать своë внимание.       Он прислоняется спиной к зеркалу, чтобы через секунду потерять опору и рухнуть на тëплый пол уже знакомой комнаты. Портал медленно закрывается, трещины густеют, зарастая, а ангел остаëтся наедине с собой. Чан не думает даже подняться, впиваясь взглядом в светлый потолок, который кружит перед лицом. Его до сих пор слегка потряхивает, и нахождение в своей комнате лишь едва помогает расслабиться.       Внутри опустошение грызущее, в голове ядерная смесь чувств и мыслей, и Чан не находит ничего разумнее, чем вернуться в кровать на коленях и уставиться в потолок снова.       Он не засыпает вплоть до нового внутреннего будильника спустя 2 часа. Ангел должен снова проверить чужое благополучие, но он медлит, долго переодеваясь, расчëсывая идеально чистые волосы, держащие кудрявую форму. Упрямо, до идеала поправляет волосы и форму и в последний момент берëт в руки блестящий от распустившихся в воздухе солнечных стрел-лучей осколок.       Что-то, судьба или божья воля, оказывается хитрее: на этот раз Со уже спит, наконец дожив до выходных. А у ангелов выходных не бывает, поэтому Чан неопределённо улыбается, возвращаясь в комнату. Уже привычным движением записывает на интерактивной доске дату и время, вкратце пересказывает:

Имя: Со Чанбин

Номер: 143С

Пометки:

22:00–00:00

Вернулся из игрового клуба, занимался уборкой и уходом за собой.

00:00–02:00

Играл в компьютерные игры. Чувствовал: предположительно, апатию и усталость. Возм. гр.: Уныние (IV).

02:00–04:00

То же.

04:00–06:00

      Чан спотыкается в собственной голове, медлит над отчëтом, что-то долго прокручивая в голове.

Самоудовлетворение. Позже — сон. Чувствовал: удовлетворение. Возм. гр.

      Ну же, всего одно слово, которое застывает в теле ангела, застревает в горле и липнет к кончикам пальцев.

Возм. гр.: Похоть (I).

      Похоть, похоть, похоть. То, что заполняло Чана пару часов назад. То, что через мясорубку пропускает его устои и представления о своей миссии.       Блондин отправляет отчëт одним касанием доски, запирает дверь, замок которой использовался только в крайние случаи, и торопливо развязывает небесно-голубой широкий пояс, чтобы избавить себя от свободной рубашки. Он подходит к зеркалу со страхом, медленными, нетвëрдыми шагами, чтобы оглядеть бледное тело. Ничего нового, изящно выпирающие черты торса, которые ни на процент не изменились со смерти возвышения Чана, всë тот же шрам на боку и несколько на руках, и это почти успокаивает, пока он не замечает на плече синяк. Совсем небольшой, светлый-светлый, будто кто-то размазал шариковую ручку, пытаясь стереть с себя.       Бан поворачивается и громко охает, обнаружив всё-таки то, что боялся обнаружить. Он, кажется, бледнеет ещё сильнее, когда рассматривает масштабы проблемы: синяк оказался лишь окантовкой настоящего следа. Мгла греховного пятна закрыла почти всю спину, и ангелу не верится, что это произошло всего лишь за ночь. И он не знает, чем прикрыть извивающуюся вдоль позвоночника широкую змею с чëрной, графичной и жëсткой поверхностью кожи, словно головка догорающей спички или смешавшаяся с грязью кровь на ране после падения на камни.       Ангел прикрывается наспех шëлковой синей накидкой, садясь на кровати. Он не знает, что делать, на спине клеймо перечëркивает все его старания, все успехи и благодетели, всю похвалу наставников. Он смотрит на медальон с чанбиновой душой и чувствует… ничего. Чан так долго добивался его, отстаивал своë звание, поборол страх взять нового смертного и… сломался. Согнулся под неожиданным, новым для него давлением, который оказался сильнее его сущности и предназначения.       Третьи сутки он не встаëт с кровати, пялясь в белый потолок. Лишь к вечеру он что-то решает для себя, подскакивая с одеяла.       Чан рваными движениями набирает на панели у двери код, параллельно прицепляя к браслету медальон серебряной цепочкой, выбирает случайную точку на карте города и выскакивает на улицу. В нос бьëт запах выпечки и влажности, он оказывается в переулке возле кафе, у сырой стены с застывшими рисунками краской. Короткой молитвы в голове хватает, чтоб что-то в душе отдалось согласием, и он заворачивает за угол, интуитивно следуя пути, что ведëт его внутрь кафе, садит за столик у окна и заставляет ожидать. Рыжий парень заходит неторопливо, берëт у стойки крепкий кофе, сразу же оплачивая, и вальяжной походкой приближается к Бану, чтобы сесть напротив. Он закидывает ногу на ногу, демонстрируя красивые чëрные ботинки и обтянутые рваными джинсами ноги.       — Бан Чан, так?       — Ли Минхо, — уже утверждающе кивает Бан, вглядываясь в глаза падшего ангела, что светятся интересом. О Минхо ходило много слухов, но главный их них был правдив — однажды Ли нашëл способ стать человеком.       Падение ангелов не было чрезвычайной редкостью, но лишь этот рыжий парень напротив мог провернуть это с другими ангелами, не получив наказания. Бан задавался вопросом, почему, но точного ответа не было: то ли он наладил крепкую связь с адом и все наказания игнорировал, то ли остался на хорошем счету в раю и ему всë сходило с рук.       — Ты по какому-то важному вопросу? — Ли мешает кофе ложкой, прежде чем сделав первый глоток и поморщиться: он до сих пор не понимал некоторых человеческих пристрастий.       — Ты ведь отказался от крыльев ради человека? — Ли ловит взглядом беспокойные пальцы, поправляющие края футболки. Сомнение — плохой знак.       — Можно и так сказать, — Минхо не врëт, просто… не договаривает. Зато сразу понимает, с чем ангел к нему пришëл. — Каков масштаб проблемы?       — Я испытываю греховное желание.       Рыжий вскидывает брови, едва ли удивлённо, и манерно кивает, делая глоток кофе. Чан знает, что на Минхо можно положиться, ему кажется, что никто из наставников не отзывался о падшем ангеле с сожалением. Скорее всего, он не разочаровал их своим решением. Значит ли это, что некоторым удавалось не попасть в ад?       — Насколько давно?       — Около трëх дней. Сегодня ночью был пик, кажется, — Чан отчитывается, будто ребёнок перед священником, не зная, сможет ли отмолить такие грехи.       — Пятна?       — На спине есть.       Минхо многозначительно хмыкает, вдруг загораясь интересом. Он весь такой очеловеченный, играет эмоции профессионально, словно никогда с таким не сталкивался.       — Крылья затронули?       Молчание в ответ, потому что Чан не знает, не проверял. Бан обходится неопределённым жестом, пожимая плечами для убедительности. Минхо убеждает, только в своей догадке: ангел вдруг кидает такой спокойный, беспечный взгляд, которого сам не замечает, что Ли хмыкает снова, уже не так довольно. Пахнет жареным, и это совсем не из кухни.       — Расскажи подробнее, — Минхо мысленно откладывает сегодняшние дела в угоду интересов ангела перед ним.       — Это началось три дня назад. С того момента, когда я заметил, как опекаемый курил. Возникло сильное желание перехватить сигарету из его рук и… — ангел прерывается, ещё обдумывая слова. Он безо всяких причин оглядывается, хотя остальные посетители слышат от них разговор о бестолково проведенном вечере или тяжелом рабочем дне. — Я списал это на излишнее любопытство.       — Хотел почувствовать вкус его губ? — с ухмылкой помогает Ли, хотя его это совершенно не смешит.       — Да, — отрезает Бан. Блондин мнëтся, на глазах мечется между правдой и своими предрассудками. — Позже я задумался над возможностью связаться с ним, но уже тогда понял, что это не очень правильно. С того момента появилось много странных мыслей, которые… сжирают меня.       Минхо кивает, будто понимает, хотя видит, что ангел перед ним ломается, очеловечивание его происходит так быстро, что он сам замечает это.       — Каков итог сейчас?       — Очень сильное греховное желание. Я не могу спать, не был на молитве сегодня, тревога полностью исчезла.       — И чего ты хотел бы от меня?       — Совета или…       Минхо облизывает губы, кивая. Теперь уже точно понимая. Чан пришëл с надеждой стать человеком полноценно, будто бы ради другого человека, но на самом деле — ему больше не место среди ангелов. И он не дурак, сам это понял.       — Я хочу его. Поэтому, может... ну, окажешь мне услугу?       — Чем?       — Ты можешь провести обряд прощения?       — Гавриил осведомлëн? — рыжий шутливо упоминает его, но в груди ещё чувствуется холодная вибрация.       — Нет, конечно. Никто не знает. Не знал, — поправляется сразу Чан, неоднозначно заглядывая в окно. Он не знает до конца, как происходит эта 'ангельская почта' в своей бестелесной, безóбразной форме.       — Теперь знают. Ты уверен, что не нужна помощь? — Чан не знает даже того, что сейчас находится на допросе, что даже Архангел Гавриил следит за этим, ведь крепкая, казалось, связь тает мгновенно, и он не чувствует присутствие других ангелов. А Минхо мысленно заполняет анкету, с горьким сожалением лишь выбирая наказание.       — Не нужна. Мне нужно стать человеком. Я хочу быть со своим подопечным.       Ли молчит. Он колеблется, в отличие от Чана, и с тяжестью на душе соглашается с решением Архангела, его единственного начальника.       — Пойдëм со мной.       Чан не догадывался, что пройдëт так. Волнение ещё блещет в его карих глазах, совсем живых и полных эмоций. Минхо заводит его в тесную квартирку, просит расположится в ванной. Ту блондин долго рассматривает: пялится в зеркало, на котором никогда раньше не видел пятен от воды, руками пытается расчесать идеальные локоны, кудрями не достающие до его плеч, трогает холодную раковину и балуется с краном, как ребëнок, набирая в ладошки жëлтую воду. Грязно-жëлтую, пахнущую хлоркой, обманчиво стерильную. Ли долго нет, но интерес Бана неисчерпаем.       Когда исследование человеческого санузла кончается, рыжий наконец появляется, с нелепым крестиком на шее, совершенно не идущему к тëмному подростковому прикиду, и святой водой в бутылке.       Чан не ожидал, что пройдëт здесь. В затхлой, пахнущей сыростью и моющими средствами узкой комнате. Ли просит сделать глоток из бутылки, чтобы заметить, как ангела начинает заметно мутить.       — Крылья.       Скорее приказ, чем просьба. Чан еë понимает, и склоняется над ванной, чтобы опереться удобнее. Он встаëт на колени, лбом утыкается в прохладную эмаль, снимающую сильную головную боль хоть чуть-чуть, и разминает лопатки, чтобы рыжий сзади прощупал широкую спину, заметив два аккуратных шва вдоль позвоночника.       — Сними верх.       Голос уже словно заботливый, хотя — расстроенный. Чан неумело справляется с одеждой, не привыкший к узким вещам, и возвращается в своë удобное положение, демонстрируя ужасающих размеров клеймо на спине. То протекает выше, касается лëгкого подобия татуировки — аккуратного креста на задней стороне шеи.       Минхо тоже мутит от запаха гнили и вида на покрытое кровавыми корками тело. Он в замешательстве тянется к нему, но не может дотронуться, ощущая жжение на кончиках пальцев. Снова вся грязная работа ему.       — Попробуй сам достать крылья.       — Всë уже настолько плохо? — обречённо, но с усмешкой спрашивает блондин, склоняясь над ванной, потому что с каждым словом рвота подкатывает всë ближе к горлу. Он никогда не испытывал такого.       Чан не знал, что пройдëт быстро. Прямо сейчас, когда он напряжëтся и из тонких щелей высунутся два кончика широких крыльев, которые взмоют в воздух мгновенно, разрывая плоть. Они распушатся, демонстрируя белоснежные перья, но Минхо лишь со смешанными чувствами посмотрит на кровавые сгустки у корней и ошмëтки тонкой кожи местами, прилипшей к крыльям. У соприкосновения с кожей те пятнами ожогов покрыты, а чëрная окантовка каждой раны затянулась сеточкой с запахом гари. Внутри ран копится маслянистая угольная жидкость, и Минхо не может к ней прикоснуться, да и не хочет, поэтому старается ощупать крылья ближе к их началу, аккуратно исследует места, где можно взяться.       Закончив с подготовкой, рыжий лишь открывает толстую книгу в кожаном переплëте, на уродливом ангельском, текст которой Чан не видит. Минхо бубнит себе под нос молитву, мягко разминая запястья, прежде чем приставить одно из них к лицу Бана с коротким 'кусай до крови' и продолжит ему лишь понятный монолог. Ангел подчиняется, не чувствуя запаха свечей и трав, что Ли зажигает на раковине свободной рукой.       Человеческая плоть такая тонкая, она от лëгкого давления трещит, и Бан сам не замечает, как закатывает глаза, наслаждаясь греховным моментом насилия. Алая густая жидкость начинает капать в ванну, стекая по запястью горячими крупными каплями, и Ли не замолкает, отнимая руку, чтобы прихватить блестящие кудрявые волосы на затылке, представляя крест, что тут же окропляет человеческая живая свежая кровь. Кровь жертвы, добытая с искренним наслаждением в полном рассудке. Чан начинает терять пространство, только сильнее хватаясь за бортик, и голова кружится так сильно, что его начинает тошнить почти сразу.       Минхо гладит по волосам нежно, чтобы окончательно помутить чужое сознание. Он наконец перестаëт говорить, мысленно досчитав до трëх, и впивается ладонями в шелковистые крылья, чтобы с силой надавить на спину ангела коленом и всем весом упереться в руки.       Чан не думал, что пройдёт так больно. Его истошный крик наполняет комнату тёплой вибрацией, за ним по пятам хруст костей и шипение сквозь зубы. Минхо слышит, как текут слëзы по щекам Бана и как ровными струйками бьëт из влажных, неестественно выгнувшихся назад крыльев кровь. Чана рвëт собственными внутренностями.       Чанбин сонно зевает, пытаясь удержать шаткое равновесие. Рюкзак на спине тянет к земле скорее, а опьянëнное одиночеством и крепким алкоголем тело не больно-то сопротивляться, поэтому передвигается Со на сплошном энтузиазме. Он сам себя ругает за такое состояние, но решает укоротить путь до дома, сворачивая в переулок.       Он дëргается, когда чувствует требовательное касание на плече. Незнакомец быстро спускается ладонью к рукаву куртки, тянет на себя, чтобы обратить внимание парня. Чанбин оборачивается, повернувшись спиной к фонарю, едва справляющемуся с освещением узкого переулка. На него смотрит, с ещё большим удивлением, редкой красоты блондин с хитрым тёмным взглядом. Чанбин не успевает ничего спросить, как собеседник улыбается, обнажая белоснежные зубки, а его глаза складываются в два полумесяца, которые сияют в темноте ночи, и Со не может понять, мерещатся ли ему блëстки.       Незнакомец оставляет короткий смешок, прежде чем опуститься взглядом на пояс брюнета. Вернее, ремень, которого он мгновенно касается, уже настойчиво притягивая Чанбина к себе. Со не сопротивляется, а блондин делает несколько шагов назад, погружая их в едкую тьму одного их углов.       Минхо, возвращаясь домой, разувается, долго греется под душем, а перед сном замирает у доски возле двери.

Имя: Бан Кристофер Чан (соответствует всем состояниям)

Номер: 289S (в пр. — 289А)

Время:

22:00–00:00

Встреча с падшим ангелом Минхо. Превращение в суккуба по собственному желанию. Дар: Похоть (I). Возвышению не подлежит. Подробности будут отправлены через одни человеческие сутки.

Опеканию более не подлежит.

      Минхо кусает пересохшие губы, на обратной стороне век мельтешит огромное пятно на спине Бана, а в ушах до сих пор стоит его ласковый голос, благодарящий за оказанную услугу. Ангел не решается писать ещё что-либо, отправляя отчëт молча.