Раны, что не лечатся временем

Жизнь в Пристани Лотоса его детства не приносила заметного облегчения, о котором говорил ему Цзян Чен. Он не посмел бы отрицать, что это было приятно. Пристань до войны была намного прекраснее своей поздней версии, даже если Цзян Чен как глава проделал потрясающую работу. Но самым отвратительным было это самое «приятно». Будто это было не больше чем посиделками под закатным солнцем, будто не об этом он мечтал многие годы, будто все эти люди значили для него так мало, и... И за всё это он желал снова причинить себе боль. У него не было права относиться ко всему этому так легко. Плевать, что он не мог, плевать, что чувствовать вообще стало огромной проблемой. У него не было такого права. А самым отвратительным стало понимание того, что это мерзкое “приятно” стало единственным хорошим, что он испытывал в этом месте. Душу постоянно сковывали боль, горечь… И, возможно, если бы причиной был лишь траур по потере детей, той реальности, что они построили вместе с мужем, было бы немного легче? Но это было не единственной причиной. Он был в этом времени уже месяц, но до сих пор страх и сожаление, выворачивающие каждый сустав, накатывали разрушающим наводнением, стоило услышать голос кого-либо из шиди, что уж говорить о дяде Цзян, мадам Юй, шицзе… Первые несколько мяо, стоит только кому-то из шиди к нему обратиться, ужас хватал его за горло. Всё время казалось, что он снова на Луан Цзан, что это призраки прошлого кричат в его истощённом разуме, что это энергия обиды проклятого места вновь пытается свести его с ума голосами его ошибок, подавить его, подчинить, что вот-вот голос третьего шиди закричит в агонии, а голос мадам Юй вновь обвинит его в каждой смерти. Её голос не будет кричать. Отравленная обидой тьма знает, что ровная и спокойная речь полная презрения и отвращения будет намного более мучительной пыткой. Потому, Вэй Усянь не удивился собственным действиям, начав буквально сбегать и прятаться от звуков голосов семьи Цзян. Лишь А-Чэна он мог слышать и находить утешение, крохи покоя, опираясь по вечерам на его плечо и слушая, как прошёл его день. Банально, но это было единственным, что помогало чувствовать, будто ничего не изменилось, хотя бы на несколько фэней обмануть самого себя. А-Чэн знал это, потому каждый вечер неизменно приходил, просто садился рядом и говорил. Вэй Усянь никогда бы не смог сказать вслух, какую благодарность он испытывал к брату. Он ненавидел себя за то, что сбегает, стоит ему увидеть лишь край одежды шицзе. Казалось, что он проснётся в Пещере Фумо, как только он увидит её улыбку, что тут же сменится кровью и её окровавленным телом на его руках, с пробитой случайным мечом шеей, из которой будут вырываться слишком большие потоки крови при каждом тихом слове, слетающим с окровавленных девичьих губ, во время кровавой бойни что была на той гуевой площади, что на руках снова будет так много крови, крови, крови, Крови, Крови, КРОВИ… В глазах начало стремительно темнеть, грудная клетка горела огнём, под рукой было что-то шероховатое, но он даже не мог сказать, что. Тело было тяжёлым, словно каждая кость весила тысячи цзиней. Он не мог вспомнить, где он. Он не понимал, что происходит. Он слышал голоса, голоса его шиди. Он не смог ничего сделать. Они кричат, кричат, что это его вина. Нет, кричат их мёртвые тела. Они не встают, не двигаются, но он слышит их панические вопли от охватившего тела огня. Ни одного слова нельзя было разобрать, но он знал, что это обвинения. Он чувствовал, что глаза бешено бегают, до боли в глубине глазниц, пытаясь зацепиться хоть за что-то кроме непроглядной темноты, но всё было так же безуспешно, как его жалкие попытки спасти сестру, спасти Вэней, спасти мужа. Он вообще не способен никого спасти! Даже себя. Голову прострелило резкой болью и в разум ворвался крик: “Дыши, блять!”. Этот крик казался единственным реальным в той мешанине, что рождало его сознание. Голос Цзян Чэна. С резким, болезненным свистом в грудь ворвался воздух, вызывая приступ кашля, что болью пронзал, казалось, каждый позвонок. Окружение начало медленно проясняться. Зрение всё ещё было размытым, но он смог увидеть лицо брата, и в первое мгновение он испугался, что и он сейчас начнёт кричать, душить как тогда, прямо на мокрой земле. Но он был слишком реальным, и Вэй Усянь вглядывался в него, как утопающий хватает ртом ничтожные вдохи, вырываясь на мяо из под поглощающей его толщи. Он смотрел, смотрел внимательно, выхватывая еле заметную морщинку на лбу, что сейчас была особенно видна, обеспокоенные глаза, полные страха, сжатые в тетиву лука губы, что явно начинали болеть от сильного напряжения. Он мог видеть, но звуки так и оставались далёкими и размытыми, будто он пытается подслушать, что происходит в соседней комнате. Вэй Усянь понял, что стоит на коленях, слишком резко и чётко почувствовал мягкую землю и больно впивающиеся в ноги мелкие камушки, горящую, явно, от спасительной пощёчины А-Чэна, половину лица. Пальцы правой руки сводило судорогой от силы, с которой он сжал ткань на груди, а по левой скатывались отвратительно тёплые и вязкие капельки крови. Только сейчас он понял, что вцепился ей в кору стоящего рядом дерева. Он попытался оглядеться и тут же наткнулся на застывшие в ужасе лица своих шиди, что стояли чуть поодаль. Их было слишком много. Точно, у них был урок, он отходил за луками и стрелами для занятия… Было неприятно, что его столь сильную слабость увидели дети, но сил расстроиться или ощутить по этому поводу стыд просто не осталось. Звуки вернулись так же резко, как и чувства в конечностях, шёпоты, испуганные вздохи, и громкая речь А-Чэна. Он просил его дышать, как учил их лекарь душ, к которому они ходили несколько лет, по настоянию младших, повторять за ним каждый вздох и Вэй Усянь повторял, повторял, повторял… – Встать сможешь? – спросил А-Чэн, когда убедился, что брат снова в реальности, а не заперт в болезненных воспоминаниях. Вэй Усянь явно не знал, сможет ли сейчас говорить, потому просто кивнул, но Цзян Чэн всё равно помог ему подняться. – Возьмите луки и вернитесь на тренировочное поле. Вашему шисюну нужно отдохнуть, поэтому занятие проведёт Жуй Чжи. Старшие, помогите младшим со стойкой, но без Жуй Чжи к мишеням не подходить, – строго сказал Цзян Чэн, не сомневаясь, что его услышат и без угроз. Слишком сильно в него въелась аура главы, и Цзян Чэн не без удовольствия отметил по лицам учеников, что не растерял своих навыков за то недолгое время, что отыгрывал роль наследника. Он старался не повышать голоса. Цзян Чэн знал, что в таком состоянии его крик пугает А-Сяня, а Цзян Чэн не был уверен, что сможет во второй раз вытащить брата из темницы его воспоминаний. Нужно было срочно уводить брата подальше от стольких любопытных и перепуганных взглядов. Путь до комнат обоим показался вечностью, но они всё же добрались до дверей великого и ужасного тёмного заклинателя, что сейчас сам был больше похож на труп ребёнка. По пути Цзян Чэн успел отловить кого-то из слуг и дать указания по поводу тренировки младших адептов, а также распорядился принести им успокаивающего отвара. Цзян Чэн довёл брата до кровати. Он отслеживал каждое движение и частоту дыхания, готовый в любой момент снова вытягивать А-Сяня из собственных мыслей. Цзян Чэн сел рядом, обвил руками плечи брата и притянул его голову к своему плечу. Всё тело А-Сяня содрогалось, передавая дрожь Цзян Чэна. Они просто молчали. Вэй Ин не плакал. На плечах так и остались руки брата. Они не гладили и не сжимали, лишь лежали и успокаивали своим весом, держали в реальности. Цзян Чен ничего не говорил, не шептал, не успокаивал. Не только потому, что не умел, но и потому что знал — сейчас этого не нужно, сейчас лишь помешает. А-Сяню уже хватило чужих голосов, а прикосновения могли лишь напомнить о других ужасных моментах и вызвать новый виток паники. Они так и сидели вместе, пока А-Сянь не уснул, напоенный умиротворяющим отваром и, к удовольствию его брата, так и не проснувшись до утра. В ту ночь Цзян Чэн не вернулся в свои покои.

***

Ученики, оставшись на тренировочном поле, переглядывались друг с другом тревожными и задумчивыми взглядами. Они не были идиотами, они давно замечали, что с дашисюном что-то сильно не так, но посчитали, что это явно не их дело. Дашисюн никогда не любил говорить о своих проблемах, только отшучивался или с раздражением отправлял неравнодушного на тренировочное поле, раз он пышет энергией. Поэтому шиди предпочитали ненавязчиво поднимать его настроение шутками, мелкими проделками, приглашением на прогулку или любимыми угощениями дашисюна под самыми невероятными предлогами. Конечно, он, скорее всего, видел эти маневры, но позволял им такую заботу. Но в этот раз было по-другому, такого дашисюна они ещё ни разу не видели, и каждый чувствовал напряжение, что витало в Пристани Лотоса. Как бы не злило это госпожу Юй, все ученики, преподаватели и даже торговцы лавок знали или чувствовали, что Вэй Усянь вдыхал жизнь и радость в Юнмэн. Конечно, не он один, конечно, так было и до него, но никто не заметил, в какой момент этот мальчишка будто забрал на себя ответственность за настроение каждого жителя этих мест. Он стал своеобразным символом, как танцы льва и дракона на новый год, как красный на свадьбах. Поэтому не заметить всеобщее напряжение, странную тишину, которую, впрочем, приезжие бы не посчитали таковой, было невозможно. Сейчас он стал белым на похоронах. Но то что произошло на их глазах меньше пары фэней назад…. Это было страшно. Первым отмер четвёртый шиди: — Мы должны что-то сделать с этим, — тихо сказал он. — Сы Юань, сегодня ты размышляешь о слишком далёком, — взвился Чжи Цян, — мы уже пытались вывести его в город, но ты бы видел, как он посмотрел на нас. — А тебе сегодня явно не хватает решительности, — вернул шпильку четвёртый шиди. — Кстати, — прервал их резко Цэн Си, — вы заметили, что на всех, кроме юного господина Цзян, он смотрит этим странным взглядом. От него мурашки по спине бегут, — передёрнул плечами пятый шиди, — Даже на главу и госпожу Цзян. — А ведь точно, — вскрикнул кто-то из младших, мальчишке было лет десять. Дашисюн всегда проводил занятие сразу со всеми вверенными ему младшими. Преподаватели вечно удивлялись его способности держать дисциплину стольких детей разом и скоростью переключения между разным уровнем владения телом и оружием адептов, — Последний раз мы просили его после занятия сводить нас в город, так он так грустно на нас посмотрел, но будто на каких-то незнакомцев. А потом… — Сказал, что устал и не в настроении, — перебил его другой мальчишка, — И позвал Жуй Чжи, чтобы нас проводил он. — Он всё чаще оставляет за старшего Жуй Чжи, — заметил Сы Юань отстранённым голосом, будто говорил это самому себе, — Это странно. — Почему ты думаешь, что это странно? — спросил Чэн Си, — Раз ему плохо, должен же кто-то помочь ему с обязанностями. — Нет, тут что-то другое. Раньше он просил что-то сделать ближайшего старшего. Он редко звал кого-то определённого. — И что ты хочешь сказать этим? — чуть не подпрыгивая на месте перебил Чжи Цян. — Мне тоже интересно, что ты хотел сказать, — раздался голос Жуй Чжи за их спинами, заставив многих вздрогнуть. Было поразительно, что Жуй Чжи был на год старше Вэй Усяня, и должен был приходиться ему шисюном, но почти все старшие признавали Вэй Усяня более мудрым и опытным. Они знали, что тот, кто должен был приходиться им шиди мог научить их действительно многому и был выше их на голову и знаниями, и статусом. Потому искренне уважали его, как и младшие, именуя “дашисюном”. — Жуй-шисюн. Слишком увлечённые беседой ученики испугано обернулись, но, увидев старшего, заметно успокоились. Не прошло и мяо, как глаза некоторых зажглись радостью и предвкушением. Больше, чем Жуй Чжи, из старших они любили разве что дашисюна. Да, Жуй-шисюн был намного строже дашисюна и спокойнее, но он всегда был рад провести с ними время, говорил с ними так же как и дашисюн, как с равными. А ещё они оба всегда прислушивались их словам, не обращая внимания на их возраст, и с удовольствием отвечали на их глупые вопросы даже после занятий. Возможно, именно из-за его авторитета среди младших и их похожего отношения к ним, дашисюн и стал всё чаще просить о помощи Жуй Чжи. Хотя, голова дашисюна иногда работала так странно, что вся Пристань Лотоса иногда сомневалась даже в самых очевидных выводах о его действиях или словах. — Жуй-шисюн, нам нужна твоя помощь. — Ты же видел, что с дашисюном что-то происходит. — Мы хотим ему помочь, но то, что мы делаем обычно не работает, — перебивая друг друга голосили ученики, при этом, будто и не перебивая вовсе. — Когда младшие попросили отвести их в город, он позвал тебя это сделать. — Когда мы позвали его воровать лотосы, он отказался. — Он перестал шутить и на наши шутки не реагирует тоже. — Он отказался стрелять с нами по воздушным змеям и снова позвал тебя, он вообще постоянно зовёт тебя. И пусть Жуй Чжи почувствовал невероятную гордость от последнего восклицания кого-то из младших, но и не задуматься над их словами не мог. Не нужно быть наблюдательным, чтобы заметить то, что происходит с Вэй-шисюном, заметили все, но по словам младших, всё ещё хуже, чем они все думают. Хотя казалось бы, может ли быть их шисюну ещё хуже? — Мы спросили его, не попросить ли им молодую госпожу Цзян приготовить их с молодым господином любимый суп. — Да, когда мы спросили у него был очень напуганный взгляд. Обыватели бы сказали, что он призрака увидел. — Он вообще постоянно избегает и главу, и мадам Юй, но от молодой госпожи практически сбегает. — Я видел, как молодая госпожа приносила к комнате дашисюна мясо или сладости, но никогда не заходит. — Точно, их ещё постоянно забирает молодой господин. Это тоже странно, он почти всегда их уносит и редко заходит с ними к дашисюну, хотя каждый вечер к нему приходит. — А я видел, как с ним пыталась заговорить мадам Юй, но как-то подозрительно спокойно, но дашисюн просто повернулся к ней, и уж не знаю, что он сделал. Госпожа просто посмотрела на него странно и ушла. — А ещё лента, которую он постоянно носит на шее, — добавил Сы Юань. Многие удивлённо глянули на него в недоумении. Они не замечали у шисюна никаких лент. — Вы не видели? С тех пор как он вернулся из Гусу он постоянно носит белую ленту на шее! — Думаешь, кто-то отдал ему свою ленту? — Нет, это точно не лента адепта. Там конечно есть несколько голубых рисунков, но я не заметил на ней облаков. Если лента принадлежала кому-то из главной ветви, там не может не быть облаков, а на лентах приглашённых учеников вообще нет узора, они полностью белые, но у них есть кисточки на концах. — Ты когда успел стать мастером по ордену Лань? Учителя точно не рассказывали нам о кисточках на лентах приглашённых адептов. Удивление Чжи Цяня было слишком выразительным, чтобы Сы Юань сдержал смешок. — Мой старший брат был отправлен на обучение в Гусу вместе с дашисюном, молодым господином и другими старшими. Он недавно написал, что одна приглашённая ученица вручила ему ленту, — подмигнул тот. — Подожди, а зачем отдавать кому-то ленту? — совсем сбился третий шиди. Сы Юань уже хотел пошутить над ним, но заметил, что почти все на поле, кроме Жуй-шисюна и парочки ровесников, смотрели на него с недоумением. Только сейчас он вспомнил, что это не самое распространённое знание за пределами ордена Лань. Но заметив, что никто из тех, кто, видимо, знал об этом, не хотел приходить ему на помощь, он лишь вздохнул и пустился в объяснения: — Девиз ордена Лань — “будь праведен”, — начал он под важные кивки младших, — Их лента это, по сути, символ их девиза, только в другом проявлении. Она значит “держи себя в узде”. Касаться их могут только родные: родители, дети, спутник на тропе самосовершенствования… — продолжил он замечая, что до многих начинает доходить, — Некоторые члены клана не позволяют касаться своих лент даже братьям и сёстрам. Поэтому вручение ленты это проявление высочайшего доверия, это признание в любви и, практически, предложение о помолвке. Сы Юань наслаждался тишиной. Его речь произвела на младших невероятный эффект. — Так что, — продолжил четвёртый шиди, заметив, что многие наконец осознали его слова, — через несколько месяцев брат приедет уже знакомить меня с невесткой! — Мы обязательно должны будем его поздравить, — радостно воскликнул Чэн Си. — Это всё, конечно здорово, но почему почти никто из нас не заметил БЕЛУЮ ленту на гуевой ШЕЕ? — Думаю это из-за волос. — Постойте, — отмер пятный или, — Волосы! Он же всегда делал высокий хвост! А сейчас почти всегда ходит с распущенными волосами, только пряди передние скрепляет лентой на затылке! — А я недавно видел как он плёл косу, когда сидел у берега! С каких пор дашисюн вообще полюбил косы?! — Я тоже видел как он её заплетал, но ни разу не видел чтобы он ходил с ней по Пристани. — Думаешь, он заплетает её когда находится один, а потом расплетает её? Не слишком ли много мороки для дашисюна? Он же и хвост свой лишний раз не поправит, и верхние одежды, измазанные после тренировки, забывает сменить. — Может быть ты и прав, но ты явно не заметил, что после приезда он всегда ходит идеальный, будто адепт Гусу Лань. — Хм, верно, — задумчивый голос четвёртого шиди снова вклинился в диалог, — Его одежда всегда чистая, даже после тренировок, и волосы всегда лежат почти идеально, а ведь об их непослушности можно слагать легенды. Мне кажется, если бы на них не было хотя бы редких складок, его бы уже заперли в больничном крыле. — Так, остановитесь! — прервал их наконец, Жун Чжи, — Я вас понял, только прекратите галдеть. В висках уже начинало побаливать от перекрикивания детей, что уже практически окружили его со всех сторон, потому приходилось постоянно вертеть головой, чтобы понять, кто сейчас говорит. Из всех них смелости набрался, конечно же, Чжи Цян: — Ты с нами, шисюн? Мы хотим помочь ему. — И что ты предлагаешь? — спросил он наконец, уж зная, что проиграл. Нет, помочь дашисюну он тоже хотел, но младшие скинули на него слишком много информации. Об этом нужно было подумать и посоветоваться с другими старшими. Кто-то мог бы присоединиться к ним или поделиться своими мыслями, что тоже было бы полезно в их ситуации. Всё же, как работает человек по имени Вэй Усянь, нужно было выяснять коллективно. Гении всегда были не от мира сего. Как говорил их учитель по каллиграфии? Гениальность и безумие две стороны одного лезвия, кажется. — Я думаю, можно попробовать что-то масштабное, что он не сможет игнорировать, — высказал логичное предложение Мы Юань. — Звучит, конечно, разумно, но обсуждать мы это будем позже, — выдохнул Жуй Чжи, он не готов думать об этом сейчас, — Я ещё поговорю с другими старшими об этом, — почувствовав, как он вызывает своими словами восторг у подрастающих заклинателей, он поспешил напустить в голос строгости, — А сейчас возьмите луки и встаньте напротив мишеней по двое! — Да, шисюн! — откликнулись все в унисон и побежали подбирать луки, о которых все совсем забыли за время разговора.       

***

Утром Вэй Усянь проснулся в одной кровати с А-Чэном. В последний раз они спали вместе ещё в далёком детстве, когда их руки ещё не держали мечей. В груди немного потеплело от такой заботы, он помнил, в каком состоянии заснул вчера, потому тихо выбрался из постели, не тревожа сон брата. С тех пор как Вэй Ин оказался в прошлом, первое, что он сделал, это прибрал всю комнату, заставив её практически сиять. Лань Чжань никогда не переносил бардака, а потому в цзинши всегда сверкал чистотой каждый уголок, а у каждой вещи было своё место. И пусть Лань Чжань никогда не пытался навести порядок в мастерской Вэй Ина, даже говорил, что у Вэй Ина свой порядок и каждая вещь лежит на своём месте, раз они оба могут найти нужную, здесь, без мужа, без детей, без подруги-сестры, без мудрого свёкра, Вэй Ину стало важным, как дыхание, видеть вокруг чистоту, будто всё хорошо, будто они просто вновь в Пристани Лотоса. Да, это Лань Чжань, как всегда, убрал их покои. Пусть со свёкром они и не стали столь близки, как могли бы, будь у них больше времени, Вэй Ин скучал и по нему. Он слишком привык к тому, что последние несколько лет рядом с ним был по-своему заботливый старший. Он, может быть, и не предложит поплакаться на плече, но точно позволит на него опереться. Однажды учитель Лань даже привёз ему байцзю из Цинхэ, когда навещал своего давнего знакомого из тех мест. Учитель Лань вообще стал больше путешествовать с тех пор, как А-Юань занял пост главы. Ха, тогда свёкр практически всучил ему несколько сосудов, пока Вэй Ин ошарашено смотрел на него, не в силах пошевелиться, и удалился явно в смущении. Воспоминание вызвало лёгкую улыбку. Теперь этого не будет. Здешний Лань Цижень знает только невыносимого мальчишку, нарушителя спокойствия и смутьяна, а Вэй Ин не позволит ему узнать другого. Наверное, это тоже хорошо, ведь это значит, что он не знает и Старейшины Илин. Но ведь его свёкр знал и сумел понять, принять… Нет, эти мысли были лишними. Он лишь сожрёт себя заживо. Поэтому в тишине утра Вэй Усянь стал приводить себя в порядок. В пристани Лотоса он совсем перестал носить привычный высокий хвост. Это было бы даже забавно, если бы не приносило столько боли. Наедине с собой Вэй Ину было жизненно необходимо чувствовать, что всё как прежде: вечерние беседы с А-Чэном, Лань Чжань скоро вернётся к ним с ужином, чистая комната, муж только что её прибрал, коса, что вечно заплетал ему Лань Чжань при любой возможности. Не потому, что она была нужна, нет, Вэй Ин продолжал каждый день носить свой любимый высокий хвост на ночные охоты, прогуливаясь по Юнмену или Гусу, на уроках у старших ребят обоих орденов, изредка собирая в узел для работы мастерской. Вэй Ин даже научился носить замысловатые причёски положенные его статусу на официальные мероприятия или советы кланов, на которых они с мужем раньше часто присутствовали ради А-Юаня. Тогда их сыну только предстояло набраться опыта и закрепиться на политической арене. Лань Чжань любил его заплетать, любил пропускать через пальцы пряди его волос, любил, как Вэй Ин тихо смеётся, пока муж вплетал в его косы цветы. Но стоило выйти из покоев или уйти из спасительной тени деревьев в одной из спрятанных бухт озёр Юнмена, как всё, что напоминало о его будущем, должно было остаться подальше от чужих глаз. Если бы эти два мира пересеклись, Вэй Ин, скорее всего, сошёл бы с ума. Он бы не смог этого вынести. Его волосы снова были распущены, как в бытность Илин Лаоцзу. Даже причина была похожей. Тогда ему постоянно было холодно, по венам текла чужая злость, чужая обидна, чужая агония, под ногами была промёрзшая земля, а под телом во сне ледяной камень. Да, во время войны горели костры, но в груди нечему было его согреть, кроме редкой заботы сестры и брата. О, он так скучал по возможности называть Янли сестрой. Во времена Аннигиляции солнца, когда смерть дышала им с А-Чэном в затылок, им стало не до формальностей или мнения покойной мадам Юй. Тогда они и стали звать друг друга братом и сестрой, как и с А-Чэном. Это было хорошее время. Страшное, но такое тёплое. Сейчас в груди пульсировало золотое ядро, его золотое ядро, которое было даже больше, чем ему помнилось, но он почти не чувствовал его из-за холода, что поселился в груди. Он будто прятал от его внутреннего взора то тепло, которое оно могло бы дать, а потому с момента его попадания в прошлое он почти не пользовался духовной энергией. Даже его возлюбленный Суй Бянь практически не чувствовал касаний своего хозяина. Всего раз пять, после того как рассёк его горло. Тогда он стал носить широкие одежды с ещё большим количеством слоёв, чем и так носили люди. И пусть они были тонкими, они давали иллюзию тепла, такую же иллюзию давали распущенные волосы в его бытность Старейшиной Илин, отросшие уже до колена, сейчас лишь до бедра. Он тогда был так глуп и так слаб. Да, он стал первым на своём кривом тёмном пути, но лишь перед смертью понял, как всё это время мог сделать его ровным, а тьму сделать засадой. За пять лет жизни после своего возрождения он многое исследовал, многому научился. Он экспериментировал постоянно, и муж всегда был рядом, чтобы помочь ему. Пожалуй, он продолжит свои эксперименты после того, как покинет Пристань Лотоса, где его перестанет пугать каждый голос или шёпот, где каждое здание или даже дерево не будет гореть, а каждое озеро не будет пахнуть кровью. На шее уверенно обосновалась белая лента с потрясающими голубыми разводами. Её подарил ему А-Чэн, чтобы было чем прикрыть рану на шее. Вэй Ин был безмерно благодарен ему за выбор расцветки. Не красная, не чёрная, бело-голубая… Она дарила спокойствие, такое какое могла только лента на его теле, как та, что однажды вручил ему муж, как та, что всегда была с ним. Вэй Ин просто физически не был способен не касаться её больше фэня. Он в ней и спал, и тренировался. Конечно, он её стирал, но возвращал на законное место сразу же, не позволяя даже высохнуть. После беглого осмотра комнаты Вэй Ину подумалось, что свёкр мог бы гордиться им, и эта маленькая мысль вполне может дать ему силы прожить ещё один день. Все вещи Вэй Ина ровной стопкой лежали в шкафу, записи покоились рассортированные по аккуратным стопкам по столу, чернильница была чистой и сухой, а кисти висели на подставке от самой маленькой к самой большой, книги аккуратными стопками стояли около рабочего стола —единственное, что могло бы не понравиться учителю Лань. Впервые увидев это, глава Цзян попытался потрогать его лоб, серьёзно опасаясь за Вэй Ина, но тот отшатнулся от прикосновения, потому что оно было бы слишком реальным, чтобы он мог вынести. Дядя Цзян тогда посмотрел на него очень печально, но, видимо, решил дать Вэй Ину немного времени. Он, явно, слишком переживал после его попытки покинуть мир и, так же явно, не понимал, что в такой ситуации делают люди. Вэй Ин был этому только рад. Для него это значило более редкие встречи со всей правящей семьёй клана, потому, как дядя Цзян позволил, по просьбе Вэй Ина, слугам приносить еду в его комнаты, чем избавил его от необходимости встречаться со всеми Цзянами на семейных трапезах. Пару раз к нему заходила сестра, смотрела на него с тревогой своими потрясающе чистыми карими глазами. Он знал, что стоило ей войти в комнату, она уже отмечала каждую деталь у себя в голове. Она всегда была невероятно наблюдательной. Она просила его поговорить с ней, слезящиеся глаза просили позволить помочь, но он просто не смог бы. Знал, что так долго продолжаться не сможет, но неизменно натягивал маску безразличия его мужа. Не потому, что хотел оттолкнуть, сама душа кричала и рвалась к названой сестре, но Вэй Ин слишком хорошо понимал, что просто позорно разрыдается у её ног, а потому нельзя дать свободу своей мимике, она быстро подчинит его себе, и он сорвётся. Он попросил дать ему время прийти в себя и заверил, что они обязательно поговорят, хоть и видел боль в глазах Янли, знал, что она не верит. Но Вэй Усянь не врал, он мог бы уйти, не попрощавшись с любым в Пристани, даже с А-Чэном, ведь он бы понял его, но не с сестрой. Напоследок он отдал ей одну из своих рукописей, что специально для неё переписал калиграфичным почерком. Да, многие бы не поверили, но он умел. Мастер шести искусств не мог обойти одно из них стороной, просто обычно мысли его скакали столь быстро, что приходилось записывать их со скоростью парящего в небе меча на любой поверхности, лишь бы успеть. Вэй Ин настоятельно попросил её прочесть и прийти за новой, когда освоит всё написанное, или когда появятся вопросы. Если уходить из дома, то нужно быть уверенным, что в нём всё будет хорошо. Они с А-Чэном знали, что их сестра не беспомощна, что её сила не такая, как у них, что в Юнмене есть два героя и их тень, что всем казалась солнцем, но сестра явно не хотела, чтобы они видели эту её сторону, а потому позволяли ей хранить свои секреты. У них тоже были свои… Вэй Ин просто хотел знать, что сестра сможет защитить себя не только силой своего слова. Вэй Ин тщательно готовился к своему уходу. За этот месяц он отдал шицзе уже пять рукописей, она давно готова переходить к практике. Он долго думал, кого он оставит в приемники и остановился на Жуй Чжу. Жуй Чжу был старше, но это не помешало ему половину своих знаний и навыков получить под руководством Вэй Усяня. Впрочем, не ему одному. Но Жуй Чжу был крайне любознательным и проводил с Вэй Ином поразительно много времени вне занятий. Он не был лучшим, имел не самое гибкое мышление среди старших, хоть и не был им обделён, но его основа была отточена до идеала. Он чем-то напоминал Вэй Ину его молодого мужа, который считал, что опыт, твёрдость руки и точность движений должны стоять выше импровизации и креативного подхода. Вэй Усянь принимал это. Жуй Чжу спрашивал его обо всём на свете и выражал несвойственный молодому заклинателю интерес к талисманам и заклинаниям. Обычно, юноши его возраста стремятся лишь к новым вершинам владения мечом и луком, хотят быть самыми сильными и крутыми. Жуй Чжи, казалось, хотел знать всё, до чего мог дотянуться. Не мудрено, что он был больше всех знаком со стилем преподавания Вэй Ина. Жуй Чжи в других обстоятельствах вполне можно было бы назвать личным учеником Вэй Ина. Он часто за последние недели перекладывал на него тренировки или походы с младшими, которым ещё не позволялось гулять одним, до города, прятался в ближайшей тени и наблюдал. Ему даже не нужно было стараться, эти совсем ещё дети просто не смогли бы заметить столь опытного заклинателя. Старшим из них было всего лет по пятнадцать, а из тех, что должны были звать его шиди, но признавали его своим дашисюном не более двадцати пяти. Вэй Ину же через пару месяцев пора было праздновать сорок третий год. Кто-то бы сказал, что это вовсе не так, ведь тринадцать лет тот был мёртв, но его душа всё равно бродила по свету, получала новый для неё опыт. А после совсем простенького ритуала вспомнить всё это оказалось не сложно. Но об этом думать сейчас не хотелось. Через пару дней после шицзе к нему заходила мадам Юй то ли после каких-то слов мужа или дочери, то ли… Вэй Ин не знал другой причины, но с тех пор, как он вернулся, мадам Юй слишком часто подходила (иногда только пыталась) к нему во время тренировок младших, когда он бродил по коридорам или двору. Вэй Ин не понимал её повышенного интереса к себе и абсолютно не представлял, что она хочет сделать, каждый раз ища с ним встречи. Вэй Ин сомневался, что это связано с его перерезанным горлом, он был уверен, что мадам Юй едва ли задела его слабость. Он мало что чувствовал к этой женщине и, вместе с тем, слишком много. Нет, Вэй Ин был благодарен ей, за то, что она не выбросила его на улицу, за то, что следила за ним, пока он рос, за то, что под видом наказаний устраивала им с Цзян Чэном личные тренировки, за то, что именно она сделала его главным учеником, а не Глава Цзян как многие думали, но то, как она обращалась с каждым из них… Вэй Усяня можно смело назвать экспертом по чужим детям, которых он воспитал. Он не просил её любви, не жалел себя, но то, как она обращалась с А-Чэном и Янли, было невыносимым. Не каждый так общался с босяками на улице, что воровали хлеб с прилавка, как она с родными детьми. Теперь он мог посмотреть с высоты прожитых лет на женщину, что теперь была младше него. Кажется, в этом году ей исполнится тридцать шесть? Он уважал её. Юй Цзыюань была по-настоящему сильным и отважным воином, несгибаемой личностью, но такой же сломанной в юности маленькой девочкой, какой сделала когда-то своего сына. И этого он простить ей не мог. Он знал, что шицзе не видела в ней матери и не любила её, что бы она не показывала остальным, и как бы эти остальные не верили в её сыновью почтительность. Потому её слова слишком давно утратили для неё цену, чтобы задевать сейчас. Многие в Юнмене говорили, что дева Цзян прекрасна подобно лотосу, изяществом движений, светом в глазах и чистой душой, но, что удивительно, живущие в Пристани Лотоса совсем забывали о том, что за растением является лотос. Что семена его прочны и способны дать ростки даже через десятилетия, что переживает он и засуху и суровые зимы, что корни его прочнее фундамента дома и не боятся даже сильнейших течений. Шицзе была истиной Цзян, истинным лотосом. Но вот А-Чэн… А-Чэн мечтал о внимании своего отца (о, глава Цзян заслуживает отдельного разговора), но мать была для него непререкаемым авторитетом. Она была жестока и далеко не всегда справедлива, но он мечтал быть таким же, как она, и даже стал, пока это не привело его в бездну. Её влияние было настолько сильно, что даже несколько лет с лекарем душ, взросление, война, потеря семьи, статуса и силы не смогли вытравить из него любовь и страх к этой женщине. Когда Цзян Чэн рассказывал по вечерам о том, как он провёл очередной день, Вэй Ин отмечал каждую оговорку и легчайшее напряжение мышц. Он видел, как Цзян Чэн был счастлив сюда вернуться. Но он безумно скучал по племянникам, по вечерним ужинам с братом и его мужем, который смог стать ему дорогим другом. По Цзинь И и Оуян Цзычженю, дорогих друзьях А-Лина и Сычжуя, которые в своих исследованиях поднебесной часто проходили через Юнмэн и приносили Цзян Ваньиню подарки из странствий. Было поразительно, насколько он полюбил этих юнцов, он сам не понял, как эта маленькая традиция вообще появилась, но вся семья Вэй Усяня как-то слишком естественно проросла в старых ранах его сердца, останавливая кровотечение своими корнями. Конечно, он много ворчал по этому поводу, но Вэй Ин видел, что это делает его брата счастливым. Он скучал по тихим вечерам с сыном и невесткой брата за чашкой привезённого ими чая. Однажды, когда они с Вэй Ином выпили лишнего, тот признался, как он счастлив, что дети Вэй Ина принимают его своим дядей, как он горд передавать свои умения Вэй Инло, ведь, пусть клану Цзян наследовала Лань Сюин, Цзыдянь Цзян Чэн мечтал передать Инло, которая разделала его невероятную любовь к этому типу оружия, рассказал ему как теплеет в груди, когда Сычжуй и А-Лин приходят к нему за советом как к Главе Великого клана, которого он искренне уважает. Как счастлив, что А-Лин наконец принял имя Жулань, что когда-то давно дал ему Вэй Ин. Сестра была бы так счастлива. Сычжуй не называл его дядей в отличие от девочек и А-Бию, они бы, верно, оба сгорели со стыда, если бы это случилось, но он чувствовал, что его приняли как дядю, и сам принял Сычжуя как племянника. Но он так же слышал восторг Цзян Чэна от встреч с живой сестрой, дышащей, тёплой, любящей. Сейчас для них она была такой маленькой, и от того казалась лишь более хрупкой. Не так важно, что эта хрупкая девушка оплела весь орден Цзян своей сетью, теперь она казалась им младшей сестрой, защищать которую стоит лишь сильнее. Как оказалось позже, это практически единственное, что могло обрадовать Цзян Чэна. Ему было тяжело признавать, что там он был намного счастливее. Что тот мир, та семья, что они кропотливо собирали по веточке в родовое поместье был намного роднее этой Пристани Лотоса. Тогда им не хватало только сестры. А теперь… Шиди, которых тот не помнит, ведь никогда не был близок с ровесниками, отец, что был всё таким же безразличным к его жизни, чёртов статус наследника, от которого он слишком сильно отвык, отвык склонять перед кем-то голову, и мать, под взглядом которой гордый Глава Великого ордена, герой войны и просто, в конце концов, взрослый человек превращался в наследника клана Цзян, вечно недостаточно сильного, недостаточно Цзяна, недостаточно хорошего, чтобы заслужить слова тепла, не говоря уж о словах гордости. В такие моменты Вэй Ин ненавидел её. Он даже удивился, что мадам Юй ещё не устроила ему беседы на повышенных тонах на несколько шиченей о том, что он мог опозорить клан, узнай кто за его пределами о такой унизительной слабости главного ученика. Честно сказать, он и сам постоянно думал об этом. Всё же, когда он рассекал свою кожу, он не думал о том, как это отразилось бы на ордене. Нужно было действовать тоньше. Подстроить ночную охоту и сделать вид, будто не успел увернуться. Он ведь всегда был достаточно умён, чтобы не резать руки в юности, ведь в озеро не побежишь с длинным рукавом. Да, порезы на бёдрах часто мешали во время тренировок и могли начать кровить вновь во время езды на лошади, но и здесь он был достаточно умён, чтобы бинтов было много и прилегали они достаточно для того, чтобы на его одеждах не осталось и капли крови. Когда же он стал настолько глуп? Момент смятения и душевной слабости не оправдывал отсутствие головы на плечах. Впрочем, это уже не столь важно. Сделанного не воротишь, этот урок он запомнил давно. Хотя… Сделанного не воротишь… Не воротишь… Теперь это звучало почти смешно. Впрочем, предаваться мыслям быстро становилось утомительным процессом, потому Вэй Ин решил заняться более важным делом и стал растирать чернила. Ему нужен примерный план. Конечно, он уж имелся, но не шёл дальше окончания его пребывания в Юнмэне. Стоило начать задумываться о своих дальнейших действиях. Вэй Ин просидел несколько шиченей над размышлениями, что выливались на бумагу. Мыслей было много, но текли они достаточно вяло, чтобы почерк на них был разборчив и выглядел, может, и не идеально, но прилично. — Ты какого чёрта уже на ногах? — проворчал Цзян Чэн, поднимаясь с кровати с извечно недовольным лицом. — Это ты сегодня поразительно долго спал, — вымученно улыбнулся ему брат, — Неужели мои вчерашние сопли настолько тебя вымотали? — Прекрати, — тихим, но очень твёрдым тоном сказал Цзян Чэн, сбрасывая с себя пелену сна. Он встал и неторопливо потянувшись побрёл к чаше для умывания, — Мы уже об этом говорили. — Да-да, мои чувства важны, и всё такое, — устало выдохнул А-Сянь фразу, которой их учил лекарь душ. — А теперь ещё раз, чтобы я тебе поверил, — выдохнул Цзян Чэн, уже вытирая лицо такими же мокрыми, как и оно само, руками. Он сам не знал почему, но его вечно раздражали полотенца. — А-Чэн, отстань, я прекрасно всё помню. — А-Сянь, повтори так, чтобы я поверил, — снова сказал он. В другой раз он бы позволил брату уйти от неприятного ощущения уязвимости, которое вызывали эти слова, сам терпеть не мог это чувство, но к советам целителя относился так же серьёзно, как и ко всему, что делал. Если он уже за это взялся, значит, должен сделать хорошо. Это был его личный девиз. Сегодня он видел, что А-Сяню нужно было напомнить об этом так, чтобы тот не отшутился. — Мои чувства, — начал он тихо, — Мои чувства… важны. Цзян Чэн не ответил, он дал ему время самому принять то, что он только что сказал. — Гуй с ним, терпеть не могу все эти целительские штуки для души. И зачем я вообще позволил младшим тебя запихать к этому целителю, — проворчал А-Сянь, но Цзян Чэн заметил слегка покрасневшие щёки и слегка хмыкнул. — Зато теперь я тебе верю. Что ты там так увлечённо писал? — Планы на будущее, — буркнул всё ещё немного смущённый брат и протянул ему листы с высохшими чернилами, — Мне же нужно будет что-то делать после ухода из ордена и, желательно, не вешаться в лесу. — Разумно, — лениво протянул Цзян Чэн, внимательно рассматривая исписанные листы и совсем не реагируя на недо-шутки брата. По мере прочтения Цзян Чэн чувствовал, как его брови поднимаются всё выше. Гуев Вэй Усянь! Он всегда был безумен и гениален, но это какой-то новый уровень безумия, которое, к его удивлению, выглядело слишком жизнеспособно! Видят небеса, иногда он боялся своего брата. — Это, — попытался он подобрать слова, — Может сработать. — Конечно, может, братец, это же придумал я! Цзян Чэн мягко улыбнулся (о да, его семья научила его это делать), А-Сянь снова паясничает, значит, ему стало легче. Дальше беседа потекла спокойнее. Цзян Чэн передал через слугу, что сегодня позавтракает с братом. Были свои плюсы в бесхребетности их отца. — Сегодня я собираюсь начать обучение сестры. — Если ты ждёшь моего разрешения или согласия, оно давно у тебя есть. Вэй Усянь легко хмыкнул. — Просто хотел, чтобы ты знал. — Хорошо. Трапеза прошла в уютной тишине и закончилась к часу змеи. Цзян Ваньиня ждал очередной тяжёлый день за документами ордена, а Вэй Усяня ждали очередные приготовления. Даже если приготовления — это тренировка с младшими, ненавязчивое перекладывание практики на Жуй Чжу и незаметное для других вручение записки одному милому юноше у конюшен.