Redeemer of mine

      Звон. Звон колокольный в ушах и совпадающий с ним звук отскока металлической пластины в реальности — заливает, заливает глаза и пол кровью, а мысли отравлены и с них капает уже. Кавех не совсем различает сейчас, что происходит только в его голове, а что — на виду у всего мира. Ведь он сейчас кажется настолько маленьким, микроскопическим по сравнению со всем миром и проблемы его такие же — ничтожные, мелкие, из пальца высосанные. Такими пустяками не стоит тревожить Аль-Хайтама. Кавех потерял смысл слова пустяк и его допустимые границы уж размыты, размазаны бледными пальцами кровью по стенкам, по письменным принадлежностям, по страницам дневника.        Боязно. Особенно было до того, как руки начинали делать желанное, в момент, когда мозг ещё соображал, не полностью упивался животному инстинкту. Сейчас же — ничего кроме мертвенного покоя на душе. Кавех завороженно смотрел на струи воды, смывающие словно грязную, темно-красную кровь с рук. Все мысли испарились, дышать стало легче, но это временно, все это знают.       Убогое зеркало попадается Кавеху на глаза отнюдь не вовремя — кривой оскал, град осколков и такие же пустые глаза, что теперь сверлят стену. Никто бы не поверил своим глазам, увидь его сейчас со стороны. Но архитектор знал, всегда знал, что что-то или кто-то, кто всегда смотрит за ним со стороны. Аль-Хайтам? Отец? Кто знает. Сейчас очи Хайтама не были так проницательны, а слух так обострён. Срыв был «просчитан, задуман и исполнен.»       Не сказать, что Кавех отчаянно желал такого исхода: скажи ему об его нынешних действиях пару дней назад, он бы нервно посмеялся и подумал, что это явно что-то из его прошлого, ещё когда Аль-Хайтам буквально нашёл Кавеха больным и обессиленным. Такое вспоминать не хочется.        «— Кавех? Где ты? — стук в дверь ванной комнаты посреди ночи и сонный голос Хайтама. Что ему было нужно? Кавех не верит в искренность чужого беспокойства. — Кавех? Ты меня слышишь? — тёплые руки мягко трут кожу рук, смывают запёкшуюся кровь — серовласая макушка рябит в глазах, Хайтам слишком сильно хлопочет над почти мертвецом. Первый просчёт, ошибка, чертёжная клякса, но Кавех хотел этого. Всё шло к такому исходу — игра в прятки и шпионов выматывает, если ты не таков натурой.»        Долгий курс лечения, признание секретарю, а после и Тигнари с Сайно — далеко не те последствия, о которых думал Кавех в ту ночь. Хайтам ловил его на этом сожалении и пресекал такие мысли на корню.        «— Большим сожалением было бы потерять тебя навсегда.»        Нынешний Кавех немного амнезичен, но предельно аккуратен. Он специально подгадал день, момент и просчитал время на само действо. Правда, ныне разбитое зеркало в план не входило, а придумывать что-то в таком состоянии тяжело и не очень логично — Кавех не мог ему врать. Каждый раз, что то выдавало Кавеха с потрохами, не так ли?        «— Едва ли это так,» — личное зеркало архитектора, парное ванному, было легко снято с петельки и перевешено.       Дело за малым — бинты, новая рубашка и не забыть приложиться к бутылке, во всех возможных смыслах, чтоб потом была легенда о случайно порезанной ладони. Где-то внутри Кавех смеялся — у него получилось. Со стороны мужчина выглядел жалко — мушка не осознаёт всей ограниченности своего мышления и виденья мира.        Секретарь вернулся позже чем обычно, и, соответсвенно, более уставшим чем обычно. Встретить возлюбленного на пороге и почувствовать запах крови — последнее чего сейчас хотелось мужчине. Этот запах умело перебивался спиртным — Хайтам физически устал думать и обрабатывать поступающую информацию со всех органов чувств. Плотный ужин почти в полночь, теплая постель и не менее тёплый Кавех — он не нуждался во многом. Отпустив внутри немой вопрос о резкой смене пижамы архитектора с шорт и футболки на длиннорукавые элементы одежды, секретарь мягко проваливался в сон, оставляя всё на завтра.        «— Кавех скажет, если что-то не так, он пообещал мне…».        Кавех не скажет. Не станет пожизненным бременем на чужой душой снова.        Дело даже не столько в деньгах, хотя это вопрос тяготит его не меньше, сколько в том, не изнашивает ли это их отношения, не надоедает ли Кавех Хайтаму, не тяжело ли ему с ним? Сколько не ищи, он не мог найти ответа в изумрудных глазах. Привыкши врать, он не верил чужим словам и клятвам. Врал и верил в святость своих жертв, не понимая, насколько спокойнее было бы его половинке, будь он честен с порога. История повторяется и круг замыкается заново — никто не извлёк уроков из ошибок прошлого.        Кавех не может уснуть: он ворочается и тихо шипит от опоясывающей боли в конечностях — толерантность к боли упала за время ремиссии. Благо, Хайтам спал и не видел попытки беловолосого улечься и не оставить красной росы на постели и чужой одежды из-за открывшихся под давлением ран. 

* * *

      Тревожный сон не восполняет потребность в отдыхе — это лишь способ убить время и сбросить таймер на часах на новый день. Постоянно просыпаясь посреди ночи и под утро, Кавех каждый раз пытался заставить себя встать с кровати, что стала ощутимо больше для него, ведь Аль-Хайтам ушёл спозаранку предусмотрительно тихо, дабы не разбудить партнёра. Но попытки архитектора проснуться были тщетны — либо он не спит, либо, уснув, не может проснуться. В таком выборе Кавех всегда предпочитал первое второму.        Одернув рукава, в голове промелькнула мысль: «Видел? Или нет?». В этом плане сон был его врагом — ты не всегда можешь контролировать свои действия во сне, разве, что, когда привязываешь себя намеренно к кровати.        Пара шажков по паркету босыми ногами и укол в самое сердце: на столе стоял остывший завтрак, а под кружку заботливо подложена сложенная в форме сердечка столовая салфетка — маленькое «спасибо» за вчерашнее и признание в любви в одном флаконе. Приготовление друг другу пищи и всяческая помощь не были разменной монетой в их отношениях, как минимум, Хайтам всегда твердил это Кавеху. Тот не мог свыкнуться с этим.        — Я не настолько бесполезен? — руки тянутся к сердечку — ему будет лучше в маленькой коробочке архитектора, где он хранит все подобные подарки.        Завтрак не будет съеден: как бы больно не было от него избавляться, Кавеху приходится, ему надо поддерживать вид, что «всё в порядке». Хотелось лезть на стену при виде своего тела. Каждый раз мысленно сравнивая себя с прохожими, друзьями и даже Хайтамом, Кавех не желал больше есть, поддерживая теплившуюся жизнь в теле спиртным и другими напитками. Видя восхищенные взгляды, обращенные на его партнёра, блондин понимал, что среди них точно чей-то принадлежит тому, кто мог бы с лёгкостью заменить его, занять его место. Архитектор чуть ниже Аль-Хайтама, хоть и был старше. Будучи уже от природы худощавого телосложения, он пытался стать ещё меньше и не мог понять, необоснованной, по его мнению любви к своему телу со стороны Хайтама — Кавех всегда просил гасить свет при занятиях любовью. Испещрённые шрамами разной давности бедра и предплечья вызывали отвращение и рвотные позывы у старшего, а соответственно и у всех вокруг, да? Такова была его логика. Она не выдерживала поцелуев Аль-Хайтама в этих местах. В изумрудных глазах не было места презрению — только любовь и сожаление. Архитектор плакал.        Сейчас же Кавех казался себе непозволительно огромным — секретарю точно было неприятно обнимать его этой ночью. Выпивая кофе наспех и убирая часть еды в мешочек, что он носил с собой на прогулки, архитектор вымыл посуду. Эта еда не полностью пропадёт даром, что можно будет съесть к тому моменту, то съедят животные в близлежащем лесу.        — Надо переодеться, — тихо разговаривает сам с собой Кавех и двигается в сторону своей комнаты.       Привычная длинная кофта и такие же прямые брюки со штанинами до пят — Аль-Хайтам всегда называл его милым в таком прикиде. Пытаясь найти зеркало в комнате, архитектор вспоминает про вчерашнее и отмечает глупость этого решения в своей голове. Стол завален письменными принадлежностями и недоделанными проектами, среди которых при свете настольной лампы блестит граненный стакан с винным остатком на дне с лежащим рядом лезвием. То, с чего всё началось вчера.        Слишком реалистичные стоп-кадры с момента аффекта всплывают в голове и Кавеха тошнит. Он снова чувствует этот запах перегара и крови, перекиси и аптечных бинтов. Всё это — повторный сон наяву. Беловолосый отдал бы всё сейчас чтобы забыть это и стереть этот позор: ему стыдно, страшно и мерзко. Но не настолько он сейчас в состоянии вспоминать все техники успокоения, а лезвие оказывается предательски быстро зажатым между пальцев.        Долго прицеливаться не приходится: на нём тёмные штаны, что позволит ему не так сильно переживать в случае чего. Гнев на себя, стыд и вина перед Хайтамом и Тигнари — этого слишком много на его душу. Отмена таблеток в долгосрочной перспективе не сделала ему лучше или ремиссия была мнимой? Он не знал и знать не хотел. Горяченные слёзы падали на бедра и размывали капли «чистой» крови. Пол уже был грязным. 

* * *

      Аль-Хайтам не зря ушёл так рано сегодня: дабы не повторить опыт вчерашнего дня, он решил прийти заранее и быстрее сделать всю работу — он чувствовал что-то неладное.        «— Кавех обязательно скажет, если что-то не так. Вчера он выглядел…нормально?» — сомнения съедали его.       Кавех ведь даже претворял своё обещание в жизнь — в самом начале пути он, хоть и с трудом, но излагал постепенно всё, что гложило его. Это было ключом к выздоровлению. Такой уровень доверия между ними стоил им многого, но всё ещё казался хлипкой льдинкой.        Пальцы подрагивали и не слушались, листы благополучно выпадали из рук, а порой и разлетались по полу кабинета. Выполнять работу в таком состоянии равняется не выполнению её вовсе. Хайтам не стал долго думать — у него есть подчинённые, на которых можно было бы хоть раз в году скинуть свою работу. У него есть дела поважнее. Благо, их дом находится в паре минут ходьбы от Академии.        Чем ближе был дом, тем сильнее ощущался ком в горле. Пульсирующая боль в висках и прокрученные триста раз воспоминания сегодняшнего безмятежного утра. Затишье перед бурей? Или просто снова взъелась тревожность?        Ключ нетерпеливо вставляется в замочную скважину — эта пара поворотов кистью руки кажется вечной. Квартира встречает секретаря тишиной и темнотой: нигде не горел свет. Можно подумать, что Кавех и не вставал с постели вовсе и продолжает мирно спать, но вот завтрака на столе и след простыл.        — Кавех? Ты дома? — голос Хайтама негромок, но этого хватает, чтобы звук дошёл до кого надо.        Кавех же, подняв мокрые глаза, понял, что звук ключей в двери ему не показался. Списывать всё на звон в ушах стало опасно. Его возлюбленный не должен был вернуться так рано и застать его врасплох. Или он просто потерял счёт времени, сидя тут, на холодном полу в собственной крови и слезах?        Времени на действия мало: резкий подъём с пола на ноги и у архитектора темнеет в глазах. Приспущенные штаны болтаются где-то у самых пят на полу, неумолимо пачкаясь и выполняя роль половой тряпочки. У Кавеха плохо получается скоординировать свои движения — рукой он наощупь пытается найти опору, но лишь скидывает вещи со стола. Грохот. Он выдал себя.        Аль-Хайтам благодарит всех на свете, что услышал Кавеха. Пальцы нетерпеливо дергают за ручку и открывают дверь. Изумрудные глаза встречают два рубина напротив. Страх. Тот же страх в глазах — прям как в ту ночь. Такие же мокрые глаза-щёлочки и кровавые подтёки. У секретаря идёт холодный пот по спине. Он сам мало что видит сейчас, тоже пелена на глазах от неверия.        Но не сейчас — не время для этого. Хайтам ловит возлюбленного, чьё тело показалось ему слишком легким для взрослого человека. Кавех отворачивается, касается подбородком груди и пытается слабо оттолкнуть секретаря, да не получается у него. Слова излишни — Аль-Хайтам кладет архитектора на кровать и вглядывается в лицо. Больно.        Он пытается отойти за аптечкой и бинтами, но чужая рука перехватывает его — боится остаться один сам с собой. Взгляд через плечо и что-то методично и больно колет в самое сердце — пустые глаза и не испитое, солёное море из сомнений, тревог и отчаянья внутри. Кавех боится захлебнуться, хотя вода ещё по щиколотку, а то и чуть ниже.        Бинты вдруг находятся, а Кавех не остаётся один. Хайтам винит себя во всём, но сейчас лишь перематывает ноги и открывает окно — зловонный запах удушал. Тишина снова обволакивает — вечный спутник их обоих.        Кавех не мечется, лишь лежит неподвижно, тело не слушалось, голову сдавливали тиски, а на языке застряли слова о благодарности и прощении. Хайтам, отвернувшись от чужого лица, продолжал держать холодную руку. Он второй раз за жизнь не мог подчинить себе свои мысли и тревоги, снова не смог обезопасить самое дорогое для него. Он винит себя в этом, хотя понимает, что не может контролировать всё. Бессмысленно.        — Извини меня, Хай, — Кавех первый подает голос, он хрипит и слегка запинается.        Аль-Хайтам не скрывает удивления вместе со злостью — он не должен извиняться за это. Горячие руки сгребают в охапку архитектора и сажают на колени — секретарь сел поперёк кровати, упираясь в стену спиной. Архитектор привычно сгибает ноги в коленях и замирает — он всё ещё боялся и ждал всплеска эмоций или, как минимум, ругань со стороны партнёра. Он ждал этого так, словно это было каждый раз, хотя этого не было никогда. Просто мозг любит подкидывать самые худшие ситуации и закрывать глаза на реальное положение вещей.        Руки Хайтама обвивают тело Кавеха — он уменьшается в его руках и секретарь боится, что тот когда-нибудь и вовсе растворится, рассыпется на тысячу золотых песчинок и пропадёт навсегда. Это излюбленный сюжет его редких ночных кошмаров, который он не хотел претворять в жизнь.        Архитектор плачет. Его слёзы росой утренней падают на руку возлюбленного, но они обжигающе горячи и оставят ожоги на белой ладони.        «— Почему ты не сказал? Почему ты притворяешься? Почему ты продолжаешь прятаться от меня? Я недостаточно хорош для тебя? Не оставляй меня, говори со мной,» — Аль-Хайтам не может и слова выдавить из себя, прокручивает вопросы в голове и выдает:        — Не молчи, пожалуйста, Кави.        Кави в его руках содрогается снова и заходится в рыданиях громче обычного — слова поперёк горла. Хайтам прижимает его сильнее, боясь придушить ненароком, но скорее направляет так всю боль в себя, ближе к сердцу, чтобы он страдал, он плакал, как Кавех, а лучше — чувствовал всё это вместо него. Не сосчитать сколько раз секретарь загадывал такое желание — его возлюбленному жилось бы лучше, имей он такой же характер. Но это был бы не Кавех, совсем не он.        Светлая голова на чужом плече перестает трястись как сильно, как это было прежде — успокаивается, уже подтягивается за невесомым поцелуем в губы. Аль-Хайтам словно ото сна просыпается, чуть трясет головой в стороны и целует в ответ, пока Кавех не отвернулся опять. Солёно, с привкусом металлическим, но желанно. Их взгляды встречаются второй раз за вечер — рубины сверкают в свете настольной лампы, ресницы мило слиплись от влаги.        Горячие пальцы перебирают блондинистые пряди волос — всё ещё мягкие и приятные наощупь. Кавех кладет руки на плечи, а сам склоняет голову и прикладывается щекой к щеке. Спокойно и безопасно. Словно всё это им причудилось, показалось оазисом пустынным. Только ноющие порезы по всему телу напомнят им об обратном. Рука в руку — замок и руки Хайтама сомкнулись на спине Кавеха. Вымученная улыбка встречается с приподнятыми уголками на другом лице. Всё будет как прежде, не так ли?        Аль-Хайтам чуть подаётся вперёд и соприкасается носом к носу с возлюбленным, позже упираясь лбом в чужую макушку — их маленький ритуал, всё такое старое, заученное, предсказуемое и оттого приятное до кончиков пальцев на ногах.        Жёлтый свет лампадки, сумерки и треск цикад за окном, в саду — жизнь продолжается, ничто не вечно. Этот день в своём дневнике Кавех отметит двумя разными цветами. Но это позже, сейчас он обнимает Хайтама за шею и целует в обе щеки — молчаливое «прости», ибо за сказанное вслух секретарь одарит его ещё одним укоряющим взглядом. Им понадобится время чтобы искоренить эту привычку.        Но тишина всё таки прерывается чем-то большим, чем звуками поцелуев:        — Спасибо тебе, Аль-Хайтам, спасибо тебе, redeemer of mine.       Спасение есть всегда — пусть в разных лицах, но оно есть.