Dogmas of creation

«Из-за женщины, узнавшей в нас лица с плаката розыска, пришлось экстренно менять план. На улице теперь приходится сливаться с толпой и ходить в подворотнях и под карнизами, опасаясь людских глаз, потому что на нас опять началась охота. Это конечно тормозит и усложняет действия. У меня есть связи с некоторыми эсперами, поддерживающими наши идеи, но с ними мы сможем скооперироваться только по прибытии в Японию, а то, как мы с Гоголем туда доберёмся, уже исключительно наша проблема. Однако из всех моих потенциальных подчиненных нет такого, чья способность могла бы упростить выполнение первой части нового плана по свержению… по свержению. Не думаю, что кого-то могут заинтересовать клочки бумаги с записками сумасшедшего, но всё же я не хочу, чтобы гражданские в этой стране не вдавались в подробности ещё не приведённой в действие махинации, так что сильно распространяться на эти темы не стану. Кажется, надо собрать все отбывки в одном месте и сжечь — недавно я обнаружил, что слишком много их скопилось вокруг меня. Это нервное.»

Очередной клочок тетрадного листа был сжат в тонких пальцах. Взгляд Достоевского упал на Сигму, внешний вид которого уже был приведен в полный порядок, и тот сидел в кресле, облачённый в старую одежду Гоголя — какую-то полуживую затёртую футболку и странные брюки со стрелками — и спокойно смотрел своим прозрачным взглядом на пыльное оконное стекло. Им нужен был ещё один человек, и он пытался говорить об этом с Гоголем. Страница уже давно была в их руках, и на многих черновиках, валяющихся в той же куче записок, были расписаны планы и сценарии с новыми и новыми правками. Всё надо было продумать до каждого телодвижения. После последнего обсуждения в план была внесена последняя правка, которая расставила все последующие пункты по местам. Действия станут логичными, оправданными и последовательными, если у них будет ещё один соучастник, и он у них будет. Гоголь был на взводе, ещё больше, чем обычно. Его новый друг, его дорогой друг теперь сможет доказать Фёдору свою полезность, ведь почему-то до настоящего момента только он сам мог понять Сигму по-настоящему поговорить с ним и выслушать его. Видимо, Фёдор совсем не обладал способностью чтения невербальных способов общения, хотя в то же время он может сказать, что человек ел на завтрак по тому, как он сидит перед ним. Странный все-таки Достоевский. «Теперь Гоголь будет заёбывать кого-то, кроме меня.» — То есть его задача — рулить гигантской летучей бомбой? Мне бы поручил! — Тебе летучую бомбу я бы точно не доверил, — Достоевский ещё раз разгладил заветную страницу на тёмном лакированном столе — Сигма будет главным управляющим казино, внутренняя независимая юрисдикция которого позволит нам превратить его не только в завод по отмыванию денег, но и в штаб, в котором наши появления будут законно засекречены. — Это наш личный Небесный Кортель! — Если сильно упростить… Ты всё понял? — Да-да, — Гоголь вскочил со своего места — после того как мы оставим свои подписи, измененная реальность будет казаться нам правильной и настоящей, как будто мы всегда в ней жили, но в перыые секунды надо… — надо будет сконцентрироваться на чувстве дежавю. — Ага, занавес — и всё вспомнится, — в груди играло беспокойное предвкушение. — Тогда я начинаю. Ручка с тихим шорохом заскользила по листу, заполняя его мелкими буквами. Сигма неизменно сидел рядом, смотря куда-то сквозь стол, сейчас пронзаемый жадным взглядом Гоголя. Они действительно продумали всё до последнего порыва ветра и взмаха птичьего крыла, и сейчас, пока страница внимает движением руки Фёдора, идёт момент проигрыша, антракта между двумя реальностями, они как будто перескакивают с сюжета на сюжет, — да и не как будто, а действительно, всё так и есть. Сейчас в их руках судьба всего мира, сценарий его развития, который они пишут. Жаль, что их свобода ограничивается одной лишь вселенной. На лице Гоголя вместе с неловкой улыбкой всплыло выражение восхищения настолько неожиданно, насколько возможно при его эксцентричности и порывистости. Достоевский же выглядел лишь довольнее, чем обычно. — Сигма сейчас у себя, как всегда в прочем, работает. Думаю, не стоит его сейчас тревожить. — тихо проговорил Достоевский, предугадывая все вопросы Николая —, а мы… — … а мы почти всегда находимся здесь, да, Небесное казино. Я вспоминаю… Нет, я помню. Удивительно разделялись две главы этого мира. Он действительно помнил всё. Что происходило до этого, вернее то, чего теперь не было, что теперь маячило на краю как отголосок недавнего сна. Нынешняя действительность выстраивалась маленькими кусочками пазла, и он теперь правда помнил все то, что как будто происходило с ними здесь. Россия, потом Япония, но всё очень быстро, встреча с подчинёнными Фёдора, Сигма… Как же появился Сигма? Этот момент нигде не был прописан. И Гончаров, и Пушкин, и Фукучи-доно, которых Гоголь не знал, но был осведомлён об их существовании с самого начала, теперь были впечатаны в его мир не хуже неба или опадающей листвы. Но Сигма в этой петле появился в один момент без всякого объяснения, нет, объяснение конечно же было, но доступное только им, оставившим подписи. Для всех остальных существование всего вокруг является само собой разумеющимся. Здание Небесного казино необычно по своему внешнему виду и строению. От центрального «стержня» отходят множественные огромные игровые залы, этажом выше находятся гостиничные номера с огромными панорамными окнами с видом на бесконечное небо, от которого у Гоголя по-настоящему захватывало дух. Каждая комнатка в огромной летающей машине была ему по-особенному отдалённо знакома, ведь они с Фёдором вместе расписывали каждую деталь их строения и каждый связывающий служебный коридор. В залах играет негромкая музыка, не перекрывающая слов собеседника, отовсюду слышен глухой стук фишек о поверхность столешниц, щелкают рычаги «русской рулетки» и везде витает особый запах света. Ранним утром все помещения обычно полупустые — гости расходятся по своим номерам или после веселой ночи отбывают обратно на землю. Персонал снуёт между столами, приводя всё окружающее в идеальный порядок. В освещении нескольких рабочих ламп огромные люстры с витиеватыми узорами хрусталя еле заметно переливаются, отражая на стенах с лепниной и гобеленами обрывки синеватых зайчиков. Полумрак своей густотой заполняет гигантские пространства. Тут же хочется выйти в середину зала и сделать что-нибудь такое, чтобы раствориться в нём, и одновременно хочется прижаться к стене, к такой безопасной стене. Которая всегда будет под плечом, или убраться в комнату поменьше, чтобы всепоглощающий взор пустоты не достал. Невероятно большие и невероятно пустые в часы уборки пространства. Сигма, владеющий и распоряжающийся этим — самый счастливый человек на свете.