И пусть темна ночь

      Она кружилась в танце, взмахами длинных рукавов распаляя пламя в жаровнях, и струящиеся рыжие кудри горели не хуже того огня. Она была самым ценным сокровищем в его гроте, и самым непостоянным. Врывалась, подобно молнии, приносила за собой запахи весны и пряных масел с чужих земель, разражалась праздником и музыкой, оглашая высокие стены подземного дворца торжествующими напевами. Змеи жались к её ступням браслетами, а птицы цеплялись за накидку на плечах. Под её ногами расцветали цветы, которых никогда не видели на Энделе, хрупкие и яркие, они увядали на следующий день с её ухода. У неё не было причин появляться здесь, но она каждый раз объявлялась в самый неожиданный момент. Звать её было бесполезно.       Даже к зову у её собственного алтаря, с надлежащими дарами и почестями, она часто оставалась равнодушна и могла заявиться хоть на следующее утро, хоть через несколько лет. И каким же мучительным было для него это ожидание! С этим могли сравниться лишь сладкие моменты долгожданной встречи.       Она явилась под последние вздохи доживающего своё лета, когда её ждали меньше всего. В нежном платье, с острым сиянием глаз она увлекла его за собой на болота, ступая босыми ногами по вязкому мху. Она смеялась и постоянно говорила, говорила… обо всём и ни о чём одновременно, она вплетала ветви смородины ему в волосы второй короной, он же красил её губы яркой бузиной.       Когда они вернулись в грот в тронном зале уже разыгрались приведённые ею музыканты, а столы были полны угощениями. Ему не надо было отдавать приказов, все слуги знали, что его Богиня изволит праздновать.       И она танцевала с лесными тварями, тянувшимися к её силе, как тянется к чистому ручью жаждущий. Он никогда не присоединялся к ней, от него требовалось только смотреть на устраиваемую ею вакханалию, принимая это, как Боги принимают подношения. И он смотрел. Смотрел, как она благосклонно улыбалась завороженным музыкантам той же улыбкой, что улыбалась и ему. Смотрел, как её движения становились всё более резкими, а между тонких пальцев сталью блестел кинжал.       Музыка прервалась уродливо-высокой нотой с первым криком, и она приникла к нему на троне, опустив горячую ладонь на его плечо. Во второй руке поблескивал кинжал, рукоятью к нему, и он принял этот дар, не отрываясь от насмешливых голубых глаз напротив. Он провёл самым кончиком лезвия по тонкой коже, и багровыми каплями заструилась кровь, пачкая светлые рукава платья. Она поднесла запястье к его губам, и он приник к источнику живительной силы, а его Богиня лишь победно смеялась, вторя взбесившемуся зверью и музыкантам, чьи крики сменились влажными криками.