Раны, что не лечатся временем

Глаза открывались с неохотой, и дело было далеко не в физическом недомогании, тело было лёгким, каким не было уже много месяцев, разве что, почему-то, ощущалось слабее, чем подсказывают воспоминания. Нет, глаза не хотели открываться, будто сам дух противился такому простому действию ,отказываясь повиноваться малейшим потугам к возвращению в реальность. Ло Циньянь, всё же заставив себя через странное сопротивление вернуть себе зрение, уставилась в потолок. На грани сознания неприятно скребло чувство, что этот потолок кажется смутно знакомым, но уже очень давно не должен был сопровождать её по утрам. Интересно, откуда это ощущение лёгкой потери и странного отвращения, словно место это враждебно ей, если оно знакомо и отдаётся такой же лёгкой теплотой. Сознание возвращалось медленно, то урывками, то плавно, словно тонкая струйка чая. Точно, это же её комната, она помнит её, но разве... Волнение стало заметно нарастать: да, это её комната, но это же её ученическая комната в ордене Цзинь, что перестала быть ей родной лет девятнадцать или, может быть, двадцать назад! Нет, это уже было не волнением, это была полноценная паника, охватившая её с кончиков пальцев до золотого ядра, энергия которого явно была в смятении. Она даже не заметила, как бездумно села на кровати и до боли в глазах уставилась в стену. Нет, этого быть не может. Этого быть не должно! Она даже не может вспомнить, как оказалась здесь, где она была до этого? Что могло случиться? Где её дочь, зять и, в конце концов, её друг? Вэй Усянь должен знать, он всегда знает, за его мыслями она никогда не могла угнаться, он же... Вэй Усянь. Точно! А-Сянь, чёртов идиот, они были с главой Цзян, они нашли его. Где они нашли его? Она помнит какую-то вспышку, значит, она должна быть связана с Вэй Усянем и тем, где они нашли его. Илин. Он что-то делал с печатью и они... Они умерли. Но в этом было ещё меньше смысла! Не то, чтобы Вэй Усянь любил рассказывать о временах своего посмертия, но даже по обрывкам фраз она могла понять, что загробная жизнь так явно не выглядит. Обдумать всё нужно было с холодной головой, потому Циньянь задавила панику усилием воли, не позволяя себе излишней горячности. Контроль собственных эмоций - первый урок каждой женщине в ордене Цзинь. Конечно, этот навык становится обязательным для всех в этих стенах, но для юных дев ставки с самого начала много выше. Каждый если не знал, то чувствовал, покажешь слабость – сожрут и не подавятся, а твоё имя забудется через пару месяцев. Глаза зацепились за стоящий у кровати кувшин и, даже не попытавшись налить воды в стоящую рядом чашу, Ло Циньянь схватилась за ручку кувшина, жадно глотая прохладную воду. Помогло мало, но уже немного привело дыхание в норму. «Нужно что-то ещё», — подумалось ей и, раз уж разум не подсказал ничего лучше, она подняла кувшин над головой, выливая остатки воды на волосы, ощущая лёгкую прохладу на коже головы и мягко стекающие по лицу капли влаги. Было ли это по-детски? Возможно. В любой другой день, в любой другой ситуации она бы не позволила себе подобного поведения. Сколь свободной она не стала за эти годы, вытравить из себя то, что стало частью самой души она так и не смогла. Манеры — это броня, достоинство — это щит, жёсткий контроль собственного лица — это способ выжить. Удивительно, но столь недостойное действие действительно помогло остудить голову. Так, рассуждая трезво, только что она убедилась, это точно не сон и не навеянный морок. Даже если бы они выжили, в орден Цзинь их бы точно не смогли доставить, никто больше не знал о том, куда они направлялись, хотя они могли находиться без сознания достаточно долго, чтобы их хватились дети и молодой глава Цзинь, можно было даже натянуть на эту теорию предположение, что они где-то нашли кровь одного из трёх действующих лиц сего действа, но это не объясняло покои, в которых она проснулась. В таком случае она должна была открыть глаза в лекарском павильоне, а если помощь лекарей требовалась незначительная, глава Цзинь бы точно определил ей гостевые покои, всё же с Цзинь Лином они были в дружеских отношениях. Она иногда помогала ему с делами ордена, с которыми не мог бы помочь никто из тех, кто не вырос в Ланлин Цзинь, как это бывает с каждым орденом. У всех свои тайны и свои особенности, что не покажешь на обозрение всего Цзянху. Кстати, стоит обратить внимание и на состояние тела. Она чувствовала себя слишком ослабленной, что можно было бы объяснить случившимся в пещере Фумо, но тогда становилась подозрительной лёгкость в теле. Ло Мянь чувствовала, будто тело её было здорово и вовсе не переживало никакого стресса. Мысли наконец согласились выстроиться в связную цепочку выводов, и Ло Циньянь, решила, что сидя на кровати, новых явно не сделает. Она поднялась на ноги и начала исследовать когда-то свою комнату. Это могло бы дать какие-то подсказки. На подставке у дверей лежал её меч слабо поблёскивая от просачивающихся робких солнечных лучей. Значит, сейчас утро.... Взгляд упал на зеркало у туалетного стола и, почему-то, всё в Циньянь твердило ей подойти к нему, так что она нетвёрдым шагом направилась к странно манящему её предмету. В душе поселилось странное чувство тревоги, будто ей точно не понравится то, что она в нём увидит, и, подойдя к причине тревог, она закрыла глаза, пытаясь собраться. Боги, ей тридцать девять лет. Она взрослая женщина, она мать двоих детей, она мать хозяйки клана Лань. Она прошла войну, в конце концов. Какого чёрта она страшится какого-то зеркала?! И взгляд её сталкивается с собственным отражением, что кажется странно чужим. Но что же та.... Чёрт возьми, какого гуя она выглядит на пятнадцать или шестнадцать?! Паника подступала к горлу, сдавливая лёгкие. Этого быть не может.. Но с другой стороны, это это многое объясняло! И комната её юности, и ощущение более слабого тела, и отсутствие повреждений после... Взрыва? Атаки Стингийской Тигрной Печати? А важно ли это теперь? Ло Циньянь сорвалась с места, выхватывая меч из ножен, и, даже не задумываясь, резко провела лезвием по ладони, даже не вздрогнув от обжигающего прикосновения стали. Боль ощущалась, значит не галлюцинация навеянная энергией инь или беспамятством. Значит, всё же прошлое.... Но что ей делать с этим знанием? Да, паника немного успокоилась от того, что неведение превратилось в понимание. Но что с этим пониманием делать? Её милые девочки, её прекрасный муж... Как она должна снова пройти через это? Боги, а как она сможет теперь отыскать А-Яна?! Она помнит тот узкий тракт на котором они столкнулись, но когда это было?! На каком из извилистых поворотов? Сможет ли породить вновь их прекрасных дочерей?! Окажется ли она снова в крепких объятиях её милого А-Яна? Усилием воли Ло Мянь снова подавила перекрикивающие друг друга мысли. Паника никогда не помогала принимать хороших решений. Зато, хорошим решением всегда способствовала короткая медитация. Циньянь присела прямо рядом с зеркалом, где и стояла, пытаясь сосредоточить разум на дыхании. На плечи вдруг навалилось осознание, что она снова совсем одна. Да, сейчас рядом мог быть Цзинь Цзысюань, но теперь он стал чужим. Она не видела его восемнадцать лет. Последний раз когда она видела его, он лежал в гробу. Последним она помнит его живого и мягкого, до одури влюбленного и безумно счастливого. Сейчас он снова закрытый в собственной броне высокомерия юнец, что готов говорить ужасные вещи о нежной деве Цзян, что беззаветно любила его и заботилась, даже получая лишь презрение и пренебрежение от собственного негодования. Ло Циньянь даже не была уверена, что сможет посмотреть такому Цзысюаню в глаза. Интересно, существует ли теперь вообще то будущее, где остались А-Ян, А-Бию, А-Мянь... Знают ли они уже о её смерти? Оправятся ли они с Сычжуем от потери сразу двух родителей? Ей подумалось, что и А-Ло с А-Ин остались одни, они точно умерли втроём. У них не осталось ни отца не матери, ни тётушки, ни дяди... Она не знала, какое из предположений приводило её в больший ужас, что они остались одни и в горе, но живы, или что того будущего больше нет, и они перестали существовать, но без боли и одиночества. Но мысли снова возвращались в одну и ту же колею. Она ничего не может с этим сделать. Она не знает, что делать с новым знанием. Она не знает, как смотреть в знакомые лица людей, которые больше не знают её. Она не знает, как они будут смотреть на неё лицами, которые она уже и не помнит. Она снова одна, как в тот день, когда покинула Ланьлин Цзинь. Иронично, что теперь, вернувшись в родной орден, она снова одна. Она даже... Но если подумать, умирала она не одна. И почему-то эта мысль зацепила её сильнее, чем могла бы. Они умерли втроём в той чёртовой пещере, а в том, что А-Сянь и глава Цзян умерли вместе с ней, она не сомневалась, такое пережить было невозможно. Могло ли её пробуждение в прошлом быть следствием не самой смерти, а её причины? В таком случае и Усянь с Сяньду Шеньшоу должны были вернуться вместе с ней. Конечно, всё это лишь догадки, но кроме этих догадок у Ло Циньянь ничего не было, кроме того, звучали они правдоподобно и закономерно. Что ж, если принять эти догадки за истину, то следующие действия становились намного более осмысленными и отчётливыми. Оставаться в ордене Цзинь ей нельзя, её сил не достаточно, и никогда не будет, чтобы изменить что-то внутри клана или от того положения, что он может ей дать. Да и если быть честной с собой, она никогда не хотела снова вернуться сюда. Если останется — просто будет страдать в попытках вновь стать частью той мерзости, что творилась здесь при Цзинь Гуаньшане. Она не сможет это остановить, как не сможет забыть и сделать вид, что она снова шестнадцатилетняя девушка, которая не догадывается о происходящем. К тому же, она не сможет вечно прятаться от тётушки или Цысюаня, рано или поздно они поймут, что с ней что-то не так. Ответ находился быстро и легко, она должна снова уйти и, если надежды её небеспочвенны, ей даже есть куда, точнее, к кому. Даже если все её догадки окажутся лишь мутью в чае, и в этом времени она всё же одна, в клане Цзян просто посчитают её навязчивой или странной поклонницей, и она сможет уйти в народ, как и в прошлый раз, но на этот раз имея цель найти своего Вэйяна. Мысль о муже больно кольнула сердце. Ей так не хватает его прямо сейчас. Он бы, как и всегда, обнял, прижимая её голову к своему плечу, нежно поглаживая по волосам и шепча так необходимые сейчас слова о том, что всё хорошо, что не бывает безвыходных ситуаций, что всё можно решить, пока они вместе, пока есть друг у друга, пока есть они. Но Их не было, ни прикосновений, ни объятий, ни их. Зато был выход, потому что безвыходных ситуаций не существует до тех пор, пока они живы. Ло Мянь встала на ноги, довольная собственными размышлениями. Это действительно помогло ей разложить мысли по полочкам. И всё же она чувствовала к себе лёгкое презрение. Позорище, она не справилась даже с простой медитацией, вместо этого снова утонув в размышлениях. Возможно, спасала многолетняя привычка держать собственные чувства за горло, но она не чувствовала паники, что должна бы быть в подобной ситуации. Минута слабости прошла, и рассудок снова вернулся к рациональному своему состоянию. Душу лишь скребло волнение за детей и мужа. Но она способна с этим справиться. Столькие годы спокойствия может и превратили её в заботливую мать и нежную жену, но она, как вся её семья, никогда не забывали, что она была воином, что она выросла и выжила в клане Цзинь, что прошла войну, что росла как главная опора будущего главы. Тщательный осмотр на самом деле помог сориентироваться во времени более точно. Это очевидно был год отбытия Цзинь Цзысюаня в Облачные Глубины на обучение, который ей пришлось провести в стенах родного ордена. И в сердце вспыхнула застарелая боль. Если бы только она могла попасть сюда на несколько месяцев раньше... Может быть, она могла бы снова услышать голос матери, ощутить её ладонь на своей щеке, увидеть её гордую улыбку и услышать её слова о том, какой прекрасной заклинательницей она стала, и какой станет в будущем. Она прекрасно помнит, почему не поехала на обучение в Гусу Лань. В тот год болезнь матушки окончательно подкосила её, не позволяя даже часто вставать с ложа. Они все знали, к чему всё идёт, понимали, что времени почти не осталось, и смерть забрала её прямо за неделю до их отбытия. Она помнит, как тяжело они все это переживали. Как это подкосило тётушку Цзинь, как Цзысюань отказывался ехать на обучение, дабы быть рядом с двоюродной сестрой, чтобы проводить тётушку, чтобы так же, как и матушка с Циньянь принять траур, но он не мог. Неявка наследника имела бы определённое влияние на репутацию и политику между орденами, да и глава Цзинь никогда не был человеком заботящемся о чем-то столь обременительном и тривиальном, как семья, потому перечить Цзысюань не позволили, как и мадам Цзинь, что случалось по-настоящему редко. Тогда после похорон она была так разбита, что мадам Цзинь выбила хотя бы ей возможность остаться в ордене ради траура, что она официально носила пол года. Судя по записям, что она нашла на своём столе, с похорон прошло три месяца. Наверное, в этой ситуации были даже преимущества. Ей не пришлось снова видеть, как матушка медленно угасает, теряя нрав бойкой женщины, способной в одиночку идти на троих яогуев, её смерть. Не пришлось видеться с молодым и высокомерным Цзысюанем. Нет, она любила этого индюка даже таким, вернее, таким и любила большую часть их взросления, но после того, как, она видела, он смог стать мягким, заботливым, счастливым... Она не знала, как снова смотреть ему в лицо, и как снова вернуться к тому общению с колючим и несчастным подростком, острые грани которого так заботливо были стёрты нежными руками девы Цзян. Циньянь действительно уважала эту женщину уже тогда, когда она стала женой Цзысюаня, а рассказы А-Сяня лишь закрепили это чувство, позволяя образу девы Цзян быть более целостным и ярким в её голове. На самом деле в том, что она попала именно в это время было ещё одно преимущество, осознавать которое было неприятно, но разумно. Это могло бы быть её предлогом для ухода из ордена, как бы не было так подло использовать матушку. Ло Мянь лишь надеялась, что матушка бы поняла её. Её матушка всегда говорила, что мир место жестокое и несправедливое. Хочешь справедливости — возьми её сам, ибо её тебе не дадут, хочешь выжить — используй всё, что сможешь. Может быть, сейчас речь шла не о выживании, но, наверное, она смогла бы поддержать её? Что ж, это уже походило на план, он не должен ей нравиться, как говорила матушка, он должен работать. Её рассуждения и попытки сложить общую картину, по-видимому, длились достаточно долго, чтобы наступило позднее утро, а, значит, можно идти и воплощать план в жизнь. Она могла бы дать себе больше времени на передышку, но действовать нужно сразу и решительно, этот урок она вынесла давно. Пока голова ясна достаточно, чтобы решить проблемы, пока неконтролируемые обстоятельства не остановили её или не выбили из равновесия. Она сможет дать волю своим эмоциям и горю в пути, когда рядом не будет столько любопытных ушей и не будет столь насущных проблем, требующих чистого разума. Что ж, нужно просто это сделать, и с этой мыслью она стала приводить себя в порядок. Правильный внешний вид — это тоже оружие, потому, найдя на полке траурные одеяния, те, что она могла себе позволить в это месте, не терпящем слабостей. Белое простое ханьфу, всё равно расшитое сиянием средь снегов по краям рукавов и подла с золотым клановым поясом. Заглянув в зеркало и убедившись в наличии лёгких синяков вокруг глаз, которые она помнила, она завязала простой низкий хвост, перехваченный белой лентой на уровне талии. Достаточно нейтральный, чтобы не демонстрировать слабость, и достаточно свидетельствующий о мучениях от горя. Она нанесла последние штрихи, которые явно заметит тётушка, пару выбившихся прядей и красноватые губы от постоянных покусываний.

***

Ло Циньянь неспешно, но решительно шла по коридорам башни и знала, что люди вокруг прекрасно видят это в её походке. Даже сейчас она не смогла бы описать, как горят её ноги от желания нестись в покои госпожи Цзинь, покончить наконец со всем этим и наконец ощутить уже давно отнятую у клана собственную свободу. Стены Башни Золотого Карпа давили, не позволяя ни на мгновение забыть, где она находится, что она оставила на той стороне, как наивна и глупа она была в юности, каким ужасом обернулась для мира, для её семьи, для её почти брата, деятельность родного ордена. Да, матушка с тётушкой происходили из клана Юй, но выросла она в стенах ордена Цзинь. Она отказалась от него так давно, что уже и не помнила лиц учеников и прислуги, что уважительно кланялись ей. Она даже с трудом могла вспомнить голос тётушки. Ещё сложнее было вспомнить голос матери, и, самое ироничное (боги, кажется она подцепила эту любовь к иронии от А-Сяня), даже вернувшись сюда вновь, она не сможет услышать его, хоть и была так близка. Боковым зрением она уловила, как группа молодых адептов поклонилась ей в знак уважения, и она повернулась к ним с лёгкой улыбкой, принимая приветствие. Когда-то она могла бы остановиться и спросить об их успехах, но в этот момент она ещё чётче осознала, насколько чуждо ей это место, и как сама она далека от него. Она здесь чужая. Даже если она помнит некоторые из этих лиц, она не может вспомнить ни одного имени, даже не может вспомнить, принимал ли кто-то из них фамилию Цзинь, не говоря уже о каких-либо из их успехов или способностей. Кроме, разве что, тихого паренька, что стоял позади всех, она, кажется, могла вспомнить как однажды помогла ему со стойкой, когда он тренировался в одиночестве из-за стеснения. Сейчас, глядя на него, она могла вспомнить разве что Вэнь Нина с его мягкостью и застенчивостью, историю их знакомства с А-Сянем. Силой воли она не позволила себе замедлить шаг, не позволила ни одной мысли найти отражение на её лице. Она просто шла в этом гуевом трансе, старательно игнорируя скребущее и мерзкое чувство собственной чужеродности и подавленности перед призраками прошлого, что уважительно склонялись перед ней на каждом шагу. Она позволяла себе лишь думать о том, как всё же правильно завести беседу и на что будет лучше надавить. Она не была похожа на Вэй Усяня, она ужасно импровизировала. Она была воспитана на чётких структурах, строгих иерархиях и готовых стратегиях. Конечно, это не значит, что в сложных ситуациях она терялась, она была воспитана так же и ближайшей соратницей наследника, его советницей и его правой рукой, но она знала, что импровизация не была её сильной стороной, в то время как для А-Сяня она была оружием. Знакомая тяжесть на бедре немного помогала, отвлекала от тяжёлых дум и возвращала в реальность, даря маленький кусочек безопасности, чего-то знакомого и родного, на что она всегда могла положиться. Её верный клинок, Жилан, «радужная орхидея». Это имя её мечу когда-то дала госпожа Цзинь, что, может, и не относилась к ней как к дочери, как любили изредка шептаться младшие ученики, что видели госпожу Цзинь лишь холодной или пышущей гневом, но всегда хорошо относилась к ней, поддерживала, понимая, что однажды Ло Циньянь станет нерушимой опорой её сыну. На самом деле если сказать, что это единственная причина, это будет преуменьшением: мадам Цзинь действительно давала ей намного больше заботы, чем простой ученице, больше, чем будущей правой руке сына, продолжая видеть в ней мать Ло Циньянь – Ло Ланфен. Даже в названии клинка Ло Циньянь госпожа Цзинь отдала дань почившей сестре. Она часто называла её тётушкой за закрытыми дверями, но слишком привыкла называть её в мыслях мадам Цзинь, чтобы не ошибиться с обращением прилюдно. Не то, чтобы ей было запрещено называть её «тётушкой» открыто, но они обе знали, как смотрят на женщин в клане Цзинь, они хотели закрепить авторитет Ло Циньянь независимо от родственных связей и покровительства госпожи Цзинь. Это был самый оптимальный вариант — родство и тёплые отношения с мадам Цзинь защищали её от нападок и унижений, а строгое соблюдение иерархии и субординации помогало избавиться от большей части слухов о её незаслуженном положении, что она получила только из-за покровительства хозяйки Ланьлина. Кто-то посчитал бы это глупостью, ведь их родственная связь очевидна, как и их близость. Ни для кого не было секретом, что мадам Цзинь души не чаяла в своей почившей сестре, что Циньянь с Цзысюанем брат и сестра, что уважают и заботятся друг о друге, но что вообще такое семья в клане Цзинь? В этом ордене в это понятие не верили вовсе за пределами политики, репутации и наследия. Двери мадам Цзинь показались в поле зрения, слегка надавив на её решимость и холодный рассудок, но, она не позволяла себе ни остановиться, ни сбавить скорости, возвращая себе уверенность. Потом поплачется. Перед дверями она сделала несколько глубоких вдохов. Сначала ей подумалось, что выдавать своего волнения нельзя, но стоило немного об этом подумать, то пришла к выводу, что её нервозность будет только на руку: госпожа Цзинь точно свяжет её взвинченность с темой разговора, что только закрепит нужный Циньянь эффект. С этой мыслью её рука взлетела, чтобы несколько раз сбивчиво постучать в дверь покоев госпожи Цзинь. Её мягкий голос (боги, многие адепты упали бы без чувств или вовсе бы не поверили собственному разуму, если бы услышали мягкий голос мадам Цзинь), пригласил её войти. Она знала кто пришёл, Ло Мянь даже не нужно было обозначать, кто стучит в двери хозяйки Ланьлина — она была поистине сильной заклинательницей. Дверь удивительно плавно открылась под немного подрагивающими руками, отмечая для себя, не переигрывает ли она с этим внешним проявлением неуверенности. Если переборщить, можно нарваться и на подозрения. Но, убедившись, что подрагивания выходили лёгкими, но заметными для того, кто присмотрится, вошла в комнату. Видеть тётушку живой, такой же красивой, как она помнила, такой же гордой и сильной, такой же нежной и яркой, было приятно и отзывалось в груди лёгким теплом. Конечно, траур сильно отпечатался на её молодом лике заставляя женщину выглядеть на свой возраст, заставляя глаза терять свой восхитительный блеск. Возможно, взгляд на такую тётушку мог бы снова разбить ей сердце, как и в прошлом, но с возрастом привязанность ослабла, после осознания, что в её образе просто годами искали черты матери. Не племянница, снова младшая сестрёнка. Когда-то это причиняло боль. Сейчас спокойствие. Её совесть не поднимет голову от обмана дорогого человека. — Мянь-Мянь, я рада видеть тебя, — слишком тихо для себя говорит она. Чувствуется, будто ей и вовсе неловко разговаривать с племянницей, хоть и искренне рада её присутствию. Что-то в этой интонации показалось странным. — Здравствуйте, тётушка, как ваше здоровье в последние дни? — смутно припоминает она, что госпожу Цзинь после смерти матушки действительно немного подкосила болезнь. Болезнь была не слишком серьёзной и излечение пришло относительно скоро, потому по-настоящему Циньянь не волновалась, хоть и неприятно было видеть столь сильную женщину больной. — Всё уже хорошо, лекари говорят, что хватит пяти дней чтобы хворь окончательно отпустила. Лучше скажи мне, как ты? — немного торопливо произнесла мадам Цзинь, поймав её взгляд, и медленно перевела взор на угол позади Ло Циньянь. Ло Мянь, поняв лёгкий намёк, перевела взгляд в том же направлении, не поворачивая головы. Лёгкий оборот, конечно, был, но он должен был остаться незаметным. В углу стояла неприметная служанка с опущенной головой, не смея поднимать глаз на господ. От этого осознания по спине пошли едва ощутимые мурашки. Циньянь её не заметила... Конечно, её наблюдательность могла дать осечку от оставшейся лёгкой растерянности, но Мянь-Мянь всегда была сильной заклинательницей, даже в юношеские годы. Она не могла не почувствовать гражданскую, а, значит, девушка заклинательница, и явно сильная, раз осталась незамеченной. Но что бы могла такая женщина делать в покоях госпожи Цзинь? Раз тётушка не представила её, не сказала о её присутствии прямо или не отослала её, то не нужно быть Вэй Усянем, чтобы понять, что служанка явно не соратница. И раз хозяйка Башни Кои подпустила её и не прогоняет напрашивался вывод, что девушку приставил глава Цзинь. Циньянь даже могла припомнить, что что-то подобное случалось в прошлый раз. Если она не ошибалась, служанку приставил глава Цзинь сразу по завершению похоронных обрядов матушки. Значит, слежка. Что ж, осталось непонятным лишь почему тётушка это терпит, ибо даже глава Цзинь знает, одно слово его госпожи, и любой наблюдатель вылетит из её общества, или, по крайней мере, покоев со свистом стрелы. Легко можно предположить, что тётушка зачем-то поигрывает своему нерадивому мужу и, если вспомнить дальнейшие события... Взгляд снова встретился с мадам Цзинь, и та поняла её ход мысли, легонько кивнув. Дабы движение это не вызвало подозрений, она сделала вид, будто интерпретирует его, как приглашение к столу. — Я рада, что вы идёте на поправку, быть честной, после всего этого... — запнулась она, немного отводя взгляд в сторону, словно не хотела произносить слов о смерти матушки вслух. — Я не могла не испугаться за вас. — Не стоит так беспокоиться об этой госпоже, А-Мянь, я ещё половину наших адептов переживу, — и от этой простой фразы Ло Циньянь сама не заметила как тело еле заметно дёрнулось. Ох, как же она была права, и как же страшно это было. Конечно, выживших в ордене Цзинь было кратно больше, чем в других великих орденах, как-никак, гнилая натура Цзинь Гуаньшаня хорошо над этим поработала, но услышать это было больно. Она слишком хорошо помнила кровавое пекло войны, залитые багровым одежды родного ордена, одежды одептов других орденов, иногда совсем юных, только-только переступившие детские годы. Такое не забывается, такое навсегда оставляет на душе шрамы, что болят в «дождливые дни». — Мне бы хотелось, чтобы ваши слова оказались правдой, тётушка, не гневайтесь на меня сильно за излишнее волнение, — решила немного пошутить она, — Просто... Я правда... Душа моя содрогается при мысли, что могу потерять ещё кого-то из моей семьи, и эта хворь... Она с самого начала не была опасна, не нужно быть целителем, чтобы это понять, но я до сих пор с трудом могу объяснить это даже своему разуму, что мечется в волнении от каждого лёгкого вашего или Цысюаня недомогания, потому что уж говорить о сердце. Возможно звучало излишне драматично, но в глазах мадам Цзинь она видела понимание. В словах ни грамма лжи, но роль глубоко страдающих женщин сейчас была крайне удобна и явно по своим причинам важна для мадам Цзинь, потому больше тяжести в словах и голосе не могли бы повредить, главное — держать грань. — Мне тоже тяжело переживать её уход... Я до сих пор не могу поверить, что утром мы с тобой не пойдём в её покои, чтобы поприветствовать и немного скрасить тяжесть, что она несёт, что она не улыбнётся своей усталой, но искренней улыбкой. Каждое утро я просыпаюсь и снова вспоминаю, что мне больше незачем вставать в час кролика, что наша маленькая традиция больше не имеет своей цели, а потому и смысла. Ты — всё, что осталось у меня от любимой сестры, — мягко сказала госпожа Цзинь, протянув ладонь к лицу Циньянь и нежно погладив ещё по-юношески припухлой щеке. Сейчас, зная чувства тётушки, слышать подобные слова было неприятно. Она могла бы понять это чувство, когда видишь в детях продолжение их родителей. Но в последние годы жизни Ло Мянь слишком хорошо осознала, что её саму в ней видели редко. Иллюзию того, что другой человек, более родной, рядом. — Иногда мне становится совсем невыносимо, — тихо выдавила из себя Ло Мянь так, чтобы это походило на признание, — Каждое мгновение моё сердце сжимает тоска по матушке, но все вокруг столь лучатся жизнью, что порой я чувствую, будто схожу с ума. Мою боль разделяете лишь вы и Цзысюань, но даже его я увидеть не могу, — нужно было лишь на мгновение подумать о Вэйяне, А-Бию, А-Мянь, и одинокая слеза поняла команду, позволяя прокатиться лёгкими каплями по девичьим щекам. Метод был опасный, воспоминания могли отвлечь, а отвлекаться было опасно, Ло Циньянь давно не пятнадцать, она в состоянии сдерживать себя, пока была необходимость, — Я не хочу быть неблагодарной по отношению к собственному ордену, я понимаю, что они не обязаны уйти в траур вместе с нами, матушка ведь так и не стала официально частью клана Цзинь. Но я не могу сказать это собственной душе, не могу объяснить ей, почему вокруг кипит жизнь, когда так больно, — тихо закончила она, немного опуская взгляд на чаши, что они так и не наполнили чаем. Что ж, наживка закинута, хоть и могла считаться жалкой, если бы кто-то хоть немного понимал, что с ней происходит. — Я могу понять твои чувства, дорогая, думаю, я ощущала бы то же, если бы нашла в себе силы перестать прятаться от своего горя в собственных покоях, — ох, вот тут тётушка, по скромному мнению Ло Мянь, слегка переигрывала. Она понимала, что госпожа Цзинь действительно находится в трауре и всё ещё чувствует невероятную боль от потери сестры, но они обе знали, что её горе проявляется не так, что никогда бы она не спряталась в своих покоях, оплакивая душевные раны. Такие, как они, гордо поднимают голову и черпают силы в твёрдом шаге и остром взгляде, — Твои визиты единственное, что выводит меня из этого уныния. — Я уверена, мы сможем справиться с этим, что именно этого хотела бы матушка, — чёрт, речь становилась совсем уж прямолинейной, она явно теряет хватку, — И быть честной... Поэтому я и пришла к вам. На пару мяо повисло напряжённое молчание, давая Ло Мянь сложить правильно следующие слова и сообразить, какой язык тела ей нужен, а мадам Цзинь подготовиться к следующим словам. Циньянь слегка склонила голову к столу, отводя взгляд от собеседницы и убедилась, что теперь, чуть более подрагивающие пальцы достаточно видны, чтобы ни одну часть этой сцены нельзя было не заметить. — Я... Мне совестно говорить подобное... Но, тётушка, я не справляюсь, — глубокий вдох, словно для храбрости, — Прошу вас, позвольте мне... Позвольте покинуть орден, — выпалила она так, словно боялась передумать. Лицо тётушки выражало поразительную гамму эмоций, многие их которых было слишком сложно понять в столь огромном букете, и в этот раз они не были притворством. Конечно, такая реакция была логичной в любом случае. Судя по смятению в глазах напротив, получилось у неё лучше, чем она думала. Оценивающий взгляд прошёлся по фигуре Циньянь и она с ужасом поняла, что взгляда было два. Она забыла о служанке. Насколько же сильна должна быть эта женщина? Или это Ло Мянь так увлеклась представлением? Оба варианта категорически не нравились, и по спине прошёл табун мурашек. Разум требовал убраться отсюда как можно скорее. Она давно не чувствовала, что что-то не связанное с близкими могло её напугать. Чтобы отвлечься и не позволить себе выдать то, как напряглось её тело, она стала анализировать состояние тётушки. Глаза цепко следили за мадам Цзинь, что металась в попытках понять, стоит ли подавить свой шок ради этого разговора, или оставить ради шпионки главы Цзинь, как знак того, что госпожа теряет хватку. Этот спектакль был отлично сыгран лишь при одном условии, другой мотивации её действиям никто найти не сможет, а об истинном положении вещей просто невозможно догадаться. По глазам Циньянь поняла, что в этой битве она уже победила. Главное, не выдать радости и не расслабляться из-за пришедшего облегчения. — Я... Я не знаю, что должна сказать тебе ни как твоя тётушка, ни хозяйка Башни Золотого Карпа, — о, значит тётушка выбрала вторую тактику, — Мне бы хотелось остановить тебя, но чувствую, что не смогу, и чувствую, что должна отпустить. Ты не я, тебя это место удержать не может, — тихо проговорила госпожа Цзинь. От всего этого разговора по коже ползло омерзительное липкое чувство. Их беседы с тётушкой никогда не были столь драматичны и слезливы. Конечно, они часто были неспешными и личными, но никогда не... такими. Мурашки снова прошлись вдоль позвоночника от заинтересованного взгляда в спину. Но в этом и находилось странное успокоение. Значит, эта шпионка не так хороша, как показалось, раз так просто выдаёт свою заинтересованность. — Спасибо вам, тётушка, — тихо сказала она, — И простите мне эту трусость. Видимо, я оказалась слишком слаба для своего места. — Не говори так, А-Мянь. Быть честной, если бы не А-Сюань и обязательства перед орденом, я тоже была бы рада вернуться в Мэйшань. Я решу вопрос со своим мужем, ты можешь уйти, как пожелаешь. Если считаешь нужным, ты можешь уйти сегодня. — Спасибо, тётушка, — искренне поблагодарила Циньянь позволив себе почувствовать как накатывает облегчение. Спустя два шиченя напряжения, от непосредственной близости такой неизвестной переменной, как эта гуева служанка, пускай они и прошли за чаем и неспешной беседой полной воспоминаний, Циньянь вышла из покоев госпожи Цзинь с невероятным облегчением, позволяя себе немного выдохнуть. Последние два шиченя она мечтала уйти оттуда так быстро, как могла. Она не собиралась пренебрегать позволением уйти как можно скорее. Проходя по коридорам Башни Золотого Карпа, лишь выработанная годами привычка держать лицо помогла не кривиться от отвращения при каждом взгляде на кричащую вульгарную безвкусицу вокруг. Конечно, зная о том, что Цзинь Гуаньшаня лишь в десять лет привёл прошлый глава в орден, сильно удивляться этому не стоило. Очень иронично, что, будучи бастардом прошлого главы, он был убит собственным. О, будь проклят Усянь с его вечной заразительной любовью искать во всём иронию. Скрыть подобный факт великому ордену было невозможно, но и плохого о прошлом главе народ не говорил. Всё же госпожа его оказалась плоха здоровьем и, после многих лет стараний и трёх потерянных до рождения наследников, глава вспомнил о ребёнке, что за три года до понесла от него дочь одного захолустного дворянина. Девушка не ожидала последствий, и родители её пришли в ярость, в спешке выдав её за купца, что так стремился породниться со знатью. Странно вышло, но хоть супруги не воспылали любовью друг к другу, остались с чем-то похожим на уважение и явное нежелание порождать общих чад, потому, хоть большой родительской любви Цзинь Гуаньшань и не видел, рос как молодой избалованный господин, чувствующий себя центром своего захолустья, в котором был самой высокой птицей. Конечно, таких подробностей не знала вся Поднебесная, лишь то, что нынешний глава был бастардом, зачатым не путём измены. Ло Мянь знала об этом лишь из-за того, что тётушка рассказывала ей об этом уже сильно позже её ученичества. Может быть, то и было грубостью или предвзятостью, но большая часть подобных представителей «знати» в провинциях, что она встречала, были эгоистичными и самовлюблёнными людьми с крайне скудным представлением о манерах и вкусе, предпочитая вульгарно кричать о своих богатствах людям, что живут на их землях, и таким же соседям. Что ж, Циньянь видела в этом явную связь с откровенно вульгарным и пошлым чувством вкуса Цзинь Гуаньшаня. Очередная кричащая о богатстве золотая арка лишь подтвердила это мнение и снова чуть не заставила скривиться в отвращении. В комнату Ло Мянь вошла, поистине неподобающим образом, хлопнув дверью, что отметила лишь на грани сознания. Её уже давно не волновали подобные условности, что сковывали её вольный и жёсткий нрав. Пусть она не утратила своего хладнокровия и манер, она много лет прожила как бродячая заклинательница с мужем из простого люда, как подруга Вэй Усяня, что всегда был свободен от... Просто свободен. Господи, как она скучает по ним. Но если Усяня она могла бы увидеть всего через несколько дней, даже если не её друга, почти брата, то хотя бы того человека, каким он когда-то был, человека, который одним своим существованием подарил ей толчок к принятию лучшего решения в её жизни, то своего прекрасного, такого заботливого и домашнего мужа она даже не подозревала, как найти. Она хотела бы броситься искать его сегодня же, но знала, как неразумно это будет. В эти времена А-Ян уже во всю исследовал Поднебесную, не задерживаясь надолго ни в одном её уголке. Это осознание немного подтачивало её уверенность, но она всё так же решительно начала отсеивать нужное в дорогу, не позволяя себе слишком сильно углубляться в душевные раны. Собирать много она не собиралась, лишь то, что точно пригодится в странствиях. Она давно выбрала свободу, небеса как потолок и ветер как спутник. Список вышел приемлемым: два комплекта одеяний, единственные не клановые, что у неё были, все готовые талисманы, что нашла, ещё больше бумаги для письма и новых талисманов, киноварь, несколько бинтов, что всегда должны быть под рукой у любого адепта, на случай эксцессов на тренировке, несколько лекарственных зелий, идти за большим их количеством она не рискнёт, да и обыватели достаточно неплохи в медицине, чтобы можно было купить в случае необходимости или попросить в качестве платы за помощь. Вообще, особенно умелой её назвать было нельзя, но травницей она была неплохой, знала она достаточно, чтобы решить большинство мелких неурядиц приносимых долгими походами и ночными охотами. Достала скопленные с жалования деньги, после пересчёта выяснилось, что сумма выходила внушительной, ощутимо меньше, чем после её первого ухода, но и разница была в где-то в шесть лет. Тем не менее этой суммы хватит для того чтобы обывателю с небольшой семьёй хватило прожить в достатке всю оставшуюся жизнь не отказывая себе в некоторых удовольствиях и оставить немного парочке внуков. Если рассуждать проще, одной бродячей заклинательнице этого хватит на всю её долгую жизнь. Это безмерно радовало, всё же брать деньги с простого люда из деревень и небольших поселений не позволяла, нет, не гордость, скорее сочувствие. Такие люди жили в основном обменом со своих скромных хозяйств, денег часто на всю деревню было совсем немного. Совесть не позволила бы ей просить у них этих крох. Переодевшись в одно из простых нежно-зелёных одеяний и сложив всё собранное в простую сумку и, вспомнив в последний момент, закинула с собой все найденные в комнате мешочки цянькунь. Можно было бы убрать в один из них и сумку, но хотелось ощущать тяжесть за спиной, как когда-то в путешествиях с любимым мужем. Последний раз оглядев покои, что когда-то давно, ещё в прошлой жизни, были домом, Миньянь подхватила свой верный клинок и медленно направилась в сторону главных ворот. Теперь, имея свободу уйти в любое мгновение, она позволила себе разглядеть коридоры её юности, не чувствуя ничего, кроме отвращения и раздражения, ведь когда-то она считала это показателем величия их ордена, гордилась тем, как сияют коридоры и как гордо держат свои головы их адепты. Она не была глупой, понимала, что орден их далёк от благочестия, от чистой совести, от полагающего заклинателям сострадания, но ей казалось, что Цзысюань сможет вернуть это ордену, когда станет главой. Что ж, главой он так и не стал, потому она не знала теперь, что же ждёт орден, но она точно знала, что не позволит этому повториться. Её сердце всегда наполнялось теплом от мысли о том, что сын Цзысюаня сделал то, чего не смог его отец. Она рассматривала снующих туда-сюда слуг и пробегающих мимо адептов. Некоторые из них снова кланялись ей и с заметным удивлением разглядывали её одеяния, не решаясь задавать вопросов напрямую, чем Ло Мянь с удовольствием пользовалась. Как пользовалась и тем, что никто не смел её остановить. Ворота выросли перед ней неожиданно, хоть она и знала точное количество шагов до них. Она посмотрела последний раз на Башню Золотого Карпа и, обозначив прощание старшим адептам, что стояли на воротах, ожидая её прибытия к вечеру, отправилась в сторону Юнмена.

***

Дорога вела её почти весь день, пока на Поднебесную не опустились сумерки, а небольшой город не выплыл из-за горизонта. Лететь на мече не хотелось, душа желала не ветра в лицо, а твёрдой земли под ногами. Твёрдый шаг дарил устойчивость и спокойствие , оставляя лишь лёгкие отголоски печали. Сколько земель они так прошли с Вейяном, сколь много истоптали дорог — и не сосчитать. У них всегда был только путь и тишина разделённая лишь между ними, землёй и небесами. У них были купленные у обочины баоцзы или рисовые лепёшки и родниковая вода во флягах на поясе. У них были звёзды и всё время мира... Как и у любого культиватора, парение на мече и ветер, развевающий волосы, бьющий по лицу, были для неё символом её свободы, её знания и умения. Но после ухода в мир, свобода стала для неё в земле под ногами и запахе дорожной пыли, в шуме листвы деревьев у дороги и тишине тракта, что изредка нарушается беседой с другими путниками. Занимать свои мысли подобным образом было приятно. Голова прояснилась лучше, чем при той недостойной выходке, что она себе позволила себе при пробуждении. Это могло бы позволить ей лучше оценить ситуацию и свои дальнейшие действия, но после обретённого в пути спокойствия слишком отчётливо ощущалась душевная усталость. потому, пусть дорога и дарила утешение, с каждым шагом она всё больше мечтала о тёплой бочке с водой и простой чашке риса. Не то, чтобы до заветной комнатки на постоялом дворе оставался долгий путь, ведь в город она ступила ещё полшиченя назад. Он уже виднелся за поворотом. Приветливая женщина, судя по сверкнувшим предвкушением глазам, сразу поняла, что гостья не простая и явно при деньгах. Сил на церемонии не было абсолютно, потому всё трещание хозяйки Циньянь не вспомнила бы, даже если бы ей приставили к горлу меч. Хозяйка, явно быстро прочитав настрой гостьи, показала ей комнату и тихо удалилась. Ло Мянь осмотрела покои и, сочтя их приемлемыми, хотя, это было излишне, она давно перестала смотреть с высока на простые комнатки постоялых дворов или приютивших её обывателей, бросила меч у стола, тяжело опустилась на подушку около него. Страшно. Да, она готова признать, что ей страшно. Не так, как бывает с людьми, когда трясутся руки, учащается дыхание и подобное. Но Вэйян всегда говорил ей, что если её ощущения отличаются от того, что чувствуют другие, это не значит, что её чувства не важны. А-Сянь тоже говорил ей это, хотя, с его стороны это было несколько лицемерно. Этот же человек говорил ей, что если ему не так уж больно, можно и не беспокоиться об этом, даже если другой человек на его месте уже был бы без сознания. Она помнит, как Вэйян говорил ей, что признание собственного страха — это тоже невероятная сила, и она черпала силы в его словах с тех пор как открыла сегодня глаза. Интересно, если она заснёт снова, встретит ли её утром любимый муж? Она видела их знакомство на тракте, когда ещё совсем молодой юноша бежал за ней, убеждая, что ей необходима его помощь, чтобы добраться до города. Говорил о том, как опасно девушке одной идти по тракту, даже несмотря на то, что видел меч на её поясе. Наверное, этим он и завлёк её в свои сети, ему никогда не претило то, что его жена была сильнее его, что была гордой заклинательницей, воином и молодой госпожой. Нет, он гордился ей, восхищался ею, каждый день доказывая, насколько она драгоценна, и всегда, даже будучи на её фоне лишь слабым смертным, относился к ней как к цветку, что распускается раз в столетие, и ему лишь по воле небожителей, не иначе, было позволено его найти. Поначалу это её очень пугало, тогда она жалела, что вообще согласилась вместе с ним проделать путь до города, даже несмотря на то, что видела ухаживания юноши. Тогда она не то, чтобы давно ушла из клана Цзинь, и воспоминания о том, какое отношение было в нём к женщинам, были свежи и каждое мгновение заставляли ждать подвоха. Не то, чтобы смертный юноша действительно мог бы с ней тягаться, но в клане Цзинь она уже не раз видела, как девушке достаточно лишь испить вина, что ей подадут, чтобы воспользоваться ей было несложно. Помнила, как глава каждый раз рассыпался подобными речами при очередной наивной девице, что даже не представляла насколько этот красивый, словно небожитель, обаятельный и нежный молодой человек прогнил внутри, позволяя остаться нетронутым лишь своему мужскому достоинству. Удивительно даже, что в прошлом умер он не от болезней, а от «переутомления», что организовал ему собственный сын. Быть честной, она даже не могла винить Цзинь Гуаньяо в его поступке, она старалась найти в себе осуждение этой жестокости, но чувствовала лишь злорадство и абсолютно тёмное, неподвластное ей удовольствие. То же самое она испытывала во время Аннигиляции Солнца, когда сносила голову очередному псу Вэнь или слушала, как кричал кто-то из них от новых ран, отсеченных конечностей. Тогда она наслаждалась их страданиями, своей местью за всё, что Вэни принесли миру заклинателей. Лишь позже она поняла, что то были простые юнцы, недавно взявшие в руки меч. Конечно, никто не спрашивал их мнения, конечно, у них был приказ Тирана, ослушаться которого было непозволительно. Вэнь Жохань всегда знал, как заставить людей бояться одного своего взгляда. Как под этим взглядом смерть на поле боя покажется милосердием. После каждого воспоминания о войне она благодарила богов, за то, что её девочки не видели ужаса, что тогда творился, что их дети никогда не жили в страхе. Никогда не видели, как горит их дом. Мысли о детях снова привели её в скверное расположение духа. Быть честной, больше всего она не боялась, не печалилась, а до плавящей вены лавы злилась. О, она была в ярости. Чем она заслужила всё это?! Разве не была она хорошим человеком, что жил по совести и приносил мир простому люду?! Разве не была она прекрасной матерью, любящей женой?! Все её грехи остались на войне, но разве была она единственной на полях сражений, она ли начала эту бойню или, может, была ответственна за большую часть жестокости?! Нет. Она заслужила свою хорошую жизнь, она построила её сама. Она заслуживала прожить её спокойно и счастливо. Но нет, сначала умер Лань Ванцзи, чтобы принести смуту в жизнь её ближайшего друга, её зятя, её дочери, а потом и сам Вэй Усянь снова задумал какое-то самоубийственное дерьмо и утащил её за собой, словно ему обязательно нужно было сделать это проблемой всех вокруг! Она резко оборвала свои размышления. Нет, её гнев просто туманит её разум, она не должна думать о столь омерзительных вещах. Разве Виноват Лань Ванцзи, что в последний раз спас любимого человека. Виноват ли Вэй Усянь в собственном горе, или, может быть, в том, что хотел оставить им более безопасный мир, будущее? Нет, у неё нет права на подобные порочащие их мысли. Если А-Сянь был здесь, так же как и она, то они оба жертвы этой шутки небес. Это было бы слишком жестоко, а Циньянь смела надеяться, что она не жестокий человек. Да, о ней говорили, что она жёсткая, часто бывает холодна, но не жестока. Особенно к родным людям. А А-Сянь явно был таким. Они даже хотели стать названными братом и сестрой, но в их возрасте и статусе в этом не было особого смысла. Лишняя морока. Достаточно было того, что они сами чувствуют это. В дверь глухо постучали и Ло Мянь негромко дала позволение войти. Хозяйка поставила на столик чашку риса с удивительно большим для подобного места количеством мяса и отдельным блюдом жареных овощей. Оставив рядом чайник, женщина легко поклонилась перед выходом. Циньянь долго ковырялась палочками в рисе, что тоже сложно назвать достойным поведением, но сейчас это не было чем-то важным. Она так давно не ела в одиночестве. Тишина давила и вызывала глухое раздражение. Может быть свои гневные мысли она и отбросила, но это не значит, что она не одарит А-Сяня при встрече парой крепких словечек за всё это. Кстати о крепком слове — это она тоже переняла у мужа, к его великому горю. Когда первый раз она не смогла сдержать эмоции и некультурно выразилась на А-Сяня Вэйяня чуть не хватил удар. Он потом ещё долго сокрушался об этом, но Ло Мянь знала, что удар у мужа был отчасти вызван тем вожделеющим взглядом, что она увидела позже. Это воспоминание вызвало у неё лёгкий смешок, что утонул в тишине. Циньянь села на край кровати, начиная скидывать с себя одежду, бочку ей принесли сразу, она помнит, что буркнула о том, что греть её не нужно. Зачем утруждать простых людей тем, что она может сделать за два взмаха рукой. Кстати о взмахах рукой. Она наскоро покопалась в одном из мешочков цянькунь у себя на поясе и извлекла нагревающий талисман, что сразу занял своё место на борте бочки. Ло Мянь медленно опустилась в горячую воду, не желая сразу обмываться, хотелось просто посидеть вот так, насладиться теплом, спокойствием. Размышлений было много, но цепляться не хотелось ни за одно. Она просто прикрыла глаза, вдыхая запах каких-то цветочных благовоний, которыми пах каждый уголок гостиницы. Руки начали медленно проходиться по ногам, медленно смывая с них дорожную пыль, поднялись к бёдрам и... На них руки застыли, как и мысли. Она успела худо-бедно свыкнуться с мыслью о своём положении, но собственное тело снова внесло в смуту в разум. Нет, это, конечно было логично, так и должно было быть, но она даже не подумала о том, насколько уже снова её бёдра, насколько они гладкие... Ни одного женского следа, тех шрамов, что может получить женщина, лишь даруя новую жизнь. Никаких последствий растянувшейся во время беременности кожи. А бёдра снова по-девичьи узки. Бёдра через которые никогда не проходило дитя. Если так подумать, грудь тоже стала заметно меньше. Грудь, никогда не кормившая ребёнка. Глаза начало недвусмысленно печь и она заставила себя сбросить это наваждение. Не время ей распускать сопли. Девичье тело не отменяет её возраста, и он явно уже не подходит под истерики. Ну, или может быть просто не сейчас.... Лежать в тёплой воде пропало любое желание и на скоро обмывшись она накинула свежие нижние одежды. Ханьфу, что носила сегодня, она застирала сразу. Этот урок она тоже давно усвоила в своём пути. Дело было нехитрое и много времени не заняло. Она снова села на кровать, некоторое время бездумно глядя в стену. Руки словно в трансе снова потянулись к бёдрам, а за ними и к груди. Только сейчас она пугающе отчётливо поняла, что действительно в прошлом. Что действительно ещё не родила своих девочек. Что действительно не встретила любимого. Руки сами легли на живот, стараясь почувствовать в чреве жизнь. Хотя бы слабые отголоски. Но и тех не находила. Просто цеплялась всё сильнее, гоняя по телу духовную энергию. Она не глупа, она понимала, что ничего не найдёт, но будто сама и не слышала этой мысли. Лишь сильнее пыталась сосредоточиться, бежала как в помешательстве за этим неуловимым чувством, будто ещё немного, совсем чуть-чуть и точно найдёт, почувствует. Она не заметила, как легла, в какой момент под головой появилась подушка. Единственное, что она чувствовала, это пугающую пустоту и одинокие дорожки слёз стекающих так неудобно по щекам, закатываясь в ухо и пробегая по носу. Вот теперь ей стало действительно страшно.