Часть 1
«Этот день начался с того, что Гоголь притащил с блошиного рынка шарнирную куклу в человеческий рост, утверждая, что у него, как он сам выразился, с ней «выстроилась эмоциональная связь с первого взгляда». Все люди в здравом уме после минутного нахождения в присутствии Гоголя понимают, что «эмоциональная связь» с ним не сулит ничего хорошего и даже может быть опасна для жизни, а то, как он обнаружил «первый взгляд» у сколоченных кусков дерева, грудой валявшихся среди прочего продаваемого хлама, до сих пор является главной, самой опасной неразгаданной тайной мирового сообщества…»
Такая запись появилась на широком куске смятой обёрточной бумаги, который вылетел из-за угла и был прижат к земле носком ботинка Достоевского. По нервной привычке он неосознанно вертел его в руках, а потом, по такой же привычке разгладил и написал маленький абзац о происходящем вокруг него, излагая в тексте свои роящиеся мысли. Такие кусочки размышлений или перечисления фактов могли оставаться на любой поверхности, пригодной для письма, там, где побывал Фёдор Достоевский, и в этот раз это была жалоба на своего подчинённого-друга-напарника, который опять срывает его план своей импульсивностью и нагружает их плечи абсолютно бесполезным багажом в виде реалистичного человеческого манекена, который зачем-то понадобился ему перед побегом из страны.«… и из неких недр что-то похожее на здравый смысл кричит мне, что с этого момента абсолютно все пойдёт врозь с изначально заявленным планом.»
Пыльный лист тут же был скомкан и брошен на растерзание ветру, как и вся несуразица, заполнявшая сознание до этого. Гоголь конечно же не глупый человек, это можно было понять за столько лет, и скорее всего, желая освободиться от оков человеческих чувств, он не стал бы забирать с собой что-то только из-за того, что это притянуло его нутро, хотя практических применений старому, тяжеленому манекену пока найдено не было.«… Гоголь пытался привести куклу в состояние, похожее на «чистое и ухоженное», но пока получалось что-то между «связанные между собой части разобранного табурета» и «голова-парик для обучения парикмахеров, заброшенная в наше время из пятидесятых годов прошлого столетия». Он определил табурет-парик как мужское существо и нарёк Сигмой, в честь знака греческого алфавита, вырезанного у него на уровне седьмого шейного позвонка, хотя я ожидал от Николая большей оригинальности. У так называемого Сигмы действительно достаточно миловидное лицо, а вот волосы очень странных цветов: одна часть снежно-белая, но из-за покрывающей ее пыли таковой сначала не казалась, а вторая — цвета половины химозного ягодного зефира или пастилы, по крайней мере пока что этот цвет можно назвать таковым. Гоголь же возился с ними как с перьями упавших ангелов, расхваливая всеми известными ему красивыми словами, пытаясь распутать этот огромный синтетический колтун. К концу дня распутать его не удалось, зато удалось испытать свои парикмахерские способности на предположительном учебном парике — неожиданно, но получилось вполне сносно, и теперь лицо Сигмы обрамляет ровная двуцветная челка. Еще ни с одним живым существом Гоголь так не возился, как с неодушевлённой куклой, урванной на блошином рынке за совершенно божеский бесценок. Теперь даже мне кажется, что за такую аккуратную работу просили слишком мало…»
В маленькой коммунальной каморке по углам скопилось достаточное количество бумажных огрызков, чтобы склеить из них книгу с названием «Самый продуманный, безопасный и надёжный план десятилетия идёт по пизде из-за фанатичного долбаёба, или книга о том, как твое желание поддержать статус невозмутимого гения сейчас спасает чью-то жизнь». В и так небольшом пространстве, еле-еле обустроенном для проживания людей, стало на одно тело больше. Из-за Гоголя, ни в коем случае не желающего расставаться со своим неодушевлённым иждивенцем. Но несмотря на скоропостижное крушение системы покидания страны, всё шло своим чередом — почему-то Достоевский всё-таки решил поддаться воле высших сил, так ненавидящих его дальновидность, и просто наблюдал за действиями, или скорее, за бездействием своего друга. А друг между прочим за это время успел привести своего ненаглядного Сигму в более-менее надлежащий вид. Для Фёдора наблюдение за коллегой было чем-то медитативным. Он забирался с ногами на промятое и кое-где протёртое кресло, и часами наблюдал за высокой знакомой фигурой, возящейся со старыми пиджаками и плащами, то ли украденными, то ли утащенными с помойки. Каждый элемент одежды примерялся на зафиксированное прохладное тело, оценивался со стороны, и в большинстве случаев откидывался куда-то в сторону. по утрам попытки понемногу вычесать и вымыть длинные волосы, по вечерам «Модный приговор Питерский Стиль—эдишн», а долгими прохладными днями, в которые Фёдор оставался почти один, как нормальный человек никуда не выходил и наслаждался созерцанием желтых подтёков на стенах, Сигма при помощи рычагов на почти незаметных шарнирах фиксировался в естественной позе и составлял Фёдору неплохую молчаливую компанию в его преинтереснейшем занятии. В этом они были похожи.Созерцание.
Фёдор смотрел куда-то помимо носков ботинок ради мысленной разгрузки. Сложно переставать думать обо всем, когда вокруг тебя сплошная какофония из людей и их людских проблем, а на фоне мрачная фантасмагория из витающих смыслов, не поддающихся объяснению. Ежесекундно голова наполняется новыми частичками информации о привычном бытие, и единственным спасением от помешательства на наружности становится полное погружение во внутренность, такое, чтобы иногда не замечать куда идут ноги, да идут ли они вообще, или бедный человек задремал стоя и от безвыходности и выученного подчинения ему мерещится то, как он ходит по своему родному городу, выполняет рутинные дела и уже не знает, как вытащить себя из состояния духовного изнеможения. Легко привыкнуть жить так — скитаясь по собственным воспалённым извилинам, контролируя одновременно состояние своего непоколебимого разума и дела в реальности вокруг себя, особенно когда рядом есть человек, доверяющий тебе всю свою вменяемость, и для сумасшедшего враждебного мира становящийся твоим покорным другом и рабом. Помогает иногда просто посмотреть вокруг, и заметить, как из под карнизов вылетают воробьи, облака перестраиваются в неповторимые многослойные геометрические формы, ты сидишь в захламлённой коммунальной комнате, прижав колени к груди, вокруг тебя валяется хлам и твои собственные записи и неразборчивые зарисовки, а рядом, с совершенно спокойным лицом сидит манекен, похожий на бывшую модель современного подиума, сейчас бомжующую по вокзалам Питера, которого притащил твой покорный друг-слуга, сейчас занимающийся обворовыванием ларьков в переходах. Сигма же созерцал совершенно по-другому. В его глазах не было керамической плоскости, не было задумчивой дымки, они не были беспокойными, они вообще ничего не выражали. В них хотелось смотреть именно потому, что в общей тревожности и хронической подавленности, в этом зацикленном колесе сансары они единственные были двумя серыми островками штиля. Сигма смотрел на паникующий мир, принимая к сведению события, происходящие вокруг, лишь потому, что ему никогда не приходилось по-настоящему окунаться в тот беспредел, творящийся за окном, не приходилось справляться с душевными беспокойствами и с покорением не приходилось нести неизгладимые ошибки и сдавливающий, исключающий из здравого общества позор на своих бархатистых прохладных плечах. Во взгляде эмалевых глаз не было осознанности, от этого он не был опорочен грязной человеческой циничностью, гибкими принципами и пустыми оболочками потерянных нравов.
