На все воля барина

«Володя, как только ты освободишь ее, ты освободишься сам». Рассветный воздух холодит горячий лоб. Он переворачивается на сбитой постели прижимаясь щекой к мягкой перине, сквозь мокрые черные пряди, что спадают со лба, различает очертания комнаты, чувствует тяжесть собственного тела, отголоски голоса из сна. Отец. Он слышит его голос у себя в голове. Он ведет с ним долгие беседы, он спорит с ним, от торгуется с собой и в глубине своего сердца он знает, что проигрывает. «Ты был никчемным сыном, а теперь ты никчёмный барин» шепчет голос и услужливо приводит аргументы: проигрывался в карты, вызвал престолонаследника на дуэль, лишился офицерского звания и посмел уйти с похорон из-за детской обиды, оттого, что не смог простить. Да, отец не делил любви между ним и Анной, ведь была еще…Была еще сестра его матери. Женщина, которая обольстила его отца, убила его мать и под маской добродетели ухаживала за ним, словно за родным сыном, и именно этого он не мог ей этого простить. Она была добра к нему, потому что хотела быть рядом с его отцом, точно так же, как и Анна, которую барон считал своей отдушиной, лишь играла роль его сестры, наряжалась в эти наряды, говорила на безукоризненном французском, музицировала. Она была права - он возненавидел ее. Возможно, это началось, когда Сергей Степанович преисполнился желанием сделать из Анны настоящую актрису. Или, когда Мишель так упорно погрязал в своей влюблённости к ней, как в болоте. Или, когда он вернулся в Петербурге домой, накануне бала, и застал Анну посреди ее пения. Вошел ли он в комнату как господин? Отнюдь, замер возле двери, словно каменный истукан. Потому что он хотел, он хотел позаботится о ней. Но правда заключалась в том, что Анне не нужна была его забота. Эта барышня просто не нуждалась в мужской опеке. Он не мог взрастить в себе братские чувства, потому что не был слеп. Мишель беспокоился о Натали: они делились секретами друг с другом, она поверяла его в свои влюблённости, и он поддерживал ее советом, он осушал ее слезы платком и братским объятием. Вблизи Натали Мишель был спокоен и весел, в то время как вблизи Анны все существо Владимира клокотало. Его лицо, на котором он удерживал маску напускного равнодушия плавилось от горячей плотной массы, что скользила по его жилам и тянула мышцы, он впивался рукой в перчатку, в полы сюртука, он мог повысить голос, чтобы задеть ее словом. Хотел ли он осушать ее слезы надушенном платком – нет, но, если бы его пытали, он признался бы что хотел осушить их поцелуем. Он хотел бы усадить ее хрупкое тело в пышном платье к себе на колени и баюкать ее, но он был также далек от этого, как от того, чтобы стать императором. Это попросту не представлялось возможным. Он был против того, чтобы Анна посещала балы, вовсе не из-за ее происхождения, а потому, что на балах молодые люди составляли пары. И ведь он оказался чертовски, фатально прав. Мишель, его лучший друг, который на протяжении десятилетия не видел его названную сестру узрел ее именно на балу, отчего среди сотни приглашенных именно эти двое танцевали вместе, именно эти двое дарили друг другу улыбки. Улыбки полные надежды. Как жаль, что Мишель не был сердцеедом, не был повесой или кутилой, такого Анна бы к себе не подпустила. Репнин не просто его лучший друг, он единственный близкий друг: образец добродетели, родовитый князь с холодным сердцем, сердцем, которое так не вовремя растаяло на балу под пение Анны. Теперь, после смерти отца, ему казалось, что его многочисленные пылкие влюблённости были лишь ширмой, огромной темной материей, как плотное индийское сукно, единственное предназначение которой заключалось в том, чтобы не подпускать к нему свет. Чтобы укутать его сердца от ран, которые так легко наносились и так долго не заживали от той единственной, что всегда была подле него, но никогда не рядом с ним. «И именно поэтому я не могу выполнить твою последнюю волю, отец. Я не могу дат ей вольную. Видит Бог, я хотел это сделать. Забалуев старый подлец, был весьма убедителен, но как же хороша была Анна, которая вступилась за меня. Я видел его хлыст, но не обратил внимание на его узоры, я помнил, что что поместье обещано ему как приданное, но не знал, как воспользоваться этим и только Анна сплела все нити фактов так гладко, что господам пришлось пойти прочь из моего дома. И я был благодарен ей, удивлен. Что ж, кто знал, что уровень моего удивление достигнет своей максимальной отметки всего через несколько минут. Несколько минут которых вполне хватило моему лучшему другу для того, что позволить себе обнять женщину носящую траур по моему отцу. Ох, отец, если бы я был ее братом, я бы вызвал Репнина к барьеру и моя рука, я клянусь тебя, не дрогнула бы. Но кто я? В каком праве ты оставил меня? Если я ее хозяин – то она моя крепостная. Но эта девица хуже любой крепостной, она не знает своего места, она позволяет молодому мужчине целовать себя, обнимать свое тело. О, Боги, я готов выдавить себе глаза, выжечь это воспоминание из памяти каленным железом, уничтожить ее имя, забыть и никогда не помнить. Если бы…если бы она сидела смирно, ее губы были бы сомкнуты, как и полагается барышне, но, клянусь, я видел достаточно, для того чтобы принять решение – все должны узнать о происхождении Анны. Чего бы мне это не стоило».

Дорогие читатели, спасибо всем кто ждал продолжение

Следующая часть будет больше и скоро будет также опубликована)