Тройничок, чтобы ты заплакала

***

В длинном коридоре офисного здания было непривычно тихо. Настолько тихо, что можно расслышать, как усердно перебирает по клавишам острыми ногтями одна из девиц, подчиненная Коконоя, за дверью справа. Наверняка, готовит очередной отчет. Казалось, чуть напряги слух и услышишь, как из дальнего конца коридора – а именно из обиталища главы финансов «Бонтен» – доносится тяжелое раздраженное дыхание секретарши Хаджиме и легкий шелест бумажек. Подошвы туфель едва касались короткого ворса ковролина, после каждого шага оставляя витать в воздухе тысячи пылинок и тихий шорох. Весь офис сегодня замер в ожидании главного – внеплановое собрание руководства. А притихли все от того, что созвал своих непосредственных подчиненных лично Сано Манджиро. Последние несколько месяцев совещания проводились в штатном режиме – раз в месяц. Ответственность за отчетность бережно возложили на хрупкие плечи Коко. Тот не отнекивался, поправлял ворот своей шелковой сорочки, тонкими наманикюренными пальчиками плотнее стискивал бумаги и звонким голосом объявлял: - Заебали проёбываться! Почему кривая на итоговом графике прибыли неустанно ползет вниз? Восседавшие за овальным дубовым столом картинно округляли глаза, отвечали вразнобой что-то, по всей видимости, резонное и даже правдивое, клятвенно заверяли, что примут меры, и расходились по своим делам. Впрочем, ничего сверхъестественного – не важно, преступная у тебя организация или до скрежета зубов законопослушная, итог один: все всегда сводится к цифрам. А за каждым показателем стоит неимоверно долгий, нудный процесс. Когда они успели из позавчерашних хулиганов и вчерашних убийц превратиться в бизнесменов, аналитиков и стратегов? Риндо, кажется, проебал этот знаковый момент. И теперь решительно не догонял, как от чужих раскрошенных в щепки костей он перешел к ебучим экселевским таблицам и треклятому отчету о прибылях и убытках. Может, еще предложите бухгалтерский баланс свести? Или накатать план проекта по выводу на рынок новой синтетической дряни – такой, чтоб прям с блядской диаграммой Ганта? Ран в этом понимал примерно столько же – то есть едва ли чуть больше, чем нихера – и втайне от брата сетовал, что так и не удосужились получить хоть какое-то образование, лучше бы эконом или банковское дело, как Хаджиме. Риндо же сетовал на другое – от былой романтики не осталось и следа, а быть преступником теперь все равно, что работать в каком-нибудь Хитачи. На свой ликбез – а по-другому сегодняшнее собрание язык не поворачивался назвать – Манджиро не пожалел часа собственного времени. Оба Хайтани из всей речи Майки, которому эти цифры были до высокой и далекой лампочки, уяснили только одно: японское правительство цепкой клешней прихватило за яйца всех мафиози страны. И если раньше меры были одна глупее другой – чего только стоит многократная смена названия, будто определиться никак не могут: то у них помпезно Совет национальной безопасности, то коротко Совет безопасности – на национальность уже как бы и плевать. Но в последнее время гайки решительно закручиваются. Новые законы клепаются один за другим: по ужесточению экспорта и импорта, по борьбе с кибер-преступностью, антикоррупционные, антимафиозные – и такие есть, оказывается. Полиция внезапно решила объединить все разрозненные базы данных своих многочисленных ведомств; а там по увесистой папочке в пол гига на каждого члена организованной, и не очень, преступной группировки. Теперь же Нацбез – или как они ныне именуются, Риндо уже и вспомнить не мог, – объявили, что разуют казну на триста миллиардов баксов для укрепления «военной мощи», которая по конституции до сих пор не имеет права даже армией называться. Как совершенно обоснованно заметил Канджи: «Пизда нам, пацаны». Пока японский премьер скалит зубы на Пекин и весь китайский народ, который, по его скромному мнению, объявил Стране восходящего солнца некий эфемерный «вызов», Мочидзуки с китайцами распивает байцзю и шлет им пламенные приветы в виде контрабандного товара. А ушлые китайские дельцы по своей территории пропускают прямиком в загребущие, с лопату размером, лапищи Канджи вереницы караванов с оружием из Пакистана. И если эту лавочку прикроют, то «Бонтен» лишится одной пятой своего ежегодного дохода, что как-то само по себе нихуя не весело. Впрочем, на потенциально потерянные бабки Манджиро тоже было плевать – к такому выводу пришел Риндо. Как и пару дней назад, сидя на мягком диванчике вип-комнаты, сегодня Сано забрался в огромное кресло, прямо как был в неизменных шлепках, обвел всех собравшихся пустым взглядом – хотя младшему Хайтани в очередной раз показалось, что в этой черноте легким бликом, как металл на дне сквозь толщу воды, мелькает какая-то далекая, давно забытая тоска, – и попросил каждого быть предельно осторожным в своих действиях и решениях, присмотреться к окружению, оборвать все лишние связи и оставить рядом только тех, кому можно доверять. «Не к добру это все», – безрадостно отметил про себя Риндо. Все в верхушке «Бонтена» знали, что Майки разогнал «Токийскую свастику» не просто так – слишком заботился о тех юнцах, что шли за ним практически с детства. В «Свастонов Канто» Манджиро отобрал исключительно тех, к кому не мог бы прикипеть душой – самых отъявленных ублюдков, не гнушающихся чернухи. А наиболее отшибленные из них подтянулись за ним в «Бонтен». Таким образом нынешняя организация – это вовсе не кружок по интересам или сплоченная команда друзей, хоть некоторые и успели подружиться за столько-то лет. Это слаженно работающий механизм с ЦПУ в лице топов и бессменным командиром – Сано Манджиро. И вот эта обычная человеческая забота от Непобедимого Майки сейчас настораживала и пугала: или же он проникся к своим «шестеренкам» некоей симпатией, или они действительно в заднице и такие усыпляющие бдительность слова главы не что иное, как завуалированное предупреждение, или даже угроза. На выходе из переговорной младший пропустил Рана вперед, бросил что-то в духе «иди, я чуть позже подойду» и немного задержался – ждал Харучие. Натянутая маска явственным образом говорила о последствиях роковой встречи аккуратного точеного носа Санзу с кулаком Хайтани старшего. Даже глубокие фиолетовые тени под глазами залегли; хотя это мог быть итог встречи носа Харучие с менее твердыми субстанциями – в большинстве своем белыми и сыпучими. - Эй, Санзу, – Риндо закинул руку на плечо товарища, когда тот собирался покинуть помещение. – Есть минутка? - Работы до задницы, – послышался недовольный бубнеж через хлопок маски, – У тебя что-то срочное? - Хотел поговорить. И извиниться… – Хайтани стало максимально неловко вспоминать субботний инцидент. - Забей! Харучие сбросил чужую ладонь и даже не подумал останавливаться, продолжал уверенно вышагивать по коридору в направлении лифта. И почему вот так всегда: Ран творит какую-то ебанину, а разгребает последствия и сгорает от испанского стыда Риндо? Хайтани младший фыркнул себе под нос, сделав при этом в голове зарубку – заставить брата лично извиниться перед Санзу, – и в несколько широких шагов нагнал друга. - Хару, ну блять, ну прости, а? – по-щенячьи жалобные фиолетовые глаза были полны искреннего раскаяния. - Я, знаешь, чего не понимаю, – Харучие ткнул указательным пальцем в лацкан аквамаринового пиджака. – Вот с какого хера ты-то извиняешься? - Э… – Риндо задумался, почесал затылок и вошел следом в лифт. - Ой, блять… – номер два «Бонтена» вздохнул так, словно ему на плечи обрушились все тяготы бренного бытия в одночасье, стянул маску, обнажив разукрашенное лицо с распухшей картофелиной вместо носа по центру. – Ладно, на тебя я не злюсь. А вот твой пизданутый братец может поцеловать меня в задницу, хер я ему больше помогу! - Я поговорю с ним… – начал было Хайтани младший. - Да пошел бы он нахуй! – прошипел Санзу, перебив друга, – Я всего лишь пытался развлечь вашу пленницу и получил за это по ебалу. Нормально? - Она не наша пленница. Точнее все еще пленница, но не только… – лифт остановился на самом верхнем этаже, а Риндо – на самом интересном месте: – Блять! Короче, все сложно. - Пошли, – махнул ему Харучие и покинул кабину. – Поговорим у меня в кабинете. - Я не знал, что у тебя кабинет есть, – они остановились у массивной двери из темного дерева. Санзу замер, приложив магнитную карту к ридеру, изогнул бровь и вопрошающе посмотрел на Хайтани. – Думал, что ты в приемной у Манджиро сидишь, на звонки отвечаешь. - Тц… Вот же пиздёныш мелкий! В просторном, наполненным свежим воздухом кабинете было очень светло и практически стерильно чисто – можно было бы подумать, что хозяин здесь нечасто появляется, но монотонное жужжание системного блока и аккуратные стопки документов на столе говорили об обратном. Риндо огляделся – мягкий диванчик цвета шампанского, низкий стол со стеклянной столешницей, мебель вся светло-бежевых оттенков, на полках книги – и охуел, как Бэлла Свон, впервые попавшая в дом Калленов. Не такого он ожидал от излишне импозантного и эпатажного второго номера «Бонтена». - Так о чем это мы? – Санзу плюхнулся в мягкое кресло, что стояло у окна, за письменным столом. – Ах да, трехколесный велосипед, говоришь… - Блять, какой же ты мерзкий! Вот все опошлишь, даже высокие светлые чувства… – Хайтани растянулся на диване, откинулся на спинку и накрыл лицо ладонями. Усиленно делал вид, что опечален или устал. - Ты ростом для высоких и светлых не вышел! – послышался тихий смешок, а следом зашелестели бумажки – Харучие принялся наводить порядок на и без того идеально прибранном столе. - Иди нахуй! Я сейчас серьезно говорил. Вообще Санзу классный. Ебанутый максимально, но классный. Риндо давно заметил, что у Харучие преобладает два, диаметрально противоположных, состояния. Первое – полнейшее отстранение, ледяное, до костей пробирающее. Смотришь на него и думаешь: «Эй, есть там кто живой?» Так и хочется ладонью перед голубыми стекляшками помахать, чтобы хоть какой-то реакции удостоиться. А второе – маньяк-психопат на выгуле. В подобном образе его нечасто можно наблюдать, но коль уж довелось – такую картинку никогда не забудешь, как ни старайся: растянутые в маниакально чудовищный оскал губы, а в глазах шиза алыми всполохами взрывается. И что самое любопытное, разгон от первого до второго быстрее, чем у риндовской Акуры до сотни с низкого старта – а его малышка в две и девять десятых укладывается. Но в кругу своих Санзу держится молодцом. Вот, к примеру, с младшим Хайтани на остроты и шутки не скупится. Для Коко никогда не пожалеет подернутой саркастическим налетом, ущербной какой-то, заботы. Рана завсегда готов чистосердечно нахуй послать, вообще даром и с ехидной улыбочкой – от него не убудет. А еще Риндо знает, что в «Бонтене» безоговорочно положиться можно на двух людей, и Харучие один из них. Хоть с первого – да и тридцать первого тоже – взгляда так и не скажешь. - Ох, ну раз уж ты серьезно, то… – шелест бумаг прервался, а Хайтани даже с закрытыми глазами мог представить всю тяжесть чужого взгляда, кожей ощутил. – Рин, когда девчонку ждет амнистия? - Ты о чем? – он медленно поднял голову, открыл глаза и вперился в друга непонимающим взглядом. Все он, блять, понимал. Но стоило сделать вид. Хотя бы попытаться… - Не прикидывайся идиотом. Риндо, ау, блять! – Санзу ненавидел, когда кто-то выставлял себя глупцом или пытался сделать такового из него. И второе бесило значительно больше. – Ты и Ран – преступники, и вы держите девку в плену. Какая любовь? Алё! – звонкий шлепок чужой ладони по глянцевой поверхности стола заставил вздрогнуть. Харучие резко вскочил на ноги, подошел ближе и издевательски протянул: – Это какая-то нездоровая хуйня... Ты так не думаешь? - Ну… «Так-то оно так…» – думалось Хайтани младшему. Но слышать подобное от Харучие было в новинку. Раздражала его правота. Нашелся, тоже мне! Ебучий амбассадор здравого смысла. - Хули ты мне тут «нукаешь»? Прежде, чем о любви пиздеть, вам как минимум надо ее освободить. - А если она пойдет в полицию? Риндо смотрел снизу вверх. Санзу все еще нависал над ним, пришпиливал к дивану своим ледяным взглядом. Сегодня, кажется, слишком трезвым – даже голубую радужку видно. - Ну значит, ваше «высокое и светлое» невзаимно… – Харучие махнул на него рукой, мол «Хуйло ты ссыкливое», прошелся по кабинету перед носом Хайтани. Замер и хохотнул как-то странно, совсем шизоидно. – Да ладно тебе, грохнем ее и вся любовь! - Очень смешно, – прошипел сквозь стиснутые от злости зубы Риндо. - Не пойдет она в полицию, не ссы! – Санзу снова принялся расхаживать по кабинету взад-вперед. Маячил перед глазами, жестикулировал активно – бесил знатно. Но говорил уже спокойнее. – Она тебя не кинула тогда с русскими. Не сдала вас уёбку из якудзы, еще и за Коко вступилась. Он будто перечислял какие-то знаковые достижения Котори. Риндо и сам это помнил прекрасно, не понимал нихера, как обычно, но запомнил все до мельчайших деталей: и блеск черных глаз, и эти разные совершенно интонации в голосе – с каким несдерживаемым запалом Ирэн отчитывала Икеду и как жалобно выдыхала «хотят тебя убить», сидя напротив него в том дурацком кафе. В полицию не пойдет точно – в этом Хайтани был уверен. Харучие встал посреди комнаты, развернулся лицом к окну. Смотрел долго и почти не моргал. Будто бы даже не что-то конкретное рассматривал, а завис где-то в своих мыслях или и вовсе от реальности отключился. Хер его разберешь. Риндо просто завороженно наблюдал за другом, не пытаясь предугадать его дальнейших слов или действий – в случае с Санзу это дохлый номер. - Да и к тому же, – голос второго номера «Бонтена» был ленивым, меланхоличным, будто сам с собой разговаривал, даже не оборачиваясь в сторону собеседника. – Разве интересно, когда тебя кто-то любит только от того, что у него нет выбора, м? – он развернулся так внезапно, что Хайтани едва не подпрыгнул и отклонился, впечатываясь в спинку дивана. А Харучие растянул свои губы в привычной кривоватой усмешке. – Любовь, мой юный друг Ринни, это не то, что можно из другого выклянчить или выбить. - Эм… Хару, – Риндо подошел к другу и приблизился к его лицу почти вплотную. Большим пальцем правой руки коснулся мягкой кожи, приподнял верхнее веко, рассматривая зрачки. – Ты под чем? – Хайтани заржал, а Харучие скривился от чужих прикосновений, сделал шаг назад. – Такие слова от тебя непривычно слышать… - Еще не под чем, – буркнул Санзу и потянулся к томику по основам экономики, что стоял на средней полке книжного шкафа. – Но планирую это исправить.

***

Небо затянуло свинцовыми тучами – июнь оправдывал звание самого дождливого летнего месяца. В воздухе стояла духота, перемежаемая зависшими в ней мелкими каплями. Не дождь, а какая-то блядская морось, пробирающаяся повсюду. Через тонкую щель приоткрытого окна в салон авто. За ворот рубашки, оседая промеж лопаток. Сквозь бледную кожу – прямиком в душу. Лучше бы ливень, чем эта липкая пленка. Весь город будто в огромном гандоне – преет и парится. А Ран гандоны не любит. Как и париться, собственно, тоже. Риндо последние несколько дней сам не свой, молчит, отвечает односложно – весь в своих мыслях, в себе. Ирэн чернее той тучи, что нависла над Сибуей и Минато, уже битый час силясь разродиться проливным дождем. И Ран чувствует себя слегка не в теме – не догоняет он всеобщего уныния и тоски. Но в такой компании настроение неуклонно летит в ебеня, прямо как те графики, которыми бесконечно тычет в нос каждому из верхушки «Бонтен» Коконой. Затрахал уже! Вот кому бы следовало заткнуться, так это любителю поразглагольствовать о чужой профнепригодности, Хаджиме. Даже Манджиро после собрания притих на неделю и пропал со всех радаров. Пятница. Санзу свалил из офиса сразу после обеда. Моччи со старшим Акаши и вовсе не появлялись. Отсалютовав зарывшемуся в ворохе очередных отчетов – камон, там вообще-то леса вырубают – Коко, оба Хайтани поспешили домой. Успеть бы до дождя, иначе пробок не избежать. Как это работает, Ран так и не понял. Но стоило только пойти дождю, как и без того медленные японские автомобилисты начинали тащиться с самой что ни на есть черепашьей скоростью, создавая заторы даже на автострадах. Развязки мелькали одна за другой. Поток машин пока еще неплотный, быстрый – в таком легко проморгать свой поворот, потеряться. Ран же теряется в потоке собственных мыслей. Правильно ли он поступает? Хотелось бы верить, что да. Но на душе становится неспокойно. Ответ сам собой в голове всплывает. И он вовсе не положительный. Хайтани ощущает себя мерзко, изнутри гложет, посасывает внутренности пакостное такое чувство – собственной неправоты. Бесит блядски! Надо озвучить, высказаться, пока с катушек не слетел. Пока не стало слишком поздно. Пока не потерял обоих. - Я… – начал было Ран. Замолк тут же. Прочистил горло и посмотрел на притихшего Риндо. Ноль эмоций. – Я тут подумал… я хочу отпустить Ирэн. Младший выпучил глаза удивленно, смотрел, не моргая, с минуту. Рот свой красивый открывал и закрывал также беззвучно, как маленькая рыбка. Без очков не так похоже, но все же. Хайтани усмехнулся – как же легко малыша Рина в ступор ввести. - В каком смысле отпустить? – братишка наконец вернул дар речи. - Ну знаешь… – старший перестроился, вильнул, съезжая с основной магистрали на Роппонги-дори. Снова посмотрел в растерянное лицо брата. – Освободить, дать свободу, не держать в плену… - Понял, – перебил его Риндо. – Я тебя понял. Знаешь, Ран, я тоже думал об этом. После того, что было недавно… - Я не хочу, чтобы она ощущала себя вещью, это не так! – старший Хайтани резко дал по тормозам. Ремни безопасности натянулись, врезаясь промеж грудины. Ран выдохнул, чертыхнулся себе под нос и снова нажал на газ, плавно выворачивая на ведущую к дому улицу. – Но… - Ты не хочешь, чтобы повторилась история Икеды. Риндо не спрашивал – утверждал. По глазам видно: разделяет опасения брата. Это ценно, но… Но хули толку-то? Ран злился, выходил из себя при одной мысли о том, что Ирэн может уйти. Еще больше злился от собственного желания запереть ее в квартире до конца жизни. Это эгоистично? Слишком, чересчур даже. Неправильно? Это не просто неправильно, это по-скотски с человеческой точки зрения и незаконно с точки зрения юридической. И если второе старшему Хайтани абсолютнейше, как его и брата глаза, фиолетово, то первое… Не может он так. Раньше мог, сейчас – нет. Ему суставы все выкручивает при виде тоски в глазах Котори. А они день ото дня тускнеют. Нет больше озорного блеска всепоглощающей бездонной черноты. Как высокогорное озеро с первыми заморозками подергивается тончайшей полупрозрачной корочкой льда, теряя собственный глянец и отражение глубины своих вод, так и глаза Ирэн без привычного огонька в них становились матовыми, плоскими, серыми. И Рану заглядывать в них было до боли в межреберье тошно, понимая, что причина этого увядания – он. Если это и есть любовь, то Хайтани старший вляпался по самое «небалýйся». Когда успели чужая улыбка и чужое счастье стать важнее своих собственных прихотей и выгоды? - Я хочу верить, что ей с нами хорошо. И что она не уйдет. Но, блять! - Но тебе все равно страшно? – Риндо уточнил робко, не желая выводить брата. Ран про свои страхи говорить не любил еще больше, чем испытывать их. - Да, – старший Хайтани впервые спокойно признался в том, что его искренне до дрожи в коленках пугает. Осторожно взглянул в родные глаза. А в них вместо осуждения теплое такое мягкое, понимание, принятие. И доброты столько, что ею захлебнуться можно. – Когда ты стал таким… чутким? - Не знаю, – Риндо едва различимо усмехнулся, грустно даже немного, и выпалил на автомате: – Мне тоже страшно, Ран. - Что ж… – Хайтани припарковался и, отстегнув ремень, потянулся к брату. Потрепал яркую фиолетовую макушку – когда успевает цвет обновлять? – Тогда предлагаю бояться вместе. Звонкий смех Риндо наполнил салон. Как перезвон колокольчиков, бойкий и озорной. В этом весь Рин. Старший, не скрывая нежности, смотрел на брата. Да, вдвоем действительно не так страшно. Сколько Ран себя помнит, Риндо всегда был рядом, под боком, шел за ним по пятам. Нравится, не нравится – брал и делал, раз надо. Выкобенивался? Да, блять, регулярно! Зубы скалил и, как дикобраз, иголки свои расчехлял. Права защищал до победного, точку зрения отстаивал с пеной у рта. Но продолжал следовать за старшим. И только сейчас Ран заметил в нем то, чего никогда раньше не видел. Младший буквально весь из этой нежности соткан, пропитан ею, как тёплыми лучами заходящего майского солнца, наполнен чувственностью, что так и плещется, рискуя за борта выйти. Где только хранил все эти годы? - Ран, – Риндо улыбнулся и сжал ладонь брата. – Спасибо, что ты всегда рядом. - И я тебя люблю, Ринни.

***

Ран с глухим щелчком захлопнул за собой дверь, пропустив Риндо вперед – домой они вернулись чуть раньше обычного, за окнами не успело стемнеть. В квартире было тихо. Слишком. Плотная тишина, ни единого звука в ней не улавливается. И, казалось бы, дело-то привычное – возвращаться в пустую квартиру. Но за последние несколько недель старший Хайтани настолько уже отвык от этого ощущения, что вновь столкнуться с ним… Неприятно? Странно? Пожалуй, все сразу. В голове зазвенело, запульсировало вибрацией гаденькой: ушла? Не могла. Сигнализация кодовая, магнитная карта – так просто не выйти. Ран выдохнул устало. Но внутри уже полоснуло резью, защемило под диафрагмой. Страх. Жуткий, дикий страх потерять ее. Хайтани страшно от одной только мысли и от осознания, насколько это неправильно и по-детски глупо. Нельзя же вот так взять и привязаться к кому-то. К женщине. - Ирэн? – чуть слышно позвал Риндо и обернулся в сторону брата. Хайтани младший плечами дернул и руки развел. Видно, и самому любопытно, почему из гостиной не доносятся звуки рекламы по телеку или бульканье да шипение с плиты. Прошел вперед, туда, где из приоткрытой двери гостевой спальни на темный паркет стелилась узкая полоска света – блики готовящегося скрыться за горизонтом солнца. Ран повесил пиджак на крючок, закатал рукава рубашки на ходу, не отставая от брата. Риндо легонько коснулся двери, приоткрывая еле слышно. Котори сидела на полу у огромного панорамного окна, разглядывала что-то внизу. Вид ее, сосредоточенный такой, с нахмурившимися бровями и чуть сморщенным носом, позабавил старшего. Он бы и рассмеялся, да не до смеха ему. Ирэн обернулась. Во взгляде темных глаз тоска разливается – бери ложку и ешь, смотри не подавись. - Что ты тут делаешь? – Риндо шагнул вперед, осторожно, медленно, словно боясь спугнуть. - Гуляю.

***

С чего Ирэн взяла, что любит Хайтани? Хоть одного из них. С чего она вообще весь этот компот из собственных нагроможденных переживаний идентифицировала как любовь? Ей бы сейчас тест из какого-нибудь «Cosmopolitan» или лучше из допотопного «Cool girl» для малолетних пиздюшек, где бредовые советы и плакат Джастина Тимберлейка на разворот. Вот там точно про подобную «любовь» написали бы. А Котори… Она о любви вообще ни черта не знает. Она в принципе хоть кого-то любила за всю свою жизнь? Любила ли она отца? Хм… Когда его застрелили на пороге их дома, девятилетняя Ирэн думала, насколько сильно ей влетит от матери, если она эти ебучие пятна не отмоет с паркета. Любила ли она свою мать? Смотри пункт первый – Котори ее боялась до трясущихся поджилок. Если это и была любовь, то где-то на границе с первобытным животным страхом. Любила ли Ирэн сестру? К младшей она была равнодушна: ни вражды особой, ни дружбы между девочками не было. Котори Нана, это ангельское дитя, все детство была самой лучшей, самой чудесной и распрекрасной – тьфу ты – маминой любимицей. Ирэн как была ничья, так и осталась. Итак, познания в области любви, а точнее в самоощущении любви, у Котори барахтались чуть выше нулевой отметки. Она про любовь – ту, что романтическая, с ахами-вздохами и хэппи-эндом – читала в книжках, лет пятнадцать назад. До того, как женские романы сменились Ремарком, Палаником и Буковски. Вот от этих ребят Котори про любовь – ту, что чаще бывает в суровой реальности – узнала гораздо больше полезного. На практике применить не довелось. И то радует. И если про испытываемую любовь Ирэн почти ничего не могла сказать, то вот быть «любимой» кем-то ей определенно точно не понравилось. Отец говорил, что любит ее. А сам задолжал собственному клану, подставив всю горячо любимую семью. И долги эти образовались не из детских подгузников или новой школьной формы, а из карточных проигрышей. Где тут любовь? Мать тоже говорила, что любит. Котори хотела бы верить. Охотно. Но мама пыталась поменять ее, перевоспитать, все чем-то недовольна была. То Ирэн слишком своенравная и капризная, то приставучая, то наоборот слишком замкнутая, то неженственная совершенно – «Кто тебя такую замуж возьмет?» Так и хотелось плюнуть в ответ: «Я туда вообще не собираюсь!» В любом случае, сомнительная какая-то любовь, когда все-то в объекте твоей любви неправильное, когда это все нужно переделать… Вон, есть одна готовая дочка, ничего не надо перекраивать – бери и люби ее сколько влезет. Еще Масаки говорил, что любит. А потом запер, дом лишний раз покидать запретил, взаимодействие с внешним миром минимизировал. Выходил из себя, стоило только Котори свой нрав проявить, показать, что ее мысли неподвластны ему. И толку от его подарков и ласковых слов, когда все это – мишура. А под громким словом «любовь» скрывается больное желание владеть человеком как вещью. Заведи тамагочи и люби его, пока не сдохнет. Акико… Та тоже в уши ссала про большую и светлую, обещала сделать Ирэн самой счастливой и дать ей все, чего она пожелает. Стоило Котори пожелать попробовать жить самостоятельно – кстати, она не предлагала Акико расстаться, но хотела жить порознь, чтобы себя наконец узнать – так тут же начались упреки. Как из рога изобилия посыпалось: «Я для тебя столько сделала, а ты неблагодарная мразь». Ирэн в ответ на такие заявления только сидела, глазами хлопала и пыталась вспомнить, а когда она вообще успела попросить Акико что-то для нее сделать? Гордая Котори отродясь никого ни о чем не просила. И снова какое-то исковерканное представление любви: выписать счет в виде обвинений и обид за «чистосердечно предоставленные услуги», которых никто не заказывал. Хочешь кому-то помогать, пиздуй работать волонтером – там тебе точно будут признательны. Ирэн после всех этих историй пришла только к одному выводу: лучше уж пусть ее вообще не любят никак, чем вот так по-уебански. И теперь Ран, недавно заявивший, что влюбился, а следом выдавший собственническое: «чтоб никто с тобой даже одним воздухом не дышал». Совсем дурак? Это Токио, самый густонаселенный город земли, где местных со всеми «понаехавшими» почти сорок миллионов человек. Видимо, решил не выпускать Котори до конца ее дней. Да Бога ради, подумаешь-ка! Только любовью эту нездоровую херню называть не нужно. Но вот незадача-то: она в глаза их гиацинтовые смотрит и хочет взвыть. От желания раствориться в этом всем, от тоски по сокрушительной нежности, по ласкам, по их пальцам и губам, от бешеной жажды впитать под кожу каждое прикосновение. От нестерпимой, меж ребер зудящей потребности высказаться, облечь в слова все то, что переполняет изнутри, так и норовя разорвать грудину и вырваться. Вот такая любовь у них была. Как дерьмовый паленый коньяк: тебе от него не пьяно, тебе – горько. Но ты продолжаешь давиться, ожидая другого совершенно эффекта. И, кажется, что на любовь это вообще мало похоже. Одержимость? Зависимость? Все более уместно. Но кто Котори такая, чтобы рассуждать о любви? Ей бы бежать, а она в своей болезненной привязанности тонет. Так глупо и опрометчиво. Там за окнами жизнь, там началось уже лето. Сейчас бы пройтись по шумным центральным улицам Сибуи, вдохнуть запах бензина, смешанный с вонью канализационных стоков и замиксованный с сотнями сливающихся в единое нечто ароматов проходящих мимо людей. У кого-то кофе в стакане из «Старбакса», кто-то надушился изрядно, другой с друзьми в идзакае подвыпил и теперь разит пивным перегаром. От мамаши пахнет молоком и детским питанием, от клерка – унылыми серыми буднями и сменным картриджем офисного принтера, от тинейджера – стрельнутой сигареткой и стертой резиной колесиков старого скейта, что зажат подмышкой. От Котори же пахнет безнадегой и тоской. Ирэн в этих стенах без малого два месяца. И если бы это окно открывалось, она бы прямиком из него вышла. - Что ты тут делаешь? – мягкий голос Риндо вернул в реальность. Она посмотрела на него, на стоящего рядом Рана. В их лицах чертов микс из любви и страха – улыбки натянутые и грустные. И взгляд... Одинаковый – усталый, но открытый, без примеси лжи. - Гуляю. Теплые ладони коснулись плеч. За спиной полыхнуло, когда старший прижал ее к горячей груди. Оплел своими руками-лианами корпус, носом в макушку уткнулся и шумно втянул воздух. У Котори от его прикосновений мурашки пошли. Не по коже – по сердцу. В глазах защипало. - Мозоли не натерла? – Ран хохотнул над ухом нервно, а Ирэн почувствовала, как дрожат его пальцы. Он волнуется. Может быть, даже боится. Чего только? - У тебя было когда-нибудь такое чувство, – Котори откинула голову на чужое плечо и снова уставилась на темнеющее небо. – Будто ты очень сильно хочешь домой, но совершенно не знаешь, а где это самое… «домой»? Хайтани затихли. Было слышно, как младший пытается умоститься на полу, напротив. Ёрзает задницей по ковролину – так и брюки свои протрет в попытках придвинуться ближе. - Ирэн, – Риндо обхватил ступни и уткнул подбородок в ее же согнутые коленки. – Мы хотим, чтобы ты сама приняла решение, где будет твое «домой». Чужие пальцы развернули ладони. По левой, позвякивая, ударил холодный металл, в правую уютно лег мягкий теплый пластик. Выбор невелик. - Но… – Ирэн отодвинулась, глазела на собственные руки, одну из которых холодила связка ключей. Без брелока, но все равно, ни с чем не спутать. – Как? - Платил за нее пару месяцев, – младший улыбнулся уголками губ, нежно так, – Ты же сама в первый вечер попросила. - Если тебе нужно время подумать, – начал старший, легонько дотронулся кончиком носа до виска. Поцеловал осторожно и крепче сжал в объятиях – Мы не торопим. - Это… И ей бы хоть пару слов между собой связать, не до предложений уже. Но она только воздухом давится, блеет что-то невнятное – набор звуков, в большинстве своем гласных, – да продолжает смотреть на ключи от старой квартиры в одной руке и дурацкий кусок пластика – магнитную карту от входа в дом Хайтани – в другой. Что за выбор такой без выбора? Что за фарс? Эти ребята совершенно не умеют играть в похитителей, кто-то должен им об этом сказать. - Мы хотим, чтобы ты осталась здесь не потому, что тебя тут насильно держат, или тебе некуда идти… – пояснил Риндо, снова придвигаясь ближе, заглядывая в глаза. Пытался увидеть там что-то, но за прозрачной поволокой из зачинающихся слез пусто. - Я… - Все хорошо, – Ран пригладил взъерошенные волосы, пропустил между пальцев пару прядей. Успокаивал, ощущая, как мелко подрагивают девичьи плечи. – Делай только так, как считаешь нужным. - Тогда… Ирэн выпуталась из цепких объятий, поднялась резко на ноги – младший отшатнулся и вскинул голову, наблюдая, – прошлась взад-вперед по комнате. За несколько секунд ее лицо из страдальчески угрюмого сменилось на решительное, глаза загорелись вновь. Ебучая космическая бездна во взгляде – отчаянно черная, непроницаемая, поглощающая свет и в следующий же миг возвращающая его вспышками, как плевками, обратно. - Я хочу сказать вам кое-что очень важное. Ну… – помялась, с ноги на ногу переступая. Уселась на кровать, покрывало поправила. – Для меня это очень важно, как уж для вас я не знаю. Повисла совершенно уместная и ни на йоту не «неловкая» пауза. Котори молчала, собираясь с духом. Хайтани молчали, давая понять, что торопиться ей некуда – они готовы ждать. Хоть бы и весь вечер, неделю, месяц. Времени у них предостаточно – они ее без малого тридцать лет ждали, уж пару минут точно осилят. Сухой сдавленный кашель нарушил повисшую в комнате тишину. Ирэн прочистила горло, сжала покрепче ключи в ладошке, карточку сунула в карман халата. Младшего Хайтани коснулся теплый, безгранично – буквально по-щенячьи – преданный взгляд. - Риндо, я люблю тебя. Она решила начать с младшего, ведь именно с ним первым у неё выстроилось некоторое взаимопонимание и какая-то незримая связь. Со старшим связь была совсем иного характера: если Котори просто нравилось его доводить, то Ран откровенно хотел придушить ее. Ирэн улыбнулась, вспоминая его разгневанное лицо и полный жгучей ненависти взгляд. А сейчас вот сидит на полу и смотрит на неё своими фиолетовыми глазищами, не скрывая обожания и разливающейся внутри любви. - Ран, я тебя люблю. Оба застыли, завороженно глядя на умолкшую и немного смутившуюся девушку. Котори ответных слов не ждала. Ей было необходимо выразить собственные чувства, ощутить их на кончике языка, в слух высказывая такими простыми словами. Словно, подобным образом для себя же самой закрепляя. Впрочем, как и всегда, она делала только то, чего сама хотела. Даже в любви, такой для неё новой и непривычной, осталась верна себе – эгоистка. - Ирэн, я тоже тебя люблю, – первым отозвался именно Ран, молниеносно как-то вскинулся, сел рядом и сжал ее в своих объятиях, нежно касаясь губами макушки, – Ты стала для меня важна и занимаешь в моем сердце места почти столько же, сколько Риндо. Старший Хайтани усмехнулся, глядя на поджавшего губы брата. А Риндо молчал. Его от чувств распирало, но горло сдавливало спазмом, стоило лишь подумать о том, что он мог бы сказать это вслух. - Он тебя… – начал Ран, видя безжизненное и удрученное лицо младшего, но Риндо его перебил, набравшись наконец смелости. - Я люблю тебя! Больше, чем когда-либо кого-то любил. Больше, чем я вообще мог бы любить. Я и не представлял, что мое сердце на такое способно. Слова лились из него несвязным потоком, словно плотину вдруг прорвало, и все, что младший Хайтани до этого удерживал внутри себя, вырвалось наружу. Он подошел ближе, склонился, всем корпусом буквально наваливаясь, прижался к ней щекой, терся о волосы, ластился, как дворовой пёс, внезапно обретший хозяина и познавший тепло домашнего очага. Котори ёжилась в таких непривычно требовательных объятиях – нечета былым, с сексуальным окрасом – полных нежности. До хрипоты, до пульсирующего звона в грудине. И сил себя сдерживать больше не было. По щекам заструились слезы. Горячие, соленые. Такие нужные сейчас – казалось, Котори впервые так открыто плакала за последние годы. За все, от чего бежала. За все, от чего не могла спрятаться. За себя, за эту блядскую чуждую ей сентиментальность и обнаруженную в самой себе искренность. - Плачь, тебе это давно нужно, – Ран лишь провел тыльной стороной ладони по щеке, понимающе, со всей осторожностью. Младший мягкими пальцами, самыми кончиками, вытер остатки слез из уголков глаз. Посмотрел внимательно, заискивающе немного. Будто разрешения спрашивал. На что только? Котори для них уже давно все ограничения сняла. Но Риндо продолжал изучать ее взглядом – лицо идеальное, выточенное, поджатые губы и покрасневший кончик носа. И глаза – тёмное беззвездное совершенно небо. Риндо выдохнул устало, увидел, как за ее спиной расплылся в улыбке старший брат – и не сдержался. Обнял крепче, прижал к себе податливое тело. Ближе. Рукой забрался в прорезь халата, оттянул надоедливый пояс, что змеей обвился вокруг тонкой талии. Котори жалась в ответ беспрекословно, губы – одни лишь их уголки – растягивала в коронной блядской полуулыбке. Его ненавистной. Его любимой. И Хайтани вдруг стало невыносимо жарко, ему в одночасье трусы тесны показались, стоило ей своей нагой грудью к его, скованной одеждой, прижаться. Стоило только ощутить через тонкий шелк рубашки вздернутые соски. Риндо запустил пятерню в короткие каштановые локоны, и продолжал смотреть в глаза. А там неспешно загорались звезды. Одна за другой зажигались. Блядски красиво. Ран подмигнул украдкой – у младшего уши вспыхнули, благо под волосами не видно – и Риндо не выдержал. Губами требовательно впился в чужие, сладкие до помутнения рассудка, мягкие и горячие.

***

Ран проснулся, открыл один глаз – сощурился тут же. В окно светили лучи летнего солнца, не просто били по глазам, а прямо норовили выжечь сетчатку к херам. Они так и уснули в гостевой комнате, не зашторив окна. Хайтани потянулся лениво, перевернулся на бок, отворачиваясь от окна, и обнаружил рядом мирно спящего брата. И преграды между ними в лице, спросонья помятом и недовольном, Ирэн – не было. - Ринни, подъем! – Ран придвинулся ближе, щелкнул младшего по носу. – Просыпайся. - Отъебись! – Риндо повыше натянул одеяло, прячась одновременно и от приставучего братца, и от не менее надоедливого солнечного света. – Шторы закрой лучше. Старшему даже разговаривать было лень, не то, что вставать. Мышцы затекли от изрядной физической нагрузки накануне – Ран довольно улыбнулся, вспоминая стоны Котори, растянулся во весь рост поперек кровати, беспардонно забросив длинные ноги на Риндо – вылитый кошак. - Блять, вот ты мудила! – Хайтани младший психанул, скинул с себя одеяло и рановские конечности, – Хоть и костлявый, но лапы тяжеленные. Где Ирэн? - Без понятия, может, в душе… Риндо подскочил, как заведенный, и вышел из комнаты, сверкая по пути голой задницей. Рану быстро надоело лежать в одиночестве – скукота, не до кого с утра доебаться – потому он отыскал среди груды разбросанной на полу одежды собственные трусы и решил проверить, чем заняты его «домочадцы». Младший обнаружился на балконе с сигаретой в зубах. Котори… - Ее нигде нет. – отрапортовал Риндо, затягиваясь. Он достал мобильный из кармана домашних брюк. «Хорошо хоть оделся», – отметил про себя Ран и уселся в соседнее кресло. Стоящая напротив башня Роппонги Мори искрилась в ярком свете, посылала мириады солнечных зайчиков, что белесыми всполохами разрезали выпускаемый Риндо табачный дым, отражались от его очков и устремлялись обратно. Пока младший набирал чей-то номер – из трубки слышались протяжные гудки, долгие и заунывные – Ран пытался собраться с мыслями. Теперь, когда у Ирэн появилась возможность уйти, могло ли быть так, что она поспешила ею воспользоваться? Верить в подобные умозаключения не хотелось совершенно, но… Опять это ебучее «НО»! Хайтани фыркнул и потянулся к пачке сигарет. За пару дней его нервная система подверглась слишком серьезному натиску – эти гормоны его в могилу сведут быстрее, чем бесячие подъёбы Санзу или пуля какого-нибудь недоброжелателя, коих у всех топов «Бонтена» пруд пруди. Риндо кинул телефон на низкий столик и шлепнул брата по руке. Ран уже больше пяти лет не курил, не стоит и начинать. Младшему бы и самому от этой дурной привычки избавиться, но как тогда все бонтеновские сплетни узнавать, если не в курилке? - Может, она в магазин ушла? - В какой? Луи Витон или Картье? До ближайшего комбини… – Ран почесал затылок, – А тут вообще есть продуктовые? - Ну да, в пятнадцати минутах, – ответил более осведомленный Риндо и поспешил предупредить следующий вопрос. – Я туда за сигаретами пару раз ходил ночью. - Думаешь, стоит подождать? - Акира не отвечает, – Рин затушил сигарету и поднялся, давая понять, что сидеть, сложа руки, он не намерен. – Пойдем, прокатимся до Эбису. Поездка в Эбису успехом не увенчалась, как и несколько кругов по всей Сибуе, бесконечное курсирование по улочкам Минато и даже путешествие до близлежащих Синдзюку, Мэгуро… Риндо объехал половину города, бесконечно менял курс движения, лавировал в потоке машин, сворачивал на безлюдные совсем проулки. Молчал и курил. Много курил. Рану хотелось попросить брата остановиться, обнять, успокоить хоть как-то. Но сам был едва ли не на взводе. Запряг Акиру в его почти законный выходной прочесывать все места, в которых когда-либо жила или работала Ирэн. Готов был уже позвонить Коконою, выслушать с полдюжины язвительных словечек, но узнать телефон его связного из Ямагути-гуми, чтобы выйти на Икеду. И насрать, что таким образом Хайтани бы подписался под признанием собственной беспомощности. Ему было плевать на гордость, на дурацкое самолюбие и на тот скромный факт, что до тридцати он держался молодцом – не влюблялся ни разу. Все, что сейчас тревожило Хайтани Рана заключалось в простейшей фразе, которую он повторял про себя как мантру: «Пожалуйста, вернись домой». Чертова связка ключей и блядский выбор. Чужой выбор. Который может быть вовсе не в твою пользу.

***

Она бродила абсолютно бесцельно по слишком оживленным улицам – в толпе как никогда остро ощущается собственное одиночество. Котори одинокой себя никогда не чувствовала. Сейчас же ей казалось, что она потеряла себя. Перестала себя понимать, слышать. Перестала быть собой за каких-то два месяца, проведенных в непосредственной близости с другими людьми. Любимыми другими людьми. Родными почти уже. Или и это всего лишь самообман? Хотелось выйти из собственной головы, открыть форточку – «проветрить помещение» от затхлых мыслей, что роились подобно мухам над помойной ямой. Почему все так? Ты думаешь, что знаешь себя, что изучил давно. А потом встречаешься с чем-то, чего никогда раньше не испытывал. И тебе страшно. В действительности это очень страшно – чувствовать то, к чему не готов. И вот ты пытаешься оттолкнуть эти новые ощущения. Мол, не нужны они мне, и без них хорошо было. И ты бежишь. От себя убегаешь, чтобы снова к себе же и вернуться. К себе настоящему. К тому, кем ты должен был быть. Бежать от себя, чтобы все больше и больше становиться собой? Глупо. Но, возможно, именно так это и работает. То, чего ты боишься, от чего прячешься в собственной скорлупе, ошибочно принимаемой тобою за панцирь, в итоге найдет тебя. Внезапно. И бежать больше не будет сил. Захочется сдаться. Принять. Да, это Я. И эти чувства – мои. Я не боюсь их больше. Мне не больно, потому что я вижу себя. Знаю себя. Я себе верю. Котори с удивлением обнаружила, что практически бежит, обгоняя зазевавшихся прохожих, на автомате извиняясь по пути. С непривычки мышцы горели, а левая пятка, кажется, была стерта почти до кости – только сейчас Ирэн почувствовала пульсирующую боль. Огляделась и не смогла сообразить, куда ее занесло, но добрела до ближайшего сквера и уселась на лавку, давая отдохнуть ногам. После подобной прогулки в моральном плане Котори отпустило, осталось придумать, как добраться до дома – окровавленные задники кед намекали на то, что пеший путь ей заказан. В кармане ветровки позвякивали ключи, дарили ощущение свободы. Тот самый выбор, который предоставили ей Хайтани. Которого Ирэн как свежего воздуха не хватало. Тот самый выбор, который предстояло сделать. Выбор без выбора. Когда начали зажигаться первые фонари, Ирэн натянула кеды на манер шлепанцев, поднялась и медленно зашагала в сторону дома. Своего дома. *** В темном коридоре раздался глухой щелчок закрывающейся двери, разнесся эхом в пустоте. Она на ощупь нашла выключатель, клацнула и сощурилась от яркого света. Никак не приноровится к этим новомодным регуляторам света – все по старинке жмет на кнопку. Стянула ветровку, повесила на крючок соседствовать с дорогим, неряшливо болтающимся пиджаком. Выдохнула, сменив убитые кеды на уютные домашние тапочки. И робко подняла взгляд, встречаясь с взволнованными, но такими родными глазами. Необычного – глубокого фиолетового – цвета. - ただいま - おかえり