там, где растёт энтропия

Шёл восьмой день пути, четвёртый — по пустыне. Вода почти закончилась, и они оба знали, что шансы выжить невелики. Но молча продолжали идти дальше, как только гигантское солнце, занимающее половину небосвода, садилось, и на небе показывались три луны в разных фазах. — Мне нравится вот эта, — Морти показывает на одну из лун. Рик не оборачивается, он идёт механически, шаркая в мелком песке. Ему был нужен местный кактус. — Не «просто какой-то кактус», Морти, а молекулярно самовоспроизводящийся фрактал, удивительным образом совместимый с нашей ДНК. Это не эликсир бессмертия, но неплохая основа для лекарства от старости. — Я думал, тебе нравится быть старым. — «Думал»? Сомневаюсь, что процесс изрыгания случайных суждений можно так назвать. После нескольких странных вспышек на местном солнце случился неурожай. Неурожай, а после — массовое вымирание всех живых существ, почти всех растений и выход из строя всей техники, включая импланты в теле деда. Портальную пушку проебали при очень неудачной посадке. Надежда осталась на шанс добраться до корабля и запустить квантовый маячок. Морти смотрит наверх: одна из лун мигает то красным, то синим. Это красиво. Это странно. В ушах равномерный гул, сквозь этот гул слышны крики Рика: «Вставай, приятель! Ну же! Я не собираюсь тебя тащить!» А Морти улыбается: он знает, Рик будет его тащить, пока сам способен двигаться. Мелкий песок попадает в глаза, они слезятся, но нет сил даже поднять руку и потереть их. Сквозь марево почти-обморока Морти вдруг холодеет: Рик не говорил с ним, Рик умер ещё два дня назад, и Морти сам, рыдая высохшими глазами, закопал его в песке. А Морти все никак не умирает. И это мучительнее всего. — Сука, сука, сука! Долгий писк и щелчок: Рик выключил анализатор. Раствор в капельнице меняет цвет, Морти медленно просыпается. — Рик… — хнычет он, дрожащими руками хватаясь за койку в лаборатории на их новеньком просторном корабле, который Рик выменял месяц назад у барыги. — Нихуя не получилось, Морти, — сообщает Рик, хмуро настраивая прибор. — Рик… — Да не скули под руку, блядь. Морти давится слезами, но постепенно полностью просыпается. Смотрит в потолок, по которому проходят волны от индикатора перезагружающегося анализатора. Зелёная волна, красная, снова зелёная. Лицо горит от слёз, в голове туман, но Морти даже не пытается попросить у Рика передышку. Он хорошо знает деда и видит по его раздражённому лицу, что сейчас он остановиться не сможет, даже если захочет. Надо просто переждать период мономании и дождаться момента, когда сознание Рика переключится само. Он — плохой Морти, он слишком много думает, слишком легко отказывается от нытья и жалоб. Рик им вечно недоволен. Не так, как обычно Рики недовольны Морти, нет. Он недоволен им как ошибкой, которую нужно исправить. Наверное, так и есть, ведь Морти — аномалия, «Аноморти», как его называют в Цитадели за то, что в какой-то момент в нём что-то щёлкнуло, и он убил собственного деда. И ещё раз убил. И продумал ещё несколько десятков убийств, не зная, что вакантное место его деда уже занимают другие Рики, желающие острых ощущений. И, наверное, самое страшное в этом то, что ему понравилось. Он вдруг почувствовал себя равным Рику, значащим что-то. Такое сложно исправить. А ещё в своих снах Морти постоянно сбивается с точки настоящего временной прямой, как говорит Рик. Соскальзывает в параллель, в прошлое, в будущее, «куда, блядь, угодно, но только не куда надо, как всегда». Это исправить немного проще, поэтому Рик решил начать именно с этой проблемы. Впрочем, нет, начал он с другой проблемы — самой простой, которую решил по-риковски просто. — И что ты теперь от меня хочешь? — Я просто… Мы же… — наивному Морти казалось, что теперь-то всё должно измениться, раз уж его собственный мир вывернулся наизнанку. Наивный Морти не мог понять, как можно просто жить дальше, положив на всё хуй. — Что «мы»? По ледяным насмешливым глазам Рика было абсолютно ясно, что правильного ответа быть не может. И раньше это причинило бы боль, но сейчас Морти слышал только мёртвую тишину внутри. Неестественно холодные глаза Рика наткнулись на ответный взгляд. Он раздражённо хлебнул пойла из фляги. — Я на тебе что, жениться должен? Мы вроде и так семья. Морти скривился, укол всё-таки достиг цели. Стало и больно, и тошно. И чуточку смешно, — короче, как всегда и бывает с Риком. И это чем-то похоже на игру в гляделки: проиграл тот, кто первый покажет, что ему не похуй. — Зачем жениться? Можно и без свадьбы повторить. Рик протяжно рыгнул, вытаращив глаза. Уже не скрывал злость, кулаки сжались, кадык дёрнулся. Морти продолжал спокойно смотреть, будто сам не понимал смысла сказанного. Будто речь шла вовсе не о нём. Отчасти потому, что чувствовал — раз дед решил притвориться, что это ничего не значит, то и повторять не собирается. — Нахуй сходи, сучка мелкая, — огрызнулся Рик. — Что ты там о себе возомнил? Мне было интересно, что цитадельные уёбки в тебе разглядели, я попробовал. Отсос на троечку, тельце твоё костлявое мне неинтересно, ни сисек, блядь, ни страсти. Возвращайся к одинокой дрочке, принцесса инцеста, и не отвлекай меня от более важных дел. Шах и мат, переиграл и уничтожил. Ну всё. Теперь можно опустить глаза и заткнуться, переживая боль и унижение. И Морти опускает глаза, смотрит на стыки металлических пластинок на полу. Вспоминает, как по точно таким же стекала кровь одного из Риков, когда на Тете Цефея ему вынесли мозги. Тогда Морти намеренно не прикрыл его. Кровь заполняла трещинки и сколы, всё делая одинаково ровным и гладким. Морти и сейчас смотрел в это воображаемое красное зеркало на полу, он видел себя — жалкого, растоптанного. Упрямого. Убившего не одного Рика. Кем он стал? — Это каких? Дед, не ожидавший, что Морти подаст голос, обернулся, уже сделав несколько шагов к штурвалу. — Любых. Абсолютно любых других, нахуй. Таким образом проблема была решена. Прошло уже три месяца, они почти не выбирались из корабля, редко залетали на астероидные заправки, параноидально заметали за собой следы, потому что Рик был уверен, что Совет Риков не оставит их в покое ещё минимум пару земных лет. Они запаслись матричной едой, тремя видами маскировки, парой путей отхода на случай экстренной ситуации, но ни разу больше не говорили о произошедшем. Но никак не получалось просто взять и выбросить это из головы, как, очевидно, поступил Рик. Всё запуталось ещё сильнее в и без того перегруженном сознании. Будто мало ему было каши из времени и реальностей во снах. Морти продолжал страдать от кошмаров (к ним добавились ещё и искусственно вызванные Риком во время сеансов анализа), продолжал не понимать, что реально, а что нет, а теперь ещё и всё время голос Рика в его голове повторял эхом «…ни страсти, ни сисек…», «…тельце твоё костлявое…», «…возомнил о себе…» — наверное, Рик прав, Морти просто слишком много о себе возомнил, и это была случайность, недоразумение, рандомное совпадение момента и неконтролируемого импульса. А что, это вполне вписывается в реальность, потерявшую всякие границы. Рика можно убить, Рику можно отсосать — всё возможно, Бога нет, реальности тоже нет. Морти шатался по кораблю лунатиком со стеклянными глазами, пил кофе, не чувствуя вкуса, то спал по 12 часов, то почти не спал, залипая в межпространственное кабельное, послушно ложился для очередного сеанса анализа, после которого даже рыдания были до боли опустошительными. — Блять, ты можешь сосредоточиться?

***

Ранним утром на небе не было ни облачка, над горой висела сизая дымка чистого воздуха, искрился снег, и если не смотреть в голубоватую даль за гранью хребта, то и не скажешь, что высота здесь 7600 над уровнем моря. Прекрасная погода — коварная погода, так говорят в горах. Говорят те, кто выживает. Рик был из тех, кто выживал. На его счету было 4 восьмитысячника, более сорока гор поменьше, почти все подъёмы без кислорода, несколько — в качестве гида. Он не доверял ясному дню. На высоте по-настоящему искренней бывает только буря. А в этот раз, как назло, хорошая погода стояла уже полторы недели без перерыва. Все семеро участников экспедиции усердно тренировались, совершали адаптационные вылазки по бешено сверкающему снегу, экспедиционный врач каждый вечер подтверждал, что все без исключения готовы к подъёму. Готова ли гора? Никто не мог бы ответить на этот вопрос, и Рик хмуро поглядывал на двурогую вершину, усеянную трупами целеустремлённых оптимистов. Но ждать больше было нечего, надо выдвигаться, не смотря на мрачные предчувствия. Когда спустя всего лишь четыре часа членов экспедиции разбросает по пологой седловине на полпути к лагерю, Рик будет вспоминать сияющее солнце, безнадёжно утонувшее в белой буре. Когда он сам будет раз за разом выходить в поисках хотя бы одного выжившего, он будет проклинать организатора экспедиции, не послушавшего дельных советов и замёрзшего насмерть одним из первых — в десяти шагах от вершины. Когда будет уже слишком поздно, Рику внезапно захочется поверить в хороший исход. Иначе зачем рисковать жизнью, в полуобморочном состоянии выходить из палатки, выпив чашку едва теплого чая? Но накатил нездоровый оптимизм, как в ту ночь, когда на другом восьмитысячнике умирал его собственный Морти. Теперь, отогревая собственные посиневшие от холода пальцы, Рик вспоминает отмороженные скрюченные чёрные руки его Морти, до сих пор спящего мёртвым сном в Гималаях. Он прогонял ту экспедицию перед внутренним взором сотни раз: не к чему прикопаться, все решения были верными, вся подготовка — правильной и достаточной. Но погода изменилась резко, небо потемнело за 20 минут до состояния глубокой ночи, налетел ветер такой силы, что крошки льдистого наста срывались и царапали щёки, не закрытые одеждой. Он потерял Морти из виду, но верёвка, связывающая их, была натянута, а значит напарник двигался в том же темпе где-то позади. Только спустя полсотни метров Рик понял, что верёвка легче обычного. Он потянул за неё и его обдало ужасом: по свежим следам медленно скользил рюкзак Морти, обмотанный верёвкой. Его самого видно не было. Рик искал его тогда почти три часа — больше, чем разумно было себе позволить. Отчего-то искренне верил, что найдёт, хотя знал, что кислорода у Морти могло хватить только на час, запасные баллоны остались в рюкзаке. И нашёл всё-таки. Трогательно свернувшегося под случайной скалой в двух сотнях метров от того места, где Рик заметил его пропажу. В двух сотнях метров он ещё час дышал и замерзал, постепенно теряя чувствительность конечностей. Рик искал его, да не там. Лучше бы он не нашёл его вовсе. И в эту ночь он снова охвачен странным предчувствием: ему удастся спасти участников экспедиции, они вот-вот найдутся, надо только возвращаться в палатку, чтобы набраться сил, а потом идти снова. Но после третьего выхода силы уже не восстанавливались. Чай не бодрил и не согревал, а стоило сесть — встать становилось почти невозможно. Рик нервно сжимал и разжимал кулаки. Надо выйти ещё раз. Стало яснее, буря явно идёт на спад. Возможно, именно сейчас можно будет разглядеть кого-нибудь из участников экспедиции. Возможно, они всего лишь в двухста метров от лагеря. Заскреблось привычное чувство вины, он встал, грузно навалился на ящики с провизией. Вдохнул через нос, выдохнул. Главное — наладить рутину: один шаг, другой, вдох и выдох. Но он лгал себе, яснее не стало, за палатками крутилась всё та же белая мгла, создавая обманчивые очертания. И никого не было видно. Но раз смог встать, надо идти, и Рик выбрал направление, в котором ещё не искал пропавших — вбок от седловины к восточной стене, опасно резко уходящей вниз. Если кто туда и ушел, вряд ли он вернулся. Он двигался медленно, дышал в ритм. В белом вихре растворялось время, подступали галлюцинации и сны. Время от времени Рик проверял подвижность пальцев — не замёрзли ли? Остановился переждать очередной порыв ветра, а спустя десяток минут понял, что не сделал больше ни шага, просто стоял и пялился в темноту. Надо перевести дыхание и снова двигаться, надо немного отдохнуть. Силы на такой высоте, да ещё и в шторм, не восстанавливаются, Рик знал это, и мысли об отдыхе — это мысли человека, уже готового остаться умирать от холода, но сейчас кроме этих мыслей никаких других не осталось. Выбора не было, в голове кружили такие же волны ветра и снега, как и вдруг. Неизвестно, сколько он просидел так. Перестал проверять пальцы, вертеть головой, просто ждал чего-то, теряя силы. По телу начали подниматься волны сонного тепла — плохой знак. Но Рика охватило безразличие, он забыл, зачем вышел. Когда в паре метров от него показалась неясная фигура, он смутно вспомнил, что кого-то искал. Хрипло окликнул, перекрикивая шум бури: — Эй! Стой! Кто ты? Укутанная теплым пуховиков фигура остановилась в двух шагах от Рика. Лицо разглядеть было сложно, голос не опознать — даже не очень ясно, женский или мужской. — Я из лагеря! Там дальше обрыв, ты куда пошел? Рик почувствовал тревогу, и это хорошо, это даст ему шанс выжить. — Я ищу экспедицию Харриса! Видел кого? Кто ты? В лагере остались только помощники из местного населения, но голос говорил без акцента, это был хороший американский английский. — Трое вернулись! Остальные у другой стены! Возвращайся! — голос доносился сквозь ветер и стон бури, но вдруг звуки стихли и Рик услышал этот голос внутри своей головы без шумов: — Я тебя отведу назад. — Кто ты? — почти беззвучно выдохнул Рик, делая шаг вперёд и пытаясь разглядеть черты лица под кислородной маской и очками. — Морти? — Ты замёрзнешь тут, Рик, — ответил голос Морти. Он протянул верёвку с замком и обвил ею Рика вокруг груди. Тот со священным ужасом смотрел на черные скрюченные пальцы, держащие верёвку. Это галлюцинация, не иначе. Такое бывает от усталости и недостатка кислорода. Возможно, Рик и вовсе не видит сейчас ничего, возможно, он уже спит сном замерзающего в невысоком снегу. Вернулось безразличие, примешивающееся к почти религиозному трепету: Морти вернулся. — Ещё пару шагов, Рик. Он почему-то уже без веревки, а впереди не огни лагеря, а чернота ещё гуще, чем вокруг. — Я не узнаю место… Где мы? И снова голос звучит прямо в его голове. Вкрадчивый и холодный, такой непривычно слышать у Морти: — Во сне. Глухой удар, тычок и Рик летит, как тряпичная кукла, вдоль отвесной стены вниз. Морти просыпается, откашливаясь и дрожа всем телом. Сука, что это было? Блядь? Что? В этот раз сон был не похож на другие: он видел почти все от лица Рика, а в конце… А в конце он переместился в того другого, шедшего навстречу Рику. Скорее всего, это и правда помощник из лагеря, но Морти смог им овладеть, наподобие демона, управлять и говорить из него. И, не очень отдавая себе в этом отчёт, он сделал это снова. Привел Рика к обрыву и столкнул. Без причин и личной неприязни. Он сел, откинув покрывало, и вцепился взглядом в тихо мерцающие звёзды в иллюминаторе. Он убил Рика потому, что захотел его убить. В какой-то параллельной реальности — или в другом времени — или в настоящем, но далеко отсюда — он убил снова. И ему снова это понравилось. Летящий вниз с обрыва Рик стал удивительно близок ему. Между ними появилась последняя и самая прочная связь: Рик стал его жертвой. Рик стал принадлежать ему. Ещё один Рик. Морти лёг, его крупно трясло. Взгляд вперился в одну точку на потолке. Желудок сводило судорогой от страшного и сладкого ощущения власти. Стояка не было, но все тело наполняли волны возбуждения. Кажется, только теперь он понял, почему его Рик назвал его «настоящим». Возможно, только сейчас он и испытывал нечто настоящее. Но как ему удалось на этот раз повлиять на происходящее? Когда Рик рассказывал про какой-то Мадридский протокол, который спас его от смерти, он говорил, что ему приходилось вытеснять других из их времени, занимая их место. Что, если Морти сейчас сделал то же самое? Но, блин, одно дело — гениальный Рик, который разрабатывал всю эту схему, а другое дело — туповатый Морти, который до конца не понимает даже сам принцип. Как бы это выяснить, не вызывая у Рика подозрений? В горле пересохло от одной только мысли о том, что Рик узнает. Ладони вспотели, а перед мысленным взором предстала картинка: Морти в тесной клетке на четвереньках, а Рик стоит рядом и шутит одну шутку за другой, и все они несмешные. Он продолжит анализировать своего ручного психопата, но не даст и шагу ступить. Будет хорошо, если хотя бы не станет связывать руки и ноги… Черт возьми, Морти совсем не хотел этого. Нет-нет-нет, пугающая картинка не должна была переходить в эротическую фантазию. Морти жмурится, пытаясь отогнать видение, но это теперь сильнее него, и он с приглушённым стоном переворачивается на живот, трётся каменным членом о простыню, задыхаясь от стыда, страха и возбуждения, представляя, как Рик грубо трахает его в рот сквозь прутья клетки. «Д-даа, Морти, грязная ты сучка, хуй тебе, до меня ты никогда не доберешься», — он отстраняется, призывно размахивая членом, блестящим от смазки и слюны, прямо перед клеткой. Морти пытается отдышаться, но безумный и острый взгляд деда гипнотизирует, и он, как хороший мальчик, открывает рот, высовывает язык и тянется к члену. С кончика языка капает слюна. Рик с голодным рычанием вгоняет обратно и сразу глубоко. Это настолько горячо, что Морти не досматривает до разрядки, он кончает, вцепившись зубами в подушку, хрипя и тяжело дыша.