Васильки на маковом поле

      Бамблби выглядела совсем плохо. Лёжа на коленях у Прайма, что склонился над ней, она широко распахнутыми глазами смотрела только на него. Потому что только его спокойный и ласковый голос был способен успокоить прогрессирующую заразу.       — Босс, держите, — Сэм протянул Оптимусу гипошприц, а тот с несколько секунд смотрел на младшего разведчика, пытаясь понять, зачем. — Рэтчет передал, на всякий случай, — стушевался парень под пристальным взглядом, который с каждой секундой становился только злее.       Капитан взвода отнял гипошприц с антидотом и всадил его в плечо разведчице, не рассчитав силу. Она дёрнулась от резкой боли, нахмурилась и вновь откашляла лепестки.       — Значит, Рэтчет знал, — сдерживая себя, чтобы не наорать на нерадивых солдат, Оптимус многозначительно хмыкнул, а после взглянул на успокоившуюся Би. — А я нет. И как это понимать?       От негодования, злости и страха за жизнь его разведчицы у Оптимуса вновь зазудело под кожей груди. Но, глубоко вздохнув, он привёл свои эмоции в порядок.       — Только попробуй умереть тут, Солнце, и я тебя на том свете достану, — прошипел Прайм, и Бамблби еле заметно кивнула. Но ещё минута — и девушка уснула под действием лекарства.

***

      — Ты знал, что она больна! Так какого чёрта ты скрыл это от меня?! — гневно расхаживал из стороны в сторону Прайм, наседая на врача и младших разведчиков, что сейчас стояли в одну линию по стойке смирно. — Ладно этот старый идиот, — Рэтчет уязвлённо нахмурился, но смолчал, — но вы почему ничего не сказали?!       — Да и мы не знали! — воскликнул Лео. — До этого на прошлых заданиях мы ничего и не замечали!       — А гипошприц? — стрельнул взглядом в Сэма Оптимус, подойдя к нему и нависнув сверху.       — Мне его дал Рэтчет, но я не знал, для чего. Он просто сказал, что я сразу пойму, как и когда его применять, — оправдался Сэм, кинув виноватый взгляд на врача.       — Вы оба свободны, — выдохнул Оптимус, отходя к окну своего кабинета.       Младшие офицеры тут же дали дёру, за считанные секунды покинув обитель босса.       — Я знаю, что это будет звучать как оправдание, но я сам заметил лишь неделю назад, — тяжело вздохнул Рэтчет. — На последнем обследовании мы ничего не нашли.       — А оно было два месяца назад, — подытожил Прайм. — За это время она и… Как она? — сменил тему капитан, обернувшись на старого друга.       — Если бы я не заметил неделю назад и не вручил гипошприц Сэму, то вы могли бы и не успеть, — не скрывая правды, ответил медик. — Я хотел остановить её, но Бамблби настаивала.       — Почему же ты не обратился ко мне?! — вновь разозлился Оптимус.       — А что бы ты сделал? — возмутился Рэтчет. — Ответил бы взаимностью? Не смеши меня, все знают, что ты не питаешь к ней сентиментальных чувств! А Бамблби скрывала всё до последнего, даже я не знал!       Оптимус сузил глаза.       — О, только не говори… — но Рэтчет не успел обличить мысль в слова: Прайм расстегнул камуфляжную куртку и оттянул ворот чёрной футболки.       Прямо на солнечном сплетении рос жёлто-чёрный цветок, примятый футболкой.       — И давно?       — С месяц, — ровно ответил Прайм, поправляя футболку и обратно застёгивая куртку.       — Что б вас всех! Тихушники сраные! — сорвался Рэтчет, схватившись за голову. — Ну а ты какого чёрта всё скрывал?! Тоже хотел подохнуть?! — И тут он с ужасом осознал: — Твою мать, а если бы Би не доехала?!       Оптимус так же тяжело вздохнул, понимая, что они чудом избежали самого ужасного.

***

      Бамблби разбудил назойливый писк. Разлепив веки, она увидела потолок медицинского шатра. Свет был приглушен, сильно не тревожа зрачки, ставшие особо чувствительными после пребывания в темноте закрытых век. Повернув голову, девушка заметила аппарат, который отслеживал жизненные показатели — он и разбудил её.       Бамблби вздохнула и поняла, что дышит свободнее, чем за все эти три недели. Хрипов не было, режущей боли тоже. Сколько же гипошприцев с антидотом ей вогнали, что стало так хорошо?       — О, ходячая проблема очнулась, — услышав знакомое ворчание, Би не смогла сдержать улыбку. — Она ещё и лыбится, вы только полюбуйтесь! — Рэтчет наконец показался в её поле зрения, остановившись у прибора жизнеобеспечения. — Знаешь, Би, антидот и вовсе не антидот. — Медик повернулся к ней и серьёзно, но устало взглянул на девушку. — Отчитывать тебя я не буду, я уже всё Оптимусу высказал. Два сапога пара, — пробурчал он себе поднос и, повернувшись назад, сообщил, но уже не ей: — Она вся твоя.       Врач ушёл, а на смену ему явился капитан. И по его виду Бамблби могла сразу сказать, что тот был зол: сцепленные за спиной руки, осуждающий взгляд и плотно сжатые губы.       Сглотнув комок страха, который внушал капитан, Би отвела взгляд. Что сказать? Она была полной дурой, уйдя на задание в таком состоянии. Но толкнуло её на это отчаянье. И оно же заставляло молчать, чтобы позорно не отводить глаза и не избегать встреч с объектом обожания. Но вышло куда хуже.       — Есть что сказать? — Оптимус даже в лице не переменился, продолжая всё тем же внимательным взглядом вспарывать душу Би, выворачивая на поверхность стыд и чувство вины.       Оптимус заметил, как от этого вопроса плечи девушки вздрогнули, а руки покрылись мурашками. По её лицу пошли красные пятна. Даже шея и кончики ушей покраснели. За что ей было стыдно?       — Я жду, — припечатал он и получил в ответ всё такое же смущённое, но явно и пристыженное молчание. — Не хочешь говорить ты, скажу я. — Прайм вплотную подошёл к койке и руками опёрся на кровать по обе стороны от плеч Би, чем вогнал девушку в ступор. Она попыталась вжаться в матрас сильнее, но не получилось. Лицо капитана было слишком близко. — Мало тебя отчитать: твоя выходка с укрытием состояния твоего здоровья дойдёт до руководства и ты вылетишь из армии. Это ладно, хотя бы живая. Но попав на гражданку, что ты будешь делать? — со спокойного тона Оптимус перешёл на тихий и угрожающий шёпот. — Умирать в одиночестве? Хотела воплотить в жизнь пьесу Шекспира? Только заместо двух враждующих семей долбанная недосказанность и секреты! Не отводи взгляд, когда с тобой разговаривает старший по званию! — рявкнул он напоследок, и Би резко повернула голову, сталкиваясь с мужчиной взглядами.       — Я лишь думала…       — Ой, простите, она думала! — язвительно передразнил Оптимус, перебив разведчицу. — Я тоже, идиот, хорош, — выдохнул он в сторону и вновь возвратил взгляд на Бамблби. — Ну, Солнце моё, — выгнул он бровь, — будем признаваться? — И вопреки душевному раздраю, Оптимус ухмыльнулся, ещё больше смущая и зля разведчицу.       — Не в чем мне признаваться, — воспротивилась Би скорее из желания побесить Прайма: он весь вечер вгонял её в краску, обращаясь своим излюбленным «Солнце», будто издевался.       — Коне-е-ечно, — протянул Прайм, без стыда разглядывая зажатую между рук разведчицу.       Бамблби на мгновение зажмурилась, начиная лихорадочно соображать.       Почему Оптимус так себя вёл с ней? Он не был способен на столь злые издевательства. Захотел бы просто отчитать, то сделал бы это очень болезненно для самооценки разведчицы, а затем ушёл бы, пообещав внести инцидент в личное дело и поспособствовать последующему выдворению из армии.       Однако… Он, конечно, пригрозил ей сразу же, как вошёл, но ведь потом стал донимать вопросами о том, как бы она жила на гражданке вдали от него! Будто бы…       «Только попробуй умереть тут, Солнце, и я тебя на том свете достану…»       «Отчитывать тебя я не буду, я уже всё Оптимусу высказал. Два сапога пара…»       «Заместо двух враждующих семей долбанная недосказанность и секреты!»       Бамблби резко распахнула глаза, встретившись с мягким взглядом синих глаз.       — Оптимус, ты… — но ком в горле не дал договорить.       Пусть лучше он сам скажет и вынесет ей приговор, каким бы он ни был.       Но Прайм только выпрямился и, не отрывая взгляда от разведчицы, снял камуфляжную куртку, а за ней и чёрную футболку, явив Бамблби жёлто-чёрные цветы на солнечном сплетении.       Самый большой бутон был прямо посередине, а дальше, по груди и вниз по животу, расцветали поменьше.       Он тоже болел.       Болел ею.       Осознание этого обухом дало по голове Бамблби, и она полностью потеряла дар речи.       — Ты довела себя до отчаяния, поэтому болезнь так быстро распространилась, — начал Оптимус, надевая футболку, а затем вновь склонился над девушкой, обратно загнав её в ловушку своих рук. — Ты, видно, ревновала к каждому столбу? — вновь усмехнулся он, наблюдая за растерянностью разведчицы. — Удивительно, до чего эмоции человека могут довести его.       — А… ты? — тихо спросила Бамблби, боясь поднять взгляд с чужого горла, где под воротом футболки скрывались смертельно опасные бутоны.       — Может хоть немного разнообразишь вопросы? — вскинул бровь Прайм, но смысл вопроса до него дошёл. — А я, в отличие от маленьких ревностных девочек, довольствовался тем, что было. Мне казалось кощунством забирать тебя себе, когда между нами двенадцать лет разницы.       Би вдруг отчаянно замотала головой, со всей стремительностью руками обвила шею Оптимуса и, притянув к себе, поцеловала. Неуверенно, нежно, ожидая ответа.       Прайм опустился на локти, ответил и, перехватывая инициативу, углубил поцелуй.

***

      — Почему именно красно-синие?       Они были у Оптимуса дома и сидели на диване. Вернее, Прайм сидел, а Бамблби устроилась на чужих бёдрах лицом к мужчине. Она почти уснула у него на руках после секса, но внезапный вопрос застал её врасплох.       — И не говори, что это связано с моим личным обмундированием, — куда-то в макушку предостерёг её Оптимус, ещё сильнее сжимая разведчицу в кольце рук.       Как Прайм и обещал ей, после той выходки Би отстранили от военной службы, убрав в запас. Оптимус предлагал уйти вместе с ней, но Бамблби настояла на том, чтобы он продолжал служить. Служба была его жизнью, а ребята-подчинённые не пережили бы его ухода.       А Би спокойно устроилась в полицию, патрульным.       — Синий, — начала Би, опаляя горячим дыханием плечо Прайма, — потому что глаза такие. А красный… мы вместе проливали кровь, чтобы защитить друг друга. И это я не о той вылазке за Саундвейвом.       — За три года службы, мы много где друг друга спасали.       — Именно поэтому и красный: цвет проливаемой мною кровью за тебя, цвет моей страсти к тебе, цвет твоего сердца, ради которого бьётся моё, и…       — И? — выдохнул он ей в плечо, прикусив кожу на старом укусе, который уже наливался синяком.       — Я, когда увидела тебя впервые, почувствовала себя в безопасности, даже несмотря на то, что ты поносил Сэма и Лео за их выходки, — рассмеялась она, вызвав улыбку и Оптимуса. — И когда я почувствовала это, то невольно сравнила тебя с полем, на котором в детстве гуляла, сбегая от отчима и злой матери.       — И чем же я напомнил тебе то поле?       — Ты был весь красный от гнева, а твои синие глаза сверкали прямо как васильки на маковом поле. — Бамблби оторвалась от чужого плеча, сев ровно.       — Теперь мой черёд, — не стесняясь ни своей наготы, ни Прайма, Би поёрзала на мужчине, удобнее устраивая широко расставленные бёдра. — Почему чёрно-жёлтые? Ответы про обмундирование тоже не приму! — вздёрнула она подбородок, и Оптимус не сдержался, поцеловав её в шею прямо под ухом.       — Потому что когда ты пришла в мой взвод, то благодаря своей улыбке и золотистым волосам сразу же стала его сердцем. Не поверишь, но парни устраивали тотализатор — секретный, конечно, — кто быстрее тебя сразит.       — Ты участвовал? — Бамблби оживилась, чуть поднявшись на коленях.       — Нет конечно, — фыркнул Оптимус, удерживая девушку за талию. — В тот год я потерял отца и нескольких парней из отряда. Хотел уйти, ибо везде была непроглядная тьма войны. Но ты, Солнце моё, разогнала тяжёлый и траурный настрой. Да и как бы ты выжила там, если бы я ушёл?       — Значит, так ты оценивал мои способности разведчика? — возмутилась Би, скрестив руки на груди.       — Именно, и что-то мне подсказывает, что надо бы идти с тобой в полицию. Заскучаешь ведь без меня. — Оптимус провёл руками вниз по талии и остановился на ягодицах, сжав их.       — Мистер полицейский, — Би закинула руки ему на плечи, сцепив их за его шеей, — я была плохим солдатом. Накажите меня.       — Всенепременно, — протянул Прайм прямо в губы Бамблби, и они вновь поцеловались.