Васильки на маковом поле

      Она захлёбывалась собственной кровью и лепестками цветов на руках у Прайма, а он ничего не мог с этим поделать. До базы оставалась пара километров, и мужчина надеялся, что они успеют.       Бамблби изо всех сил сжимала в кулаке тёмно-синюю куртку Прайма, смотря заплаканными глазами в его голубые. Она не хотела уходить, а потому из последних сил цеплялась за то, что удерживало её в сознании — за лицо Оптимуса.       Нахмуренные тёмные и густые брови образовывали глубокую складку меж ними, а пристальный взгляд синих глаз выражал лишь одно — страх.       Бамблби силилась ему что-то сказать, но булькающая кровь в горле не давала этого сделать.       — Держись, Солнце моё, всё будет хорошо, — ласково успокаивал её Оптимус, но солдаты видели и понимали его настроение лучше, чем полубессознательная Би.       Прайма впервые видели таким растерянным и ранимым, а ещё злым. Глаза, может, и излучали страх, но желваки, проступившие под кожей скул, явно указывали на его разгневанное состояние.       Прайм молился всем богам, которых знал и не знал. Молился жестокому богу, что придумал этот недуг. Молился и всё равно не надеялся на помощь свыше, потому что боги всегда оставляли его ни с чем.       Он не мог позволить забрать у себя единственный свет.       Его Солнце в этом мраке бесконечных войн.       Но кулак на куртке разжался, а голубые глаза остекленели.       Сердце Оптимуса в этот миг остановилось.

***

      Захламлённая квартира. Душный и спёртый воздух. Немытая посуда на кухне в раковине, рядом на столешнице, на обеденном столе. Пакеты с мусором на полу и мухи, что кружили вокруг.       Пыль на полках, на книгах, на фотографиях, где лучезарней всех улыбалась она. Пивные банки, грязные стаканы, пустые бутылки из-под крепкого алкоголя, грязные одноразовые тарелки.       Бычки сигарет в пустых бутылках и банках, а также посуда с испорченной едой. Смрад от сгнившей еды и вонь сигаретного дыма пропитали каждый сантиметр маленькой квартиры.       Разбитые зеркала, сломанная вешалка в прихожей. Осколки посуды, кружек, сломанная кухонная гарнитура, висящая на один бок. Раскуроченный телевизор, компьютер. Разбитый экран телефона, показывающий несколько десятков пропущенных от разных людей.       Единственная не разбитая фотография в рамке на маленьком столе. На фото улыбается она. Лучистые голубые глаза, похожие на небо. Золотистые волосы, как солнце. Жёлто-чёрное обмундирование так красиво подчёркивающее телосложение.       По комнате раздался хрип, и мужчина откашлял лепестки чёрно-желтого цвета.       Она так и не успела признаться, умерев у него на руках.       Он так и не успел признаться, потеряв её на своих руках.       Кровь капала с губ, а он не шевелился. Руки покоились на подлокотниках. Ноги были широко расставлены. Голова же лежала на груди, пока Прайм не проснулся.       Встретившись со взглядом голубых глаз, Оптимус не смог отвернуться. Часы проходили за часами. Дни за днями. Недели за неделями.       Кожу вспорол бутон, раскрываясь кровавыми желто-чёрными лепестками. Кровь вновь струями потекла изо рта. Шипы больно обвили сердце.       Через щель закрытой шторы начал пробиваться свет. Наступило утро, и Оптимус встретил его.       Это солнце не было его, а от того радости не приносило. Оно приносило лишь жгучую боль.       Сердце разорвалось.       Голова откинулась назад.       Только фотография была свидетелем того, как луч солнца осветил труп, в один момент покрывшийся жёлто-чёрными цветами.

Забери солнце моё. Не вернётся. Утро забудет. Кто из нас не проснётся