В самом сердце моих картин

      Зависть похожа на агрессию, но она обиднее, чем злость от несправедливости. Она — это шаг после, это не желание иметь то же, что и человек, который это имеет, это желание того, чтобы человек этого лишился, а ты это приобрел. Ревность — как прорастающий изнутри сорняк с хилым стеблем, но длинными и цепкими корнями. Она убивает постепенно, заполняя собой все пространство внутри человека и отнимая у него возможность чувствовать хорошее. Она сама по себе плоха, но особенно пугает, если ревнуешь человека, который тебе, мягко говоря, никто, к тому, кто ему, мягко говоря, кто.       Но и с тем, и с другим, можно научиться жить. Привыкнуть, превратить эти неприятные чувства из неожиданно-неприятных в обыденные, назойливые. Засунуть их поглубже вместе со своей гордостью и самооценкой, скрыть от себя свои же желания. Можно даже убедить себя в том, что этих самых желаний и не было никогда, но это поддается только очень опытным людям.       Дима смог смириться с тем, что его стали реже звать с собой. Его больше не обижали одинокие вечера — он проводил их не в слезах, а за книгой или за работой, погружаясь с головой в вымышленный мир или в мир реальный, но в ту его часть, где его как личности не существовало. Это помогало ему отвлечься от того, что происходило у него в жизни. Он, конечно, по-прежнему был хоть и не самым опытным, но зато одним из самых трудолюбивых и успешных сотрудников, но это не могло (хотя поначалу Дима верил, что могло) заменить ему ощущение того, что он нужен одному человеку, а не многим. Он пытался доказать себе, что невзаимность не самая страшная проблема в жизни, что есть вещи серьезнее, ему не стоит зацикливаться исключительно на этом; тем не менее, строчки в книгах нередко вызывали у него приступы тоски. К счастью, он научился их подавлять — садился рисовать, изображал персонажей или случайных увиденных за день прохожих, которые привлекли его внимание. В его новом альбоме было заполнено немало страниц, но ни на одной из них не появлялся портрет его напарника, потому что Диме не хотелось возрождать на бумаге черты, которые отзывались в его сердце тупой болью. Её он был не в силах утихомирить — болело постоянно и без остановок: на работе (по понятным причинам); по пути домой, если в наушниках внезапно включалась песня, связанная с временем, когда он еще имел хоть какую-то надежду; дома, если на глаза попадался старый альбом. Болело так сильно, что он порой не мог уснуть, сидя на кровати и думая, что ему делать.       Дима смог смириться и с тем, что он теперь один сидел в участке допоздна. Ему, в отличие от Грома, было некуда спешить — его никто не ждал, поэтому он со спокойной совестью с ним прощался, вкладывая в ежедневное «до завтра!» пожелание хорошо провести вечер. Игорь в ответ на эту интонацию всегда улыбался, махал рукой и покидал рабочее место. Дима и правда был за него рад — он очень изменился с первого дня их знакомства. Не ругался, не бил людям лица (ладно, очень редко), старался не получать выговоров и вообще вел себя как хороший коп. И все было бы славно, если бы с каждым таким изменением Дима не осознавал с грустью, что у него все меньше шансов не только стать кем-то большим, чем друг, но и остаться другом. Ему грозило превратиться в напарника, общение с которым ограничивалось шутками на работе, комментариями по поводу дел и звонками в строго рабочее время. Если ранее, до того, как он сбежал с крыши, у него в груди еще теплилась надежда на взаимность, то теперь он надеялся лишь на то, чтобы остаться в списке людей, которым разрешалось звонить и писать Игорю в любое время суток. Но, к сожалению, сначала он в это время перестал отвечать — Дима позвонил уточнить что-то важное по работе, но ему ответили холодные гудки. Перезванивать он не стал. В следующий раз ему ответила Юля и попросила не звонить так поздно, потому что работу можно было обсудить утром. Он послушался и звонить перестал — думал над проблемой сам, часто неправильно, и иногда даже допускал вполне серьезные ошибки, за которые потом смиренно получал у Прокопенко в кабинете.       Дима смог смириться и с дистанцией, которую ему бессловесно приказывали держать. Он перестал звонить и писать не по делу, не приходил домой к Грому без серьезного на то повода и без предупреждения, как делал раньше. На работе вел себя как со всеми — шутил и охотно помогал, так же дружелюбно прощался.       Дима смог смириться с тем, что к нему ничего не чувствовали, но он не мог смириться с тем, что его чувства никуда не делись и не собирались. Эта влюбленность, очевидно, не приносила ему никакого удовольствия и приятного волнения перед рабочим днем. Наоборот, он каждое утро собирался с тяжелым сердцем, представляя, что его ждет в последующие часы. Со временем липкий ком, в который собрались все его невзаимные эмоции, затрещал и грозил взорваться. Это Дима почувствовал, когда в очередной раз попрощался с напарником, а тот снова ответил ему улыбкой и ушел, не оборачиваясь. Впереди была долгая рабочая ночь, но Диме вдруг стало невыносимо противно и обидно за то, что он позволяет так с собой обращаться. Почему это он один мучается? Он вскочил с места, отталкивая от себя стул и пугая этим сидевших рядом коллег, а затем бросился следом за Игорем, который уже успел покинуть здание. Дима успел его остановить и, к своему удивлению, даже не увидел негативной реакции. Игорь выглядел слегка удивленным, но, вероятно, подумал, что дело в работе и думал так до тех пор, пока Дима не утащил его в место, где их не было видно и слышно и не приказал его слушать без комментариев. — Я в тебя давно влюблен, — признание далось ему легко, потому что он эти слова произнес у себя в голове по меньшей мере раз сто. — Я знаю, — так же спокойно ответили ему. Дима такого ответа не ожидал, поэтому замер на месте и не нашелся, что ответить. — Я же не дурак, это очевидно. Последние слова Диму вывели из ступора. — Если очевидно, зачем ты так со мной? — Чтобы ты не думал, что у тебя есть надежда, — объяснение показалось настолько очевидным, что Дима даже не понял, как он мог так легко упустить эту заметную часть всего происходящего. — Не хотел тебя обманывать, сам понимаешь. Ладно, я опаздываю. Бывай!       Дима остался молча стоять. Как же долго он мучился, а оно вона как просто все оказалось. Так просто, что хоть плачь. Но плакать он не стал — вместо этого вернулся на рабочее место уже совершенно разбитым и попытался вернуться к работе. В этот раз не клеилось. Руки тряслись, да и в голове было совершенно пусто. Надо было избавиться от всего этого прямо сейчас. Дима бросился в кабинет к Федору Ивановичу, надеясь, что он еще не ушел; эта надежда, к сожалению для Димы, сбылась. Ему пришлось попросить работать одному; на вопрос о причинах он промолчал, но Прокопенко, кажется, и так его понял.       На следующий рабочий день Игорь вопросов не задавал: поздоровался с ним, как с остальными, по привычке хотел спросить, будет ли Дима кофе, но осекся перед первым звуком и молча ушел делать его себе. В принципе, ничего не изменилось, кроме того, что Дима не чувствовал себя гордым, совершившим верный поступок — он чувствовал себя так, будто повел себя как обиженный ребенок, хотя понимал, что сохранение безопасной для него дистанции является приоритетным. Чем дальше, тем лучше — успокаивал он себя, чувствуя, как хочется вернуть время обратно и остаться навечно в периоде первых рабочих дней.

***

      Особых изменений в его жизни не наблюдалось и не стало бы наблюдаться, если бы в день перед выходным он бы не пошел в клуб место пробежки, которую планировал. Его туда потащило то ли желание напиться до смерти, то ли желание так заглушить потребность во внимании и проявлениях любви. Он был не в том положении, чтобы требовать реальную любовь — ему хватило бы и имитации, но такой, чтобы из головы вылетело все, что там сидело уже достаточно долгое время. Проснулся он в чужой квартире с кем-то под боком. Звякнул телефон — пришло уведомление. «Я решил сделать ей предложение. Подумал, будет лучше, если ты будешь знать.»       Кому от этого будет лучше, Дима знать не мог, поэтому ничего не ответил и постарался побороть тошноту от алкоголя, самого себя и все еще ноющего сердца.