В самом сердце моих картин

      Суматошный, взбалмошный день без секунды отдыха — не повод прятать скетчбук в рюкзак.       Напротив, накопленные впечатления рвались наружу в виде дерганых движений на бумаге, и Дима не видел смысла сопротивляться желанию поделиться эмоциями с бумагой. Набросок ложился со скоростью света. Нечеткие линии вырисовались во вполне воспринимаемый портрет его новоиспеченного напарника с глубокой царапиной на скуле и синяком под глазом. Ластик ему ни разу даже не пригодился — уверенные движения накладывали один штрих за другим, и набросок приобрел ту же небрежную смелость, что и человек, с которого он рисовался. Димина модель чуть-чуть засыпала, но все так же упорно копалась в компьютере, выискивая, как же все-таки сделать огнемет. Эту деталь Дима тоже добавил и улыбнулся сам себе. Вообще, забавное получилось знакомство — он и не рассчитывал в первые дни своей полицейской карьеры заполучить кучу эмоций и узнать столько всего нового и интересного. В список интересного, безусловно, входил и напарник, который упорно не воспринимал нормальную еду, форму и какие-либо напитки, кроме черного кофе без сахара. Рисунок был готов, и Дима оценивающе пригляделся, сравнивая модель и скетч. Получилось неплохо — очень похоже. «Ему бы не пошла форма», — отметил Дима рядом с рисунком и бросил альбом в рюкзак, не желая почему-то больше созерцать свое творение. Он придвинулся ближе, но посмотреть в экран ему не дали, мягко намекнув, что не дорос он пока. Дима приглядывался — не как стажер, а как художник. Рассматривал лицо коллеги, запоминал форму бровей, форму носа, царапины. Выглядело это как самое бесстыдное разглядывание, которое товарищу майору не пришлось по нраву. — Ты чего на меня уставился? — У тебя шрам интересный. — Я тебе сейчас такой же оформлю. Работай иди. Куда идти-то? Ну ничего не понятно.       Дима попривык, примерно расписал свой день, выделил двадцать минут для набросков, которые теперь старался делать каждый день. Иногда Игорь его шугал, отправляя заниматься «работой», не уточняя никогда, что он имеет в виду. Дима делал вид, что он понял и послушался. Иногда ему представлялась возможность воспользоваться сосредоточенностью Игоря, который взгляда оторвать не мог от кучи бумажек, напиханных в одну папку как селедки в бочку. В таких случаях Дима рисовал торопливо и неаккуратно, но получалось зачастую лучше, чем при усердных стараниях, на которые было время, если он, например, рисовал кого-то из других коллег. Скетч, над которым он работал вместо порученной бумажной скуки, получился ну просто потрясающим: Игорь на нем такой серьезный и такой мент, что Диме даже стало немного неловко. Это он постарался скрыть, но кончики ушей его выдавали. К счастью, только ему самому: напарник что-то увлеченно читал, хмурясь и упорно игнорирую возникшую неловкость. Дима спешно дописал «не очень:(» сбоку от небольшого наброска и, даже захлопнув альбом, не решался положить ручку, не желая нарушать эту стройную сосредоточенность и концентрацию. Так и сидел: зависший, с ручкой в руке и скетчбуком на коленях. Игорь, видимо, почувствовал на себе любопытный изучающий взгляд и оторвался от дела. — Ты чего на меня уставился? — Что там такое интересное? — Составляю список гостей на твои будущие похороны. Делом займись! В Диму прилетела тонкая пачка рукописных бумажек. Делом заниматься ему не хотелось. Красные пятна поползли и по шее, под рубашку.       Домой Дима в тот день практически влетел — нет, он знал, что ему телосложение парней кажется более привлекательным, чем женское, но он не думал, что его мозг не справится с тем, что ему по счастливой (или не очень) случайности удалось наблюдать в перерывах между разговорами о Чумном докторе. Глазам упорно виделось то, что было в чужой квартире, а в ушах медово-сахарно звучало «это какие же у меня недостатки?» Единственное, что ему оставалось — схватить со стола карандаш и отправиться творить, но Дима медлил, убеждая себя, что он просто воссоздает детали для реалистичного изображения. Неважно, что голос он изобразить не мог, но фразу он записал и ощущение, которое она у него вызвала, тоже запомнил. Он подумает о нем позже, когда этот рисунок будет закончен. Так в альбоме появился набросок, которого Дима стыдился и которым он гордился — получилось действительно точно до мелочей, а рядом красовалось «да никаких у тебя недостатков». Если с глаз он картинку перенес на бумагу, то с все тем же хрипло-мягким голосом, который из ушей уже продвинулся и прочно засел в мозгу, он не мог сделать ничего. В очередной раз, сидя напротив Игоря, он боролся с желанием снова вспомнить подзабытую картинку и сопоставить воображение и реальность, чтобы в итоге получить нечто немыслимое. Но к реальности его вернул все тот же голос. В этот раз он прозвучал как электрический разряд, прошибая Диму с самой макушки по позвоночнику до копчика, потому что звучал не на расстоянии двух поставленных вместе столов, а прямо у него над ухом. Дима чуть не подскочил, но усидел на месте. За это видимое спокойствие пришлось расплатиться резко опущенным взглядом и мгновенно покрасневшими щеками. — Ты чего на меня уставился? Даже не заметил, что я ушел. — Да я задумался. — Лучше бы ты о работе задумался. Да задумаешься тут о работе. Какая тут, блять, работа.       Дима напрасно думал, что худшее позади и его молодое воображение больше не заставит его брать в руки карандаш при Игоре. Но форма! Форма, ее ж в рот, полицейская, села, как влитая. Первые минут тридцать пути он пытался, — правда, очень пытался, — делать вид, что ему абсолютно привычно и неудивительно видеть напарника в синей рубашке и брюках. Юля с Игорем о чем-то непринужденно болтали, видимо, чтобы отвлечься от того, что их ожидало в конце пути, а Дима уцепился взглядом за бумажку, торчавшую из заднего кармана водительского сидения. Так соблазнительно, что он совсем не мог устоять и в итоге осторожно присвоил ее себе. Карандаша не было, но, к счастью, в нагрудном кармане имелась ручка. Через минут пятнадцать набросок с надписью «нет, в форме все-таки лучше» был заботливо сложен и помещен в нагрудный карман рубашки. Дима вздохнул, уперся лбом в стекло и надеялся, что набросок оттуда никуда не потеряется. Это становилось похожим на одержимость. Юля любопытно на него поглядывала. Лишь бы не увидела.       Картина мира у Димы резко изменилась после поимки Чумного доктора. С интересом разглядывать, очевидно, привлекательного напарника, обращать внимание на его тело, пялиться и смущаться — одно дело. Увидеть смелого человека, который готов пойти на все ради защиты близких, ради защиты окружающих — другое. Дима, сдав несильно сопротивляющегося Разумовского коллегам, огляделся в поисках Игоря. Тот стоял, прислонившись к серо-холодной стене и смотрел вслед уходящим сослуживцам, не обращая ровным счета никакого внимания на происходящее вокруг. Юля, казалось, ничуть не устала: она в суматохе цеплялась взглядом и камерой за каждую представляющую интерес деталь. Игорь словно замер, даже, кажется, не дышал; в глазах застыло выражение той же сосредоточенности, которую Дима не единожды видел в участке. На этот раз, однако, она вызвала у Димы другие эмоции: Игорь показался ему не внимательным старшим коллегой, а очень уставшим, разбитым человеком, эмоциональные опоры которого трещали по швам. Он пытался спрятать себя за угрюмой оболочкой, но она начинала утрачивать силу. Эти изменения, конечно, были заметны внимательному глазу художника. Дима помялся, огляделся еще раз и, набрав в легкие воздуха, направился поговорить с напарником. Но его опередила Юля, которая, кстати, на удивление, потребовала не комментариев к произошедшему — она убрала телефон в карман и заглянула Игорю в лицо, молчаливо высказывая поддержку. Он перевел взгляд на нее и подмигнул, давая понять, что ему не так уж и плохо. Дима не двигался с места — ему вдруг показалось, что он наблюдает за происходящим не от первого лица, а от третьего. Он мог видеть растерянного себя и друзей, которые о чем-то еле слышно переговаривались, направляясь к выходу. Юля обернулась и кивнула головой на выход из здания. Диме пришлось сделать вид, что он еще не закончил и не все изучил.       Он действительно еще не закончил. Ему нужно было найти объяснение двум вещам: гулко ухающему сердцу, которое грозилось провалиться куда-то в живот и внезапному чувству одиночества. Впечатления, конечно, были занесены в скетчбук по прибытии домой. Дима провел пальцами по последней зарисовке на бумажке из машины Юли. Он решал, вложить ее или просто вклеить. В итоге оставил в кармане.       Новый скетч, над которым Дима работал за кухонным столом, попивая теплый чай, был выполнен мягкими, неторопливыми штрихами. Из изображения исчезали угловатые линии и жирные штрихи. Они уступали место тонким, воздушным светло-серым черточкам, в которые Дима периодически вглядывался до рези в глазах. Когда рисунок был закончен, Дима обнаружил, что ему было трудно перестать смотреть на словно вылепленный из глины силуэт человека. Он не трогал рисунок — боялся размазать, поэтому повернул альбом и сбоку написал: «герой.» Дима был на все двести процентов уверен, что каждая черточка, которая была на этом листе бумаги, принадлежала именно этому человеку, была его частью. Такая близость при такой отстраненности стимулировала иногда забывающее биться сердце. Стало тяжело дышать, потому что он мог заплакать на каком-то из следующих вдохов.       Утром следующего дня Дима за завтраком, который проходил неспешно из-за бессонной ночи, листал галерею в телефоне и наткнулся на фотографии, сделанные им на даче у Прокопенко. Ему хватило ума запечатлеть фотографии, которые крепились к дверце шкафчика. На месте опустевшей кружки с кофе оказался альбом. Дима с сожалением отметил, что в нем осталось всего три страницы, поэтому сначала решил не использовать страницу целиком, но затем передумал и перерисовал всех троих изображенных на фотографии. Если бы не возраст фотографии, то он подумал бы, что посередине его напарник. Он пытался изобразить человека посередине таким, каким он был на фотографии, но рука рисовала того, о ком думал мозг. Разницы Дима все равно не заметил, поэтому спрятал альбом в рюкзак, оделся и решил прийти на работу пораньше.       Он хотел бы стоять и рисовать питерские крыши, но тратить предпоследнюю страницу на трубы и антенны казалось кощунством. Дима снова рисовал профиль, который стал для него чем-то вроде отдушины, запретного действия, которое приносило ему умиротворение и с тем же волнение. Он был третьим лишним, но упорно этого не замечал, сосредоточенный на острой линии челюсти, мягких волосах, впервые за долгое время не скрытых под кепкой. Двое были увлечены каким-то разговором, — он не вслушивался — прислонились друг к другу лбами и мешали Диме рисовать. Если бы только тем, что Игорю пришлось опустить голову, но дело было не в этом. Дима и сам-то не знал, в чем, собственно, дело, просто что-то пробиралось ему сквозь легкие, щупальцами обвивая каждый сосуд, каждый нерв. Руки немели, будто на улице вдруг стало слишком холодно, но холодно не было — было, напротив, очень горячо, как при насморке и небольшом жаре. Дима спрятал альбом в рюкзак, потому что вряд ли смог бы нарисовать еще одну линию здесь, на крыше, где он слишком уж явно был лишним. Ему нужно было уйти.       И он ушел — нет, вернее сказать, он убежал, слетая со ступенек пятиэтажки. Понять, от чего он бежал, задачей было нетрудной, и он не стал ломаться, а сразу признался самому себе, что восхищение, симпатия и привязанность к Грому имели далеко не дружеские корни.       А корни эти никуда не девались. Какой-то ядовитый сорняк прорастал из его межреберья в сторону гулко бьющегося сердца, а Дима совершенно ничего не мог с этим поделать. Ошарашенный собственным открытием, испуганный, растерянный, он стоял снаружи у двери в подъезд, загораживая проход жителям дома. Его продувало неприятным ветром, от которого могло стать легче, но не становилось. Дима завидовал. Завидовал до слез, до того, что почти побежал домой, иногда останавливаясь, чтобы сделать передышку и проглотить подкатывающий к горлу ком. Когда показались знакомые дворы, он ускорился, чтобы успеть добежать и не разрыдаться на улице.       Грудь разрывалась от многого разом: от продолжительного бега, от набухающей, как опухоль, зависти и от гниющей ревности, которая за время бега начала в нем разлагаться. Дима обессилено поставил рюкзак у двери в квартиру и на автопилоте прошел на кухню, чтобы выпить воды. Машинально проверил телефон, пока пил — ни сообщений, ни пропущенных. Это отозвалось ударом кулака по солнечному сплетению; боль расползлась на левую часть тела. Он ведь не предупредил, что уходит.       Стакан был со злостью выброшен в раковину. Дима размытым взглядом смотрел на осколки и на красную блестящую точку, которая появилась у него на пальце. Плакать уже не хотелось — хотелось орать и пробить стену.