Неделя «хорни» достогоголей.

      Достоевский не был любителем разного рода свиданий, но ради Гоголя мог вытерпеть поход в какое-нибудь кафе или ресторан, хотя они редко куда-то выходили, особенно в людные места. В этот раз Коля повел своего любимого Дос-куна поздним вечером в парк, дабы тот развеялся и расслабился после рабочей недели на свежем воздухе.       Они спокойно шли по темной улице, лишь редко освещаемой фонарями. Гоголь с довольной улыбкой держал Федора за руку, лишь слегка ее сжимая, со страхом, что костлявая ладонь его возлюбленного развалится и после этого его Дос-кун умрет в том самом парке, чего не особо хотелось белокурому.       ─ Коль, куда мы идем?       ─ не знаю. Я шел туда, куда и ты.       Оба слегка усмехнулись и продолжили идти вдоль темной аллеи, изредка останавливаясь, ибо Достоевский уставал или замерзал. В такие моменты Гоголь брал его руки в свои, начиная бережно согревать, или доставал из сумки-шопера термос с чаем, который был взят лишь для того, чтобы согреть уставшего партнера. Во время прогулки у Коли обычно было или шило в одном месте, или недотрах, или же полное спокойствие. В этот раз совместились два первых варианта, что очень напрягало Федора, поэтому, услышав очередной дешевый подкат, он жмет белокурого к первому попавшемуся дереву, затягивая в поцелуй. Как только брюнет почувствовал отдачу на свои действия, он отстранился с довольной ухмылкой на лице, оставляя поцелуй на уголке губ. Гоголь недовольно захныкал, пытаясь вновь поцеловать Федю, что сделать не получилось, поэтому парень надул губки, словно дите малое, и отвернулся от возлюбленного. Достоевский тяжело вздохнул и отпустил белокурого, направляясь дальше по аллее.       Дальше прогулка была с кучей упрашиваний, дабы его любимый Феденька хотя бы просто поцеловал его еще раз, ибо того было слишком мало, чтобы удовлетвориться и успокоиться, но Федор отрицательно мотал головой, уже направляясь к дому. Уже находясь дома, брюнет принимает душ вместе с партнером и ложится расслабленный спать, прижимаясь к теплому телу Гоголя, которого удовлетворили полностью в душе.