там, где растёт энтропия

— Ч-что ты ищешь, Рик? Очередной сеанс анализа прошёл неудачно. Рик злился, и не стоило сейчас задавать этот вопрос, но в другое время он и вовсе запирался в хвосте корабля, выходя только приготовить кофе или по нужде. Рик не хотел его видеть, и, наверное, Морти мог это понять, его самого тошнило от себя. — Квантовый ключ, — учёный хмуро пялился в экран, прокручивая результаты ЭЭГ (или что-то, на неё похожее). — Вот здесь… — длинный палец заскользил по учащенно кривым линиям. — Здесь должна быть матрица с ключом. Но нихуя. Активность этой зоны во время твоих выпадений точно такая же, как при наркотическом сне. Или трансе. Но это — он снова злобно ткнул в экран, — нихуя не картина квантовых переходов. Морти виновато потупился. Дед замолчал, но если подождать, то, возможно, он продолжит. Ему ведь наверняка очень одиноко здесь, на корабле? Он привык к тусовкам, приключениям и сделкам. Привык к врагам и друзьям. А здесь только Морти, и с тем он не разговаривает. Морти решил ждать. Времени у них полно. — Сука. Как же ты, блядь, по временам шароёбишься? Он спрашивал не реального Морти, а условного. Реальный Морти на время был забыт, перед Риком стояла проблема, а не человек. И это лучший момент для того, чтобы вклиниться. — Ключ из Мадридского протокола? Как он мог там оказаться? Рик почесал макушку. — Я использовал квантовую запутанность. — Это когда… К-когда одна частица при наблюдении влияет на состояние другой на расстоянии? Рик поморщился. — Мне сейчас будто хомяк статью в Википедии пересказывает. Никто, блядь, ни на что на расстоянии не влияет, это не магия, это наука. И наблюдатель обнаруживает положение одной частицы, вторая… Её по-ээ-ложение может быть предсказано по наблюдению за первой. Они связаны. Но это не значит, что они чо-то там делают. Если я обнаружу у объекта ногу, то с большой долей вероятности могу предположить, что у него есть ещё и руки, при этом я ни на одну из конечностей не повлиял, смекаешь? — Д-да. — Морти, стремительно краснел, глядя на длинные жёсткие пальцы, обхватившие его предплечье. Да что ж такое-то, блин. — Квантовый ключ запутывает между собой две матрицы. Или больше. Я их много понаделал, но все были сделаны для моей генной метки, так что любой я в произвольном отрезке квантового времени получал по матрице. А это дохуя, это в две стороны, потому что квантовое время двигается в обе стороны. — В прошлое и будущее? — тупо уточнил Морти, надеясь на то, что если он сейчас не способен понять, то хотя бы запомнит и обдумает это потом, когда эта горячая ладонь перестанет стискивать его руку, а взгляд перестанет срезать слой за слоем его мысли, оставляя только желания и страхи. — Да, сообразительный ты мой. Но так-то нет препятствий впутать туда ещё одну матрицу, если на ней будет стоять так же метка. Это единственный вариант. Где-то в твоём мозге прочно сидит матрица с моей генной меткой, и, судя по твоим мутным глазкам, она в лобной доле — активно мешает сложным когнитивным процессам. — Ч-что? — охуеть, молодец, Морти, ты всё прослушал. Рик наконец-то убрал руку и нервно перепроверил настройки анализатора. Откуда-то достал отвёртку, опустился на пол и принялся развинчивать защитную панель нижней части. Достал проводное нутро, начал что-то настраивать. Забормотал совсем уж себе под нос: «это бы реально всё объяснило, буквально каждую странность. Блядь, она должна быть где-то там! Если б ещё этот ебатрон был 3д — так ведь хуй там, сиди, ебись со срезами, ищи иголку в стоге сена…» Морти выдохнул, потер запястье. — А других вариантов нет? — Что, нахуй? — риторически переспросил Рик, но, кажется, задумался. — Так. А вот я в тебя вставлял Черную матрицу… Он дернулся, вылез из-под анализатора и потянулся за знакомым Морти сканером. Приложил его к мортиному виску. Запищал датчик. Рик неестественно вздрогнул. — Ч-что за матрица? — испугался Морти. Учёный не ответил, он уже барабанил по клавиатуре бортового компьютера. Загудели стены — это включилась вмонтированная в корпус корабля система охлаждения процессора. Тот работал на полную мощность. Стало ещё тревожнее. — Но, блядь, как она могла сработать… Морти осторожно подошёл ближе, остановился за спиной деда. Тот рассматривал результаты вычислений, хмурился. — Ты понимаешь, что вариант тут только один? Как ни странно, этот вопрос был не риторическим: светлые глаза требовательно уставились в лицо Морти. — А? — выдавил из себя тот, едва разомкнув губы. — Какой-то другой Рик её активировал. Или я. Другой я. — Другой ты? — Я из будущего. Если в будущем я дал тебе доступ ко всем временам, то это работает и для настоящего, которое для будущего — прошлое, ясно? Морти соображал медленно, но постепенно картина начала выстраиваться. Рик сам когда-то в будущем сделал так, что Морти может путешествовать по временам. Но зачем? — Черная матрица содержит мою метку, но она, блядь, вообще для другого была, она нужна для регенерации органов: некоторые долго растут, их приходится растить нонстопом — печень, например. Морти посмотрелся к изображению на экране, зацепившись за слово «печень «. «Готовность печени: 67%». Не может быть… Этот мудак… — Ты растишь во мне вторую печень?! Запасную? Для себя? В голосе помимо воли промелькнули обида и слезы. — М-морти, не отвлекайся, это детали… — Это твои запасные детали! — И что? С тебя убудет? Скорость роста новых клеток уменьшается на 10 процентов каждые 5 лет после 25. Для тебя это вообще незаметный процесс. — Но это моё тело! Рик фыркнул. Развернулся вместе с креслом. Он снова выглядел надменно и уверенно. — Можно подумать, ты не отдал бы мне печень, если бы моя отказала. Морти потупил взгляд. Они оба знали, что отдал бы. — И поджелудочную. И лёгкое, — старик указательным пальцем тыкал в жёлтую футболку. — И сердце, — рука переместилась ниже, Морти задержал дыхание. Рик схватил край джинсов и потянул на себя. — И всё остальное, что я захочу. Морти затрясло, каждый вдох почему-то перестал наполнять лёгкие кислородом, воздуха не хватало. Он смотрел в лицо Рика и не верил тому, что видит: самодовольная ухмылка и проникающий взгляд, да — но и мрачный властный интерес, будто Рик с любопытством изучает то, как далеко может зайти в этой унизительной для Морти откровенности. Не он ли сам говорил о том, что Морти ему не интересен? Почему тогда теперь смотрит… так? — Так чьё это тело? — глумливо спросил Рик, глубже подхватывая край джинсов, теперь его пальцы касались тонких волосков под резинкой трусов. Все мысли из несчастной башки Морти как ветром сдуло. Он вытаращил глаза и нелепо отклонился назад. — Чьё? — требовательно повторил Рик. — Твоё, — тихим эхом ответил Морти. Рик продолжал препарировать взглядом, мрачного интереса в нем стало больше. Внезапно Морти поймал себя на мысли о том, что не понимает, как сам Рик удерживается от того, чтобы убить его. Он ведь может сделать это вообще без последствий. Легко, быстро и так, что никто не узнает. В воображении Морти свободная рука деда потянулась за бластером, а та, что схватила ремень джинс, расстегнула ширинку и, вытащив член Морти, сжала его. Пара движений до состояния абсолютной покорности — и выстрел снизу в подбородок, пробивающий голову насквозь. …Так как ему удается удержаться от такого? — Ты, блядь, не просто с ебанцой, Морти, ты уже запредельно пизданулся, — мрачно протянул Рик. Морти опешил, вопросительно глядя на него. Тот вместо ответа наощупь нажал какую-то кнопку, на экране всплыло окно, в котором на повторе проигрывалась сцена, представленная только что Морти в собственной голове. — Ты думал, я твои мысли не мониторю, пёс? Стало не то, чтобы стыдно, а прямо совсем тяжко дышать. Морти открывал и закрыл рот, пытаясь как-то смириться с тем, что даже такая мысль не укрылась от старика — не то, что остальные. Не то, чтобы остальные хуже… Впрочем, нет, они хуже. — Забей, Морти, это реально детали… Рик отпустил его джинсы, снова нажал что-то, по экрану побежала белая на черном дорожка. — Вопрос в другом: нахуя, а главное — зачем я использовал твою Черную метку для квантового перемещения во времени? То есть, ответов может быть несколько, но с учётом того, что ты ёбнулся, вопрос становится сложнее. Никакому Рику не нужна пороховая бочка в рандомный момент времени, это абсурд. Морти уставился в стену, стараясь не думать вообще ни о чем. В груди запекло. Горло сковал спазм, дышать всё так же было трудно. Рассуждений Рика он вообще не понимал. — Ну что, пёс? Эксперимент? — А? — вяло отозвался Морти. Рик не ответил. Он нажал на кнопку. Белая дорожка на экране остановила движение. И Морти упал на пол. Блять. Блять. Это совершенно точно звук пули, его ни с чем не спутаешь, а через десятка два минут начнёт поливать артиллерия: тогда совсем пизда, тут укрыться негде. Единственный шанс — добежать до леса, бросив нахуй всю технику и почти всё оружие. Морти в грязи и крови — своей и чужой, его зимняя шинель в проплешинах от искр, в его карманах табак, несколько писем и семейная фотография, идёт декабрь 1944 года. И это пиздец. Он всего лишь полгода назад грезил о войне, отчаянно игнорируя потухшие глаза ветеранов, вернувшихся с ранениями. Он читал статьи Геббельса и пересказывал их вдвое, втрое, вдесятеро более пламенно и выразительно своей подшефной группе в гитлерюгенде — 120 детей и подростков, есть чем гордиться! Те внимали. Мечтали успеть поучаствовать в тотальной войне до того, как все остальные расхватают медальки и ордена перед скорой победой. Какие, блять, медальки? Какая победа? Когда Морти выкатили трофейный танк Т-34, на котором наскоро поменяли знаки отличия, свои же немецкие пехотинцы разбегались от него в панике, едва завидев. Сука блять, разбегались от одного только вида вражеского танка, даже не вглядывались. Это пиздец, это нулевые шансы на победу. Нам не продержаться, на восточном фронте это понимали почти все, хотя не каждый готов был признать. Но блять. И сейчас командование бросило демотивированную дрожащую от усталости и холода пехоту под прикрытием их трёх дышащих на ладан танков отвоёвывать на хуй не упавшую высоту. Единственная причина, по которой все шли — это то, что они привыкли к бессмысленности всего. Смысла никакого нет — это вдалбливали и на двухмесячных курсах, а особенно отшлифовывали на курсах для танкистов «Мёртвой головы» — танкового подразделения СС. Убегая через глубокий снег к лесу, Морти вспоминал полосатые робы заключённых Бухенвальда, обслуживавших учебный лагерь танкистов СС. Он чувствовал, что это многое значило, но не понимал — что. Он в душе не ебал, что вообще должно что означать — ему 17, он нихуя не понимает ни в чём, и понял он это только здесь. В гитлерюгенде всё отлично разъясняли, заботились обо всём: вот книжка, вот форма, вот график, вот ответственность, вот текст для лекции, вот дополнительные карточки на питание для активных, вот оплата проезда для лидеров. Сука, он был уверен, что оседлал судьбу. Что всё идёт по накатанной, кем-то продуманной дороге, но здесь, на реальной войне — сплошь нехоженные тропы, а ответственность размазана равномерно по всем — и «нашим», и «врагам». Пехота криво ухмыляется, глядя на них, брезгливо сторонится СС, виня их в открытии второго фронта, а Морти даже не догоняет, что конкретно не так. Ну, блять, работают в Бухенвальде или где там евреи, и что? Можно подумать, мы первые в мире придумали заставлять врагов работать на нас. Морти злился, дул на кончики пальцев, присев под большое дерево у самого края леса. Рядом рухнул пехотинец с посиневшим лицом, который, видимо, удирал следом. — Есть закурить? — задал Морти ритуальный вопрос начала разговора. Тот покачал головой, похлопал по карманам. Тогда Морти достал свой табак, дрожащими руками принялся крутить самокрутки. Предложил пехотинцу. — Дитрих, — прохрипел он, протянув руку за сигаретой. Морти затянулся. — Мортимер. Помолчали. Послышалась музыка артиллерийского залпа. Морти затошнило. — Ты понимаешь, куда дальше? — спросил он, надеясь, что самокруткой купил помощь незнакомца. — Наши позиции отсюда на север, — ответил Дитрих, сплюнув зеленоватую табачную слюну на белый снег. — На юг русские принимают пленных. Морти остолбенел. Но он уже достаточно поел местной грязи, чтобы прикусить язык. Он помедлил, снова затянулся. — Ты куда? Дитрих промолчал, он курил, без выражения глядя на свои руки без перчаток. Морти докурил, сделал глубокий вдох, оглянулся — больше никого не видно. Он двинулся в лес, на север. Спустя десяток шагов он услышал, что Дитрих идёт за ним. Движение в глубоком снегу утомляло, а лес казался бесконечным. Если не наткнёмся на своих, можно копать могилы. Дитрих и спустя полчаса движения всё так же отставал — видимо, болтать не хотел. Нахуй его. Морти выберется, получит медаль и срежет себе к хуям ногу, чтобы вернуться к матери. Чтобы обнять её хоть раз перед смертью, чтобы хоть раз ещё почувствовать, что она жива, что её любовь к нему жива, что хоть в чьей-то памяти он чистый — без вины, без этой горы трупов, без бесконечно снящихся ему судорог умирающих в танке товарищей. Без этого всего. Просто маленький Морти. Тот, который когда-то доверчиво обнимал её, сидя у неё на коленях. И не было войны. Её вовсе не существовало тогда в мире. Морти хочет вернуться, вернуться и плакать, пока его слёзы не вернут ему его светлую юность. — Стой, руки вверх, назовись. Из-за стволов вышли вооружённые солдаты в зимней маскировке. Формы не видно, но всё-таки это немецкая речь. Морти замер, поднял руки, послушно назвался, выговаривая слова как можно отчётливее онемевшими от холода губами. — А этот? — вопрошающий неопределённо качнул автоматом за спину Морти. — Дитрих. Звания и фамилии не знаю. Пехота. — Да дивизия Клейста, небось, — хохотнул другой солдат, опуская оружие. — Даже странно, что на север идёт, а не сдаваться. — У 73-ей плохая слава, да, — протянул тот, с кем Морти говорил до того. — Но тебя это не особенно касается, малец. — А вы кто? — очухался Морти, когда его уже повели по узкой цепочке следов, петляющей между деревьев. — Рихарт Санкес, штандартенфюрер СС, айнзацгруппа С. Со мной остатки айнзацгруппы и парочка таких же заблудившихся, как ты. Морти обернулся, между деревьями двигались белые тени: десятка три солдат, до самых глаз скрытых маскировочными костюмами. Почти полностью стемнело, когда они дошли до небольшой опушки с тремя покосившимися избами на ней, здесь остановилась айнзацгруппа, когда стало ясно, что следующий пункт назначения пока под контролем Красной Армии. — Думали переждать несколько дней, — ухмыльнулся Рихарт, снимая в сенях маскировку. — Но, кажется, эндзиг откладывается, не? Морти замер: на него холодно и весело смотрели светлые, полупрозрачные глаза убийцы. Страшные, как небо над русскими полями, знакомые, как собственный голос. Светящиеся бликами полированной стали. Глаза Рика. Грудь пробило болью внезапного узнавания, и Морти сам не понимал, чего ему хочется больше: разнести Рику голову точным выстрелом или поцеловать его. — Чего, малец, застыл? — Я… эээ… Я-я замёрз просто. — Проходи, грейся. Мы окна заделали наглухо, светомаскировка идеальная, а топить будем всю ночь. — Д-да. Внутри было и тепло, и уютно: вышитые цветочными узорами скатерти, подушки, печь-лежанка, деревянная посуда, хлеб и овощи на столе, на стенах иконы и утварь, детские погремушки в ящике в углу. Одну из них вертел в руках Франц — тоже из айнзацгруппы. — Хуйня какая-то, как этим вообще играют? — А ты растолкай крысёнка, пусть покажет, — хохотнул в ответ Рихарт. Морти, стоявший у печи-лежанки, нервно заглянул за шторку на ней: там спит что ли кто-то? Рихарт заметил это движение. — Не там ищешь, малец. Крысёнка сейчас собаки доедают во дворе. — Он не поиграет, он уже проиграл! — заржал Франц. — Вы его… убили? — вырвалось у Морти, к горлу опять подступила сладковатая тошнота. Неужели, правду говорят про то, что СС убивает даже детей? — Нет, что ты, — покачал головой Франц. — Его убили собаки. — А не ты что ли их на него натравил? — спросил Рихарт, разливая мутноватый самогон по стаканам. — Ну грешен, — Франц бросил игрушку обратно и подошёл к столу. Лицо его разрумянилось от тепла и предвкушения сытного ужина. — Всё равно бы сдох от холода, а так — и собакам еда. Морти сжал губы, пытаясь сдержать рвотные позывы. В попытке отвлечься он бросил взгляд на заколоченное окно — и наткнулся на пристальный взгляд Рика. Тот внимательно разглядывал Морти и едва слышно постукивал кольцом с изображением черепа по стакану. — Тебе выпить надо, малец. Горло обожгло самогоном, Морти и не знал, что бывает алкоголь настолько крепкий, что и вкуса не чувствуется, сплошной огонь. Он закашлялся, но потом отважно сделал ещё пару глотков. В голове сначала прояснилось, потом окончательно помутнело. Сознание выключилось. Включилось спустя какое-то время. Морти с некоторым удивлением понял, что голос, звучащий ровно, хотя и очень пьяно — это его собственный голос. Перед глазами тарелки с варёной картошкой, капустой, яйцами, хлебом и мочёными яблоками, рядом открыты пара консервных банок из солдатских пайков. Стаканы, пепельницы, висит сигаретный дым. В отяжелевшем теле сытое тепло. — Я… Я, блять, тебя же сто лет знаю, сто лет Рика и Морти, сто лет прик-приключений, мы с тобой отличная команда, я всё порчу, ты всё чинишь, а потом наоборот… — Слушай, малец, ты мне нравишься, — Рик затянулся, на его лице плясали блики огня из печки и свечи на столе. — Но я тебя взять к себе не могу. К нам от 18 берут, тебе хоть 14 есть? — Че-че-чего? Да мне 17! — Похуй. Нет 18 — нет перевода в айнзацгруппы. — Я к вам и не пойду, — покачал растрёпанной головой Морти и сделал ещё один глоток, прошедший огнём по горлу. — Я, блять, с детьми не могу воевать. Рик подался вперёд, хмыкнул, рассматривая наполовину пустой стакан Морти. — Кто победит в войне, а, Мортимер? Вопрос, конечно, с подвохом, и Морти подумал, что надо бы обдумать ответ прежде, чем делиться своими мыслями. Но в этот же момент услышал собственный голос: — Смерть. Рик замер, а потом громко расхохотался, утирая слёзы. — Слышал, Франц? Смерть победит! Сознание Морти снова отключилось. И снова изба, глубокая ночь. Морти плачет, вытирая слёзы краем скатерти. — Ну а зачем, Рик? Зачем?! — Потому, что кто-то должен, блять, эту работу делать, пока тебе в тепле сидится. Чтобы вот лично ты мог спокойно там на Ивана на танке ехать. Чтобы прикрыть ваши спины. — Ну ладно… Ладно, если партизаны, но это же… Семьи, это целые деревни, ты сам говоришь, это дети, это, блять, кто там… — А куда их, а, Мортимер? Давай, набросай схемку. — Ну типа в гетто… — А кормить их кто будет? Я? Ты? Гитлер? У нас солдаты голодают, города в руинах, моей матери вторую зиму топить нечем, она, блять, рубит деревья в Тиргартене, а мы будем придумывать, как еврейских детей кашей кормить, охуенчик, да? — Ну можно выгнать просто куда-то… — На другую планету, блять, прямо из деревни? Это их надо перевезти. Нам почта не доходит уже месяц, потому что товарных составов нет, а евреям подадим вагончики, и еды в дорогу, и одежды. И это ещё если их кто-то захочет принять. Уже так-то пытались до войны. Он немного помолчал. — Штука в том, что они бы и так умерли. Ну мы их просто не стали бы кормить и обеспечивать, им одна дорога. А мы этот процесс ускоряем и упрощаем. Это называется «гуманность», Мортимер. Чистая работа, чистая, малец. Я, блять, сам бы доплатил, чтобы в назначенный час мне бы кто-то пустил пулю в голову. Газом-то похуже, но тоже дело получаса. — он наклонился, его глаза, прищуренные и внимательные, неестественно блестели в полумраке. — Тебе-то такая честь не выпадет. На войне редко умирают быстро. Скорее всего, тебя ждёт многочасовая агония от какого-нибудь ранения. Снова повисло молчание. Морти уже не плакал, он залипал на жидкий блеск наградного кинжала, которым Рихарт резал сало. Гуманность, значит. Хм. — Мы оба тут нихуя не решаем. Ты — не важнее твоего танка, ты — орудие, я — орудие. И это единственная истина и единственный ответ на все вопросы. Сука, делай свою работу и делай её хорошо. Еврей перед тобой, Иван, дезертир или ребёнок — работа должна быть сделана. И никто, блять, никто это изменить не в силах. Эту работу или я сделаю, или кто-то за меня. И уж лучше я, малец, чем если тебе придётся. Я — уже отработанный материал, дефективный. А ты ещё пожить можешь. Рик похлопал его по колену. Морти задрожал, рука дёрнулась, сознание снова упало в темноту. Блядский самогон, из чего его вообще варят? В следующей сцене Морти, качаясь в предрассветном сумраке, идёт среди деревьев недалеко от изб. Без шинели, без провизии, но с явным намерением съебаться. За ним с пистолетом и тоже без шинели идёт такой же пьяный Рихарт, жестом остановивший часового. Разумеется, он догоняет, но Морти не охота так легко сдаваться. Спустя десяток шагов Рик-эсэсовец валит Морти на снег, они недолго катаются среди древесных корней в подобии пьяной драки. Наконец, Рик прижимает его всем телом, уперев локоть под горлом подростка. Он сильнее и, кажется, менее пьян — у Морти не было шансов. — Там ещё часовой за нами, он по одному моему жесту тебя пристрелит, как псину. Ну, как Морти уже выяснил, умереть от пули в голову — это ещё завидная смерть на этой проклятой войне. Это ещё заслужить надо. Родиться еврейским ребенком, например, а не немецким. — Ты с оружием? Рик свободной рукой провел по карманам, до которых смог дотянуться. И внезапно до пьяного мозга Морти долетела волнующая тяжесть тела Рика на нем. Долетела и выключила бешеную тревогу, стучавшую в висках. От него пахло спиртом, луком, порохом и кровью, убийствами, эйфорией и приключениями. Морти снова стало не хватать воздуха — наверное, рука, сдавливающая горло, сдвинулась. Он обмяк и послушно согнул ногу в колене, чтобы Рик ощупал карманы на бедре. Оружия тот не нашел, зато почувствовал что-то другое. — Ебануться, малец, так ты по этой части, да? Рука, сдавливающая кадык, пропала, над ухом послышался шепот: — А я и мечтать не мог, хотя с самого начала хотелось, ты же такой стыдливый цветочек, я такое до войны в последний раз видел. Блять, ну конечно, я позабочусь о том, чтобы тебя к нам перевели. Убивать привыкнешь, а потом, может, даже понравится. — Нет! Пошёл нахуй! — Морти задёргался в последней панической попытке вырваться, но Рик сел на него сверху и придавил всем телом, удерживая обе руки. — Ты уже определись, — хохотнул он и поерзал немного на отчётливо напрягшемся члене Морти. — Ты, очевидно, не весь против. От его движений по телу разлился жар, горячая волна добралась до головы и отключила остатки рассудка. Морти бесстыдно застонал, запрокинув голову. — Блять, — хрипло отозвался Рик, ухмылка мгновенно исчезла с его лица, черты которого маниакально заострились. — Блять. Если бы не часовой, я бы тебя прямо здесь выебал. — Да-а-а… — простонал Морти, кусая губы. Его затопило ужасом и возбуждением, вся эта реальность — какой-то сюрреалистический кошмар, хотя в ней нет, кажется, ни одного инопланетного элемента. Но в неё сложнее поверить, чем в мир, где мебель сидит на людях или мир сисек. Эти гигантские скрипящие сосны над головой, предрассветное марево в небе, снег, покалывающий кожу, Рик-нацист, с животным рычанием прикусывающий кожу на его шее — всё это не могло существовать, и Морти отдал бы всё, чтобы сейчас реальность переключилась или, на худой конец, ему самому бы вынесли мозги. Сам он остановить это не может, потому что вместо протеста и криков с его губ срываются только болезненно-сладострастные стоны, и он только каким-то чудом ещё не кончил себе в штаны. Но этот момент явно приближается, ведь горячая рука Рихарта накрыла ширинку его штанов. — Сука, опять стояк, ты хоть иногда не думаешь о сексе с дедушкой, Морти? Голос Рика, но что-то изменилось. Трезвый что ли? — Ч-что?.. — Вставай, приятель, давай. Блять, что это на тебе? СС? Какого хуя? «Хайль…» кто хоть? — «…Гитлер», — буркнул Морти, который уже догадывался, что произошло. Он поднялся со снега и хмуро отряхивал одежду. В штанах всё ещё держался стояк, он стал болезненным, хотя в голове возбуждение уже почти рассеялось. Ну, здравствуй, дедушка. — Нихуя! — восхитился Рик. — Как-то пиздецки реалистично для нашего сериальчика, у продюсеров яйца что ли проклюнулись? — Ты вообще о чём? — Морти потер виски. — Забей, пора выбираться. Рик двинулся в глубь леса. Насколько Морти мог понять — в южном направлении. Морти пошел за ним, послышались сухие щелчки близких выстрелов. — Там позиции русских! — И чо? Я там оставил капсулу для перемещений, она нас вернёт в нашу реальность. — Почему там? — орал Морти, зигзагом убегая от пуль. — Может, ты её ещё и под Сталина замаскировал? — Рик отстреливался, выстрелы стихли. Через несколько сотен метров и в самом деле показалось чучело Сталина, подвешенное за шею на ветке. Рик повис на его ноге, открылась потайная дверца в дупле и они оба вылезли в капсулу. В темноте слышалось только их частое дыхание. — Подмерз генератор, ему нужно минуты три. Молчание. — Сука, не могу поверить, мы тут реально в СС? Молчание. — Успел уже грохнуть пару евреев? Молчание. Правая рука Морти задрожала, он сжал запястье левой рукой, попытался ухватиться за ручку, которой закрывалась изнутри дверь капсулы. Тихий щелчок — и ручка осталась в руке у Морти. — Ну молодец, Морти, может, ещё дверь выбьешь, а то нам как-то скучно тут сидеть. — Я не виноват, что она так плохо прикреплена! — Судя по твоей форме, сейчас мы будем слушать лекцию о том, что виноваты евреи. — При чём тут, блять, евреи?! — Тебе лучше знать, нацист мелкий. — Если ты не заметил, Рик, ты тоже в форме СС. И это ты в айнзацгруппе, а я — танкист. — Хорошее оправдание, Морти, вот только аксиома всех миров в том, что Рикам на всё поебать, а Морти никогда не похуй. Так что то, что я расстреливаю тех, кого мне сказали расстреливать — случайность, а вот ты сидишь тут, гитлеродрочер, по причине своих склонностей и решений. — Я даже не знал ни о чём! — Ага, мой Рихарт тоже в душе не ебал, куда там его автомат стреляет. Послышалось тихое гудение генератора. — Признайся, Морти, ты поэтому на его хуй и полез, да? Тихий смешок Рика, потом приглушенное «сука!..» сдавленным голосом Морти, чавкающий звук и крик от боли, потом ещё один, и ещё один удар, и снова крик, звуки борьбы, тихий писк набравшегося заряда, хлопок — и капсула исчезла, на её месте снова был обычный ствол дерева.