Ненужный человек и путеводная звезда

      Одной осенней ночью сад камней приобрёл дивное очарование: тени удлинились и вскарабкались по стенам ограды, бесшумно поползли по остывшему песку и запутались в колючих кустах с пушистыми пионами. Оголодавшим зверем темнота проглотила всё вокруг, прожевала почти все источники искусственного света; в них не было нужды.       Искомый свет был сосредоточен в золотистых глазах Цзин Юаня, ведущих Блейда, словно яркие путеводные звёзды, по которым тот всегда возвращался, сбиваясь с пути. Служащие ему ориентиром, его маяком, его якорем. Причиной, по которой внутренние демоны замолкали. Причиной, по которой он не мог отказать, стоило Юаню посмотреть на него снизу вверх, покуда опускался перед ним на колени и жарко вылизывал внутренние стороны бёдер – вид был невероятным, к слову.       – Ты… – Блейд потянул за светлые волосы, открывая доступ к изгибам манящей шеи. Юань не вырвался, слова не сказал против: позволил толкнуть колено между своих ног, глубоко вдохнул, и с улыбкой принял влажные поцелуи на стыке шеи и плеч. Холодные пальцы прижались к его коже и настойчиво поддевали пояс штанов, норовя оказаться под тканью. Представив, как они выглядят со стороны, Юань усмехнулся: он мог бы разорвать стянувшую его по рукам шёлковую красную ленту, мог бы ревниво оттолкнуть, ведь, боги, он до того скучал, что впору было бы взвыть, запереть его в своей комнате и не отпускать до тех пор, пока мечник не поймёт, как сильносильнобесконечносильно в нём нуждались. Мог бы, но желание насладиться чужой несдержанностью ударяло под дых, заставляя переживать болезненный трепет. – … ты ни на йоту не изменился с нашей последней встречи. Кажется… полгода прошло?       – Если ты ещё хоть раз оставишь меня…       – Тшшш, – голос Блейда зашелестел совсем рядом, прогнав возбуждение вдоль позвоночника. От его длинных волос пахло влажными ликорисами, сталью и недавним боем. – Не в твоём положении мне указывать, генерал.       Блеф зудел как попавшая под одежду пыль.       Цзин Юань улыбнулся, чувствуя, как деревенели его пальцы. Позволить Блейду ощутить контроль над ситуацией было едва ли не обязательным правилом перед тем, как после долгой разлуки заломить ему руки и показать своё место. Позволить почувствовать главенство, а затем отобрать, словно наказывая за долгое отсутствие. Как игра с потенциально слабым противником. Вот только Блейд слабым не был – один из сильнейших мечников Заоблачного квинтета.       Один из сильнейших мечников… от поцелуев которого всё тревожащее становилось ничем, а от его крепкой хватки горело прямо под сердцем, будто природа сыграла с ним злую шутку, и человеческая анатомия пошла кувырком, скрывая в теле не органы и кости, а сухой хворост и листья.       Чёртов Блейд. Почему от его прикосновений его губ тяжелели веки и низ живота?       Блейд любил целовать невыносимо-долго, глубоко, влажно; с таким изображением вожделения на лице, что его смело можно было запечатлеть и оставить в памяти как напоминание о том, что Юань никогда – никогда, чёрт возьми, – не позволит ему уйти надолго. Это желание он никак не мог подавить: желание делить одни и те же чувства, быть одним целым; ни тогда – бьющиеся за одно дело, ни сейчас – стоявшие по разные стороны ограды.       С плеч слетела верхняя одежда, брякнули о деревянные доски немногочисленные застёжки, зашелестела ткань хлопковых рубашек.       У Юаня немного тряслись колени и по нарастающей амплитуде всё сильнее давило в груди. Рёберную клетку распирало от облегчения наконец-таки наступившей встречи, о которой он думал не один вечер, сидя на залитой закатным солнцем веранде и лениво передвигая шашки. Её он видел во снах: представлял, что и каким тоном скажет, о чём спросит.       Получилось совсем не так.       Слова вылетели из головы, словно он никогда прежде не видел алфавит; словно не знал, как правильно складывать буквы, как сочетать слова. Он не мог сообразить односложное предложение, растрогавшись моментом, будто ребёнок. Не знал, с чего начать разговор и как развеять непривычную неловкость.       Всё пошло не так.       Но так ему нравилось даже больше.       – Ты слишком много думаешь.       – Правда ли?       – О чём ты задумался?       – О тебе, – слишком прямо даже для Юаня, но он сказал лишь то, что давно скреблось на языке.       Блейд поднял голову. Ему хватило одного незначительного мгновения, чтобы убедиться в чём-то, чтобы из расплавленного золота вытянуть искомое. А затем с томным видом, бывающим у чрезмерно зависящих от чего-то людей – наркоманов и церковных фанатиков – размазал взгляд по контуру чужого лица, остановившись на губах: капризно-выгнутая верхняя, потрескавшаяся нижняя.       – О тебе. Я думал о тебе, – Юань знал, что тот не любит сладкие речи, но увы, о праздных вещах он мог вещать часами, а уж с Блейдом готов был говорить так много и долго, сколько позволила бы ему неестественно-долгая жизнь. – О том, что нашей встречи я жаждал больше, чем своей отставки. Что устал засыпать в одиночестве, а хотел бы с тобой. Что утреннее чаепитие не приносит мне удовольствие, когда не слышу твоего бурчания о том, что чайные листья слишком перезрели, а звуки кото с первого этажа слишком громкие. Что смертельно соскучился по твоей рубашке на спинке моего рабочего кресла, и по многочисленным бинтам и баночкам с обезболивающим в ванной – тоже. Что мне нравится твоя утренняя возня на кухне, а ещё футболка с какой-то рок-группой из иномирья.       – Так вот где мои футболки.       – Заберёшь их?       Задрав голову, Юань смотрел исподлобья. Смотрел и довольствовался тем, как чужая колкость таяла подобно сугробу на весеннем рассвете.       – Поёшь как птица. Неудивительно что с таким генералом жизнь в Лофу стала более мирной.       Мечник прикоснулся к чужим бокам, довольствуясь приятной упругостью. Телосложение у генерала не слишком крепкое и не слишком худое; находившееся на нужном уровне предпочтений, застывшее в той планке, которая мутила рассудок, и в том состоянии, когда от рельефа косых мышц искрилось в мозгах.       – Знаешь, я правда рад тебя видеть.       – Надо же. Не только ты рад меня видеть, – Блейд ухмыльнулся, протягивая пальцы вглубь чужих штанов.       – Ай! Холодные же…       – Они всегда такие. Хорошо подходят к жару твоей кожи, не находишь?       – Ты же знаешь, что рядом с тобой я не отличаюсь выдержкой. Ещё несколько провокаций и ты…       – И я буду в твоих руках. Но только сегодня. В следующий раз хочу смотреть на тебя сверху, пока ты будешь сжимать меня внутри.       – Ты слишком много болтаешь для угрюмого одиночки… – Юань дёрнул руки на пробу. Не то, чтобы крепко затянутая лента могла его остановить; уж точно не тогда, когда чужие пальцы скользили по телу, трогали и сжимали сокровенное, распаляли так сильно, что дрожь неукротимой волной билась о кости, ломала колени. Невесть откуда возникшее крошево из слишком высоких для понимания чувств распирало горло. Так сладко, так болезненно-хорошо.       Надо же, генерал смотрел на него сверху вниз и не понимал, как только хватило выдержки продержаться без его касаний. Без его слов: иногда ранящих, иногда заставляющих сердце качать кровь с новой силой.       Блейд заметил, как напряглись чужие предплечья, как плавно перекатились мускулы под кожей.       Тихий рык.       Глухой треск ткани.       Едва разорванная красная лента коснулась пола, Цзин Юань обхватил его так крепко как только мог человек. Стиснул бы ещё крепче, вот только совместные планы расписаны на сотню лет вперёд, и он совсем не хочет их менять, потому любовно прижимается, трётся носом о жестковатые волос и желает той силы, которая могла бы растянуть этот сокровенный момент.       У Блейда едва-едва сбилось дыхание, и несдержанные движения пальцев красноречиво говорили о желании. О его жадности. О том, что мечник никому и никогда не поведает. Однако доверит Юаню, безмолвно втирая самыми подушечками пальцев глубоко в кожу: «Ты мой-мой-мой, чёрт возьми мой, каждой клеточкой и каждым вдохом – я позабочусь о тебе, как не позаботится никто».       – Ты не устал?       Мечник пропустил тихий смешок и плавно повёл губами по линии шеи, пока не наткнулся на ключицу: кровоподтёков под этой частью не видно из-под выреза форменной белой рубашки, потому он смыкает зубы и втягивает кожу, силясь оставить яркое цветное пятно. Он не приносил цветов, но готов был взращивать бутоны на поверхности тела и со всей ответственностью позаботиться о том, чтоб ни один из них не увял.       Озвученный вопрос был риторическим: мечник был вымотан и морально истощён. Уж Юань-то знает, во сколько дел и сражений тот вовлечён; что он страдает от бессонницы, что под его одеждой обработаны и перемотаны бинтами свежие раны, что его кожа – молочно-белая, походившая на молодую луну – увита ломаными шрамами, ровно как и его сердце: израненное, искалеченное; отданное за силу, которая удерживала его в этом мире.       Руки дрожали совсем чуть-чуть, что не распознать обычному человеку, но генерал и это заметил; он слишком опытен, слишком пресыщен тактильными ощущениями, поэтому легко ловит тщательно-скрываемую слабость. Матовые углы плеч и изгибы шеи искрились под лунным светом, обнажились под жадным взглядом. Под голодным оскалом, с которым Юань припал к его коже, намереваясь вытянуть кровь.       Сравниться с Блейдом в количестве и интенсивности меток он не мог; тот кусал до боли: порывисто и ненасытно, вгрызаясь в плоть, словно в спелый персик.       И если тело Блейда походило на карту военного оружия: шрамы от клинков, секир, алебард и множества других видов холодного оружия чертили на его коже бледные полосы, пересекались на боку и уходили под пояс брюк. То тело Цзин Юаня напоминало самую настоящую зубную карту, которую мечник вёл для себя: укус здесь, следы от клыков там, повторить отпечатки ещё десятки раз.       – Ну же, генерал, – он льнул щекой к ладони, ища прикосновений. – Мы схожи в своей нетерпеливости.       – Я хочу насладиться тобой.       – У нас ещё столько времени.       – Не обманывайся и не обманывай меня.       Блейд устало улыбнулся, обнажив клыки. Он позволил толкнуть себя к стылой стене, по которой с самого низу тянулся толстый плющ. Вечера в Лофу становились довольно прохладными – ощущалось приближение зимы – однако мечник не чувствовал ветра, не чувствовал холода деревянных дощечек под кожей. Только палящие ладони и хваткие пальцы, стремительно освободившие его от брюк и белья.       Юань медлил: стискивал кожу, мял мышцы, пока не прошёлся сводящим с ума касанием по ложбинке – медленно, едва ощутимо, что аж голова пошла кругом.       Между ягодиц оказалось мокро.       – Ты… – на секунду генерал остановился и провёл пальцами снова, собрав подушечками странную влагу, совсем не похожую на пот или воду, но вполне напоминающую смазку или жирный крем.       – Заскочил в один бордель по дороге и… – тут же прервался, глубоко вдохнув.       – Вот как? – Юань грубо прижал его к стене, навалился сзади и остановился в крохотном сантиметре от чужого уха. Его шёпот обжигающе-горяч, его слова задевают изнутри, чертят в воображения созвездия, предсказывающие будущее. Совместное. Так хотелось бы. – Что же ты там делал?       – Не смог устоять перед местными… мужчинами. И… они были довольно горячими если сравнивать со всеми легкодоступными мужчинами в Сяньчжоу, – поддетый чужой колкостью, Юань позабыл о нежности и протолкнул пальцы внутрь чужого тела грубо, несдержанно, высказывая немой протест. Ему не нравилось слышать это, пусть и не верил ни единому слову, но одна лишь мысль о том, что кто-то мог быть непозволительно близко к Блейду, что кто-то мог сказать ему всё то, что давно лежало у него самого на душе, опускало его с небес на землю. Крохотный зачаток злости застилал горло едкой копотью. Он не был подростком, ревниво устраивающим истерики, но был чертовски горячим собственником, молча наблюдающим, накапливающим в себе, чтобы в тот же вечер доказать, что он, вообще-то, не хуже. Лучше, многократно. Он может дать больше. – Я так много слышал о страсти хвостатых что… решил попробовать. И знаешь что, мой… генерал?       С тихим рыком Цзин Юань прикусил его ухо и отпрянул, расстегнул штаны, закопошился в карманах. Блейд едва развернулся, но тяжёлая рука тут же опустилась на его поясницу и прижала обратно к стене.       – Ну-ка, поведай, – горячее дыхание обожгло щёку. – Как тебе местные долгожители? Довольно страстные в постели? Уверен, опыта у них намного больше, чем у меня.       – Знаешь… ах!       – Ну же? Все слова растерял? – мужчина улыбнулся и обвил его свободной рукой поперёк груди, прижимая к себе. – Или что-то мешает тебе говорить?       – Я сделал вывод, что… – Блейд несдержанно подавался бёдрами назад, насаживаясь на крепкие пальцы. – Что никто не может составить тебе… конкуренцию.       Юань на мгновение остановился и тихо усмехнулся, убрал длинные тёмные волосы, перекинув их через плечо, коснулся губами загривка, кожа которого была слишком мягкой и чувствительной для носителя титула отрешённого мечника. Для того, чьи руки всегда холодны, а сердце – мертво.       – Знаешь, – вдруг начал он. – Твои слова иногда режут также остро, как разрезает воздух твой клинок.       – Мы с клинком единое целое.       – Знаю, – в соблазнительном прогибе чужой спины было что-то манящее, заставившее сердце участить свой ритм, сподвигшее Юаня приставить головку члена к раскрытому входу. Внутри мягко и влажно. Чёрт, как же сводит с ума. – Ты называешь себя мечом. Однако тебе должно быть известно, что у любого меча должен быть хозяин. И я… я достаточно опытен для того, чтобы овладеть тобой.       – Я вот слышал другое… что меч – это сердце мечника.       – Тогда станешь моим сердцем?       Блейд глухо застонал, ощутив чужую хватку на бёдрах, и низкий голос позади: тяжёлый и громогласный, как взгляд, с которым генерал призывал Повелителя молний и отнимал жизни одним точным ударом. Как жёсткость рук, которая неожиданно смягчалась, стоило им коснуться бывшего члена Заоблачного квинтета. И боги, эта его мягкость иногда раздражала: мечник хотел несдержаннее и жёстче, с твёрдой хваткой рук на шее, со скоплениями кровоподтеков на теле и хрипом, раздирающим горло. Чтобы Юань грубо прижал его к полу и вытрахал всю дурь, заглушил поток негативных мыслей, перебив их физическим истощением. И тот делал это, но по-своему: со всей своей любовью, нежностью и заботой; долго-долго выцеловывая раны, прикладывая к сердцу слова, словно заклеивая трещины пластырями, заставляя голоса в голове замолчать.       «Посмотри на себя, кем ты стал?».       Он осторожно вошёл в него, поцеловал затылок и шею. Блейд дёрнулся, запрокинул голову и увидел над собой звёзды; не те, что видят люди во время секса в каких-нибудь лёгких романах – что за невероятная чушь, как они могут их видеть? – а самые настоящие, прямо над головой, сияющие и раскалывающиеся на двое. Стоп, почему они расплываются?       «Ты позволил гневу сподвигнуть тебя на бесчеловечные поступки. Ты жалок».       Он погрузил его в кокон своих рук и запах тела – ненавязчивый и тонкий, как чистая цветочная вода. Позволил теплу тела окутать холодные конечности и стылый обрывок мышцы за левой частью рёбер. В его объятиях покой, в биении его сердца, отдающего по спине лёгкой вибрацией – надо же как сильно оно бьётся, тахикардия что ли? – Блейд чувствует себя правильным и полноценным, будто находится там, где должен был быть уже давно.       «Не строй иллюзий, ты никому не нужен».       Он наращивает темп и проникает глубоко, вытягивая наружу скрытую чувствительность.       «Ты неполноценен и не имеешь права на счастье. Твоё искалеченное сердце никому не нужно, твоим поступкам нет оправдания, твой характер невыносим». Неужели Блейд может чувствовать нечто такое, от чего поджимались пальцы и срывался голос? Неужели чувствовать всё это – нормально?       «Ты обречён быть один».       Он шепчет что-то своим томным голосом, и каждое слово запечатывает грубым толчком, от которого дрожит тело, а в голове пустеет; остаётся одно единственное имя, необычное, часто соскальзывающее с языка.       «Ну же, сдайся! Прекрати цепляться за несбыточные мечты! Тебе никогда не стать для кого-то кем-то важным. Беги на другой конец вселенной, как делаешь это всегда. Тебе здесь нет места. Убирайся, уходи, провали…».       – Кажется, я люблю тебя, – Блейд различает это среди тихих слов и у него скручиваются внутренности, сдавливает горло. В человеческой оболочке становится слишком жарко – ему бы вырваться.       – Прекрати этот девчачий лепет.       – Я серьёзно, – Юань дотрагивается до его члена: твёрдый, гладкий, мокрый. Ведёт по нему, оттягивая складочки бархатной кожи, мягко и аккуратно поглаживает. – Я бы хотел провести с тобой остаток нашей жизни. Где-нибудь не в Лофу, а… ну, скажем, в другом мире, или просто дрейфуя в космосе. Мы бы могли колонизировать какую-нибудь планету, завести собаку и играть в шашки по вечерам.       – Лучше найди себе красавицу-жену и заведи с ней детей.       – Отказано, – мягко смеётся и убирает густые пряди за ухо, ведёт носом по загривку, несильно кусая.       – Я не тот, кто тебе нужен.       – Прекрати говорить это.       – Это для твоего же блага. Ты ведь генерал Сяньчжоу, ты подаёшь пример.       – Кажется, я должен объясниться иначе.       И снова это: неуверенность, нежелание принять действительность и тот факт, что Блейд не был один. Юань не мог винить его за это. Он и сам порядком не понимал, грёзы ли это или запретный плод его воображения, принятие желаемого за действительность или… действительность.       Но это точно был тот момент, когда никак нельзя упустить шанс.       Генерал обернулся – подле стены образовалось «ложе» из скинутой одежды – а затем отстранился, чтобы помочь Блейду улечься.       Склонился близко-близко, нависнув сверху:       – Я хочу провести остаток жизни с тобой.       – Почему?       – Аргх, какой же ты зануда, – Юань устало застонал и в один слитный толчок вогнал член обратно; узкие влажные стенки до искрящейся истомы облегли его изнутри. Сейчас бы перестать чесать языком и говорить романтичные вещи, а заняться делом и поиметь наконец эту отстранённую злюку. – Ты спрашиваешь почему. У меня есть десятки причин, но самая главная – это потому, что я этого хочу.       – Ты можешь… – Блейд цепляется за плечи генерала и, едва крупный член бьёт по простате, тут же впрягается пальцами в кожу. – Можешь быть с кем-то другим.       – Не могу. Я не могу любить кого-то также как тебя, – приподнимает чужие бёдра, удерживая их на весу, почти полностью вынимает член и снова входит до основания. Жёстче, сильнее. Так, чтобы у того не осталось сил думать о чём-то другом.       – Если бы тебя только услышали другие члены Заоблачного квинтета, они бы…       – Я хочу, чтобы это услышал ты. Чтобы это дошло до тебя, – Юань целовал его беспорядочно и быстро, оставляя влажные следы на веках и подбородке, на острых углах ключиц и плоской груди со вздёрнутыми сосками. Он трогал его везде, оглаживая тело горячими ладонями. Тяжело дышал, теряясь от удовольствия, которое не мог постичь с кем-то другим. Ему, возможно, стоило сказать, что секс с другими не приносил удовольствия. Что это не то же самое, что быть с Блейдом. Что заниматься сексом можно с кем угодно, но попробуй с «кем угодно» полежать на закате, переплетая конечности и пребывая в уютном молчании, попробуй вместе послушать одну и ту же музыку и искренне насладиться ею, попробуй поговорить обо всём и ни о чём и не испытать неловких моментов, когда рассказать то и нечего, а спрашивать ничего не хочется. Всё это недоступно с «кем угодно».       Доступно лишь с одним.       С ним.       С тем, кто блаженно закатывал глаза и скрёб кожу. Кто очаровательно силился подавить свои стоны и нетерпеливо подавался на член. Кто безмолвно выпрашивал поцелуй и целовал сам – настойчиво, как будто завтрашнего дня нет в программе, установленной для этого мира.       Блейд дрожал в его руках. Дрожал и сам Юань, изливаясь глубоко внутрь и чувствуя обилие влаги между их животами.       Два раза они заходились в посторгазменных судорогах – ещё не насытились друг другом, но уже смертельно устали: Блейд после долгой и сложной поездки до Лофу, Юань – после недели заполнения отчётов и четырёхчасовой встречи генералов прямо накануне того момента, когда в рабочем кабинете появился цветок ликориса. Предзнаменование, из-за которого пришлось всё бросить и долететь первым попавшимся яликом до дома. Блейд ждал в саду. Прямо здесь, где три часа назад они обменялись первыми за долгое время словами, и теперь сидели на испачканных одеждах, привалившись к стене дома. Кожа блестела от пота, спермы и следов мелких песчинок, стоило в порыве страсти слететь с беседки и угодить прямо на песок.       Юань перебирал между пальцев чужие волосы – те были очень мягкими и струились как песок, – обнимал за талию и всякий раз притягивал к себе, ища более тесного и близкого контакта, хотя, казалось бы, куда уж ближе. Тем не менее насытиться прикосновениями он всё ещё никак не мог.       Не мог пресытиться тактильными ощущениями и не был уверен, что оставил на губах достаточно поцелуев для того, чтобы Блейд понял всё то, что было у того на душе; чтобы он оставил своё прошлое.       Чтобы смягчить кульбит в груди, когда под утро, невесть как добравшись до покоев, он обнаружит кусочек бумаги с ровным красивым почерком, который никак нельзя было присвоить мечнику с грубоватыми пальцами и нравом, однако ему он и принадлежал:       «У меня осталось незавершённое дело, касающееся Стелларона. К моему возвращению удостоверься, что Фу Сюань стала хорошей преемницей… впрочем, мне плевать что станет с Лофу. А Яньцин приблизился к твоему мастерству владения мечом – этот малыш мне действительно нравится. Подготовь и оставь в порту ялик.       И… подумай об имени нашей собаки.       Береги себя. Блейд… твоё сердце».