Часть 1
24 августа 2023 г., 11:52
Компьютер зашелся сухим надсадным шорохом вентиляторов, разгоняясь. Комнату подсветило холодным голубоватым светом пощелкивающего экрана, но в сравнении с темнотой за окном, он казался даже уютным.
На кухне засвистел закипающий чайник. Неловко звякнул сколотый носик заварника, чаинки заскользили по дну чашки. Арс схватился было за ручку, но обжегся, зашипел, затряс ладонью.
За окном сентябрь вступал в свои права. Месяц, которому полагалось быть золотым праздником после лета, возомнил себя предвестником зимы, исполосовав город дождями. Листья, не успев отгореть, сгнивали прямо на деревьях, а потом опадали, превращаясь в слякотное месиво под ногами.
Во дворе фонари побили еще по весне, и оттого уличная темнота была совсем чернильная, густая, тревожная.
Арсений осторожно подул на чай, сделал небольшой глоток. Горло приятно обожгло.
По полу тянуло стылым сквозняком, скоро предстояло заклеивать окна. Хватило одной мысли, чтобы тут же в нос ударил едкий запах хозяйственного мыла и простыней, надорванных в узкие полосы. Арсений поежился и, спасаясь от совести и простуды, поторопился обратно в комнату. Там его ждала работа, жизнерадостно помаргивая курсором пустого документа.
Компьютер у него появился случайно, вместо зарплаты за предыдущие полгода, и, честно говоря, сам бы Попов никогда такой агрегат не купил. Не накопил бы слишком быстро сгорающие в деноминациях бумажки. Но теперь уже было и неважно, потому что аккуратный компьютер, чуть пожелтевший, с пятном от наклейки, которую Попов долго и старательно отмывал, стараясь не испортить пластик — вот он. Стоит. Шуршит.
Что писать в открытом документе, Арсений совершенно не знал.
Вообще весь план с каждой минутой казался ему все менее блистательным. Халтура подвернулась случайно, как это часто бывало, через третьи руки: работку предложили одной старой знакомой из издательства, потому что какой-то другой ее знакомый то ли заболел, то ли запил в черную, но она не рискнула браться. Зато предложила Арсению.
Целую книгу.
Нет, понятное дело, ничего такого. Обычный детектив, какие нынче кропали все, кому не лень. Карманными томиками в мягких обложках потом набивали газетные киоски, и уходили они влет. С харизматичным и загадочным главным героем, обязательно прошедшим войну или, на худой конец, скрывающим темное прошлое. С бандитами, перестрелками, наркотиками и продажными девочками. Это и литературой-то язык не поворачивался назвать. Так, халтура. Шабашка.
И все же Арсений чувствовал, как давит на плечи эта случайная ответственность. В конце концов это опубликуют (пусть и не под его именем). В конце концов за это заплатят триста долларов (точнее, двести пятьдесят, потому что аванс вручили сразу).
Вот только идей не было. Совсем.
Арсений купил с утра несколько газет, прочитал их на работе от корки до корки, все, вплоть до анекдотов. Выписал в блокнот какие-то детали, показавшиеся днем интересными, но сейчас эта горстка фраз только мешала. Ну какие еще «следственно-розыскные мероприятия»? Что разыскивать-то будем?
Единственное, что было у Арсения — это образ. Он появился перед глазами сразу, как только зашла речь про детектив. Детали Попов тут же записал в маленький блокнот сточенным почти до ластика карандашом, опасаясь, как бы те куда не ускользнули, хотя что-то внутри подсказывало, что нет, слишком ярко выходило, слишком четко виделось.
Персонаж складывался крупными мазками: волосы, по модной манере заглаженные назад гелем, но не короткие и ублюдочно-гладкие, а кудрявые, вот-вот готовые взорваться непослушными волнами. Серьезные, чуть прищуренные глаза, ухмылка в уголке губ, привычка то и дело дергать подбородком, словно спрашивая что-то, чего Арсений не слышал. Тяжелая цепь на шее, разумеется, сейчас все бандиты такие носят, темная плотная водолазка, тяжелая кожаная куртка, перстни — тут же примечание в скобках: не для красоты, а для драк. Тяжелые печатки, почти как кастет, но не вызывающие вопросов. Привычка курить и прятать руки глубоко в карманах. Рост придумался приличный, потому что Арсений сам дорос почти до двух метров, вот и персонажа представлял вытянутым, слегка сутулым в широких плечах. Худым, но не отчаянно тощим.
Имя тоже пришло сразу, как родное.
Антон.
Арсений уставился на короткую строку. Чем же ты занимаешься, Антон? Не сильно важная шишка, не малиновый пиджак, что катаются по Невскому на блестящих лупоглазых Мерседесах. Но и не хулиганье, трясущее с прохожих в подворотнях последнюю мелочь. Не тот, кто полезет в форточку, чтобы выкрасть телевизор. Не угонщик.
Антона получалось представить стреляющим из пистолета (значит, все-таки после войны? Нет, не сходился возраст. Разве что, после Чеченской? Но страшно было писать про нее, страшно). Еще лучше выходило представить в драке, с разбитыми губами и стесанными костяшками — вот он усмехается тяжело, сплевывает кровью, сутулится еще сильнее и глядит исподлобья, готовый снова броситься.
От этой сцены стало как-то тяжеловато дышать и внизу живота предательски сжалось.
Ну да, Арсению всегда нравились плохие парни.
Ни к чему хорошему его это не приводило.
Чай давно остыл. Сюжета не было.
Был только Антон.
***
Пару месяцев назад в кинотеатре «Колизей» на Невском Арсений посмотрел новый фильм «День сурка». И пока весь остальной зал хохотом встречал нелепые приключения угрюмого журналиста, Попов сидел в ужасе, вцепившись в жесткие деревянные подлокотники кресла. Потому что последние лет семь именно так и выглядела его жизнь: нелепые, судорожные и смехотворные попытки вернуть жизнь в привычное русло. Чтобы было достаточно вести себя по-человечески, исполнять обязанности и за это постепенно вознаграждаться. Повышением в должности, увеличением зарплаты, из которой, подкапливая, можно собрать сперва на холодильник, потом на югославскую стенку, хрустальный сервиз, а в конце концов и на машину. Но предприятие разорялось, делать было нечего, а зарплату не платили почти год. Все бы и разбежались давно, да удерживала возможность свободно подворовывать. Чтобы жена, в конец разочарованная случившейся нищетой, вернулась. Арсений не то чтобы жить без нее не мог, но все же была какая-то неписаная молчаливая норма — в тридцать два года настоящий мужчина должен иметь жену и ребенка. А лучше двух. Счастливо ли, в достатке ли — неважно, но должен. Попов и так достаточно вываливался из этой «нормы». Чтобы снова все стало понятно и предсказуемо, когда через пять лет получаешь повышение до главного финансиста, через пятнадцать становишься руководителем отдела, а каждое лето по путевке две недели проводишь в Геленджике, на турбазе с разлапистой яблоней. Но становилось только хуже. Сначала путч, потом война. Деньги превращались в бумажки — здесь бы порадоваться, что у него и накоплений толком никаких не было, нечего терять — а чтобы заработать даже эти бумажки приходилось вертеться. Какие-то схемы, халтуры, шабашки, от дипломов студентам до мелкой редактуры. Или вот, до низкопробных книг. Что угодно. Как угодно, лишь бы дотянуть до конца месяца, до конца года. До конца жизни. До чего только Попов пока что не опустился, так это до воровства. Пока вокруг все грабили по мере возможностей: кто-то место, на котором работал, другой — людей, с которыми работал, третий и просто случайных прохожих, Арсений держался за свою честность и совесть, как иные держатся за святыни. Казалось, это последнее, что еще можно спасти, хотя бы попытаться не запятнать. Не потому что после будет какой-то суд или подсчет грехов (как и полагается настоящему коммунисту, Арсений был атеистом), а просто от того, чтобы не было стыдно перед собой же. Не то чтобы хотелось проверять, выстоят ли принципы перед настоящим голодом, тем, когда нет даже гречки, щедро перемешанной с мусором, чистить и перебирать которую приходится под аккомпанемент сосущего ощущения пустого желудка и тошноты, ведь жрешь эту гречку уже третью неделю кряду. День Арсения включал в себя ранний подъем, завтрак на кухне с видом во двор, уставленный пополам ржавыми Москвичами и блестящими Мерседесами. Квартиры в центре города скупали владельцы этой новой непонятной жизни, делали ремонты, заменяли старенькие дерматиновые двери на новые, железные и тяжеленные. Огромные, черные, с золотинкой иногда или еще какой нелепой пошлостью, грохающие так, что слышно было в соседних квартирах. Затем шла дорога до работы в дребезжащем сонном трамвае по суетливому городу, одичавшему в отросшей нечесаной зелени. В лужах тонули рыхлые животы туч, ручьи несли мусор, зарешеченные окна первых этажей были приоткрыты. В некоторых попадались герани, алоэ или сонные коты. Чаще всего делать на работе было нечего. Предприятие медленно умирало, как умирали, наверное, в древности динозавры, не в силах больше нести свои огромные туши. Оборудование дряхлело, линолеум истирался, штукатурка шла желтыми пятнами и осыпалась, дух деятельности угасал. Люди занимались чем-то своим: сторонними заказами или воровством, а в день зарплаты смеялись: «Ну хоть деньги еще не начали брать за то, что на работу ходим?», но веселья в этом смехе не было. Вяли цветы на подоконниках и в коридорах, покрывались пылью полки, рассыхалась мебель. Арсений то читал, то занимался своими халтурами, то включал радио на полную громкость и валялся на софе в приемной, закинув руки за голову. Под спиной мялась съехавшая рубашка, которую он неизменно гладил по утрам. Пару раз на производство приезжали люди из правительства. Заглядывали в полупустые помещения, говорили о реструктуризации, национализации, продаже. Потом пропадали и не появлялись больше. Ходили слухи, что акции производства раздадут работникам. Что корпуса снесут и оставят пустырь. Что надо искать новую работу. Тут, обычно, снова принимались безрадостно хохотать. Денег не было.***
Очередной день не задался с самого утра. Кусающийся ветер бросал в лицо капли дождя, которому все никак не хватало смелости перерасти в ливень. Деревья раскачивались, разбрасывали листву и мелкие колкие веточки. Ни шерстяной шарф, ни куцый воротник не спасали, холод пробирался под куртку, трогал ледяными лапами. От мысли, что придется идти вдоль набережной, волна озноба спустилась по шее, не дожидаясь очередного порыва, и Арсений спешно свернул во дворы. Уж лучше было нарваться на хулиганов, все равно с него взять нечего. Пакет с бутылкой кефира и ломтем хлеба никак не походили на достойную наживу. Зато двор хотя бы укрывал от ветра, угрожающе воющего и бьющегося в самой верхушке колодца. Все же знали раньше как строить, понимали специфику Петербурга. Это вам не окраины, где серые длинные панельки то и дело собирали воздушные коридоры, сбивающие прохожих с ног. Заскрипела калитка очередных плохо прокрашенных ворот, острые комки старой краски и пыли привычно укололи ладонь, тени качнулись, встрепенувшись от движения. Арсений шагнул во двор, поднял голову к сумрачному тяжелому небу, вдохнул полной грудью прелый воздух и даже понять ничего не успел. Его сорвало с места невиданной силой куда-то вбок и вниз, уронило на асфальт, и мелкие камушки впились в голые ладони, стесав кожу. Ударило в колено, остро, до скулежа, который Попов каким-то чудом сдержал. Одновременно с этим раздался странный, чуть шуршащий глухой звук неподалеку. И крик. А потом еще один. Арс попытался пошевелиться, повернуться, но та же неведомая сила только сильнее вжала его в землю. — Ты, блядь, кто еще такой? — поинтересовалась сила. — Писатель, — непонятно зачем ответил Арсений. А потом еще и добавил: — Прозаик. — Про каких, нахуй, заек? — поддержала сила глупый анекдот. — Ты чего здесь забыл? — На работу иду. — Больше идти негде было? Написано же русским языком: работы ведутся. Нельзя. До Арсения начала доходить вся абсурдность ситуации: — Да что вообще про?.. — начал было он, но кто-то резко крикнул: — Шаст, шухер! — и прижимавшая его сила грязно выругалась, отпустила и, судя по звукам, бросилась бежать. Арс оглянулся, но успел увидеть только высокий силуэт, скрывающийся в темноте двора. А потом все вдруг ускорилось: у парадной кто-то застонал, что-то разбилось, раздался высокий женский крик. Ветер, ударивший в лицо, саднящие ладони, милиция и «Скорая», и жуткая нервная дрожь во всем теле, что никак не хотела успокаиваться, хотя, прежде чем вернуться в злополучный двор, Арсений влил в себя кружку крепкого горячего чая, разведенного давно припрятанным коньяком. Спустя еще два часа он обнаружил себя на качающемся деревянном стуле в тесном кабинете семьдесят восьмого отдела милиции города Санкт-Петербурга. — Я на работу шел, — принялся объяснять он по пятому разу, — через дворы, на набережной ветер невыносимый. Меня кто-то толкнул. Потом убежал. — Кто толкнул? — устало спросил мент, пялясь исподлобья. — Не знаю. Со спины толкнул. Я упал. Потом пока в себя пришел, увидел что там человек лежит. — До этого вы пострадавшего не заметили? — Нет. Я вообще никого не видел. — И ничего подозрительного не замечали? — Нет. Еще позже, уже дома, Арсений вдруг понял, что не рассказал следователю про случившийся короткий разговор. И он даже подумал подняться и позвонить, но остановился. Что это даст? То, что возможный преступник тяжелый, матерится как сапожник и разбирается в идиотских анекдотах? Так себе приметы. Арс даже имя не расслышал толком. Что-то на «Ш»? «Щ»? «Ч»? Совесть не успокоилась, но поутихла. Он сделал что мог, помог. На этом хватит. Лишний раз лезть в чужие разборки дураков нет. С этой мыслью и уснул.
