Розы Среди Терновника

***

Лето 1520 года стояло в полном разгаре. Июльский день медленно угасал, окутывая землю золотистой дымкой заката. Мягкий свет лучей закатного солнца ласкал холмы, а гладь Оки тихо мерцала, вбирая в себя уходящий день. В маленькой деревушке, приютившейся на холмах вдоль реки, царила почти звенящая тишина — лишь шепот ветра нарушал её покой, да редкий звон колокольчиков скота доносился с луга. На мягкой траве у самой воды две девочки, словно ягодки с одного куста, такие разные, но такие похожие, расстелили холщовые покрывала. Вечер принёс долгожданную прохладу, и девушки, расправив подолы своих одеяний, начали беседу. Одна из них, Веледара, стройная да грациозная, была красива. Невысокая, с ясными голубыми очами, сверкавшими, как воды Оки. Темные русые волосы её были сплетены в четырёхпрядную косу, что свисала на плечо. Белая льняная рубаха, украшенная зелёной запоною да стянутой кожаным поясом, подчеркивала её стройную фигуру. Лицо её, светлое, было простым, но миловидным, а родинки на щеке придавала ей особого шарма. На голове её красовался платок, в тон наряда. Рядом с нею сидела Катерина, её кузина, девушка на вид несколько младше да статнее. Длинные каштановые волосы её были уложены в косу, в три пряди, что лежала на её спине и опускалась аж до поясницы. Льняная рубаха, да поверх неё алый сарафан, расшитый желтыми полосками, подчёркивали её точёную фигуру. На голове её был яркий красный платок. Лицо было красивым, миловидным. Кожа её, светло-розовая, усыпана бледными веснушками, словно поцелованная солнцем, а зелёные очи сверкали, будто изумруды, в свете угасающего дня. Тишину прервал робким вопросом Веледары: — Катенька, люба ты моя, - начала она, не отрывая взгляда от воды. — скажи... как отец твой поживает? Ведь слыхала я от наших матушек, что недуг его не мал. Так долго от лекаря не возвращается, уже четыре дня. Скоро ль поправится, аль воля Божья иная? Катерина поджала губы, отвела очи к темнеющем на горизонте холмам: — Верую, сестрица, батюшка мой скоро поднимется, да силы ему вернуться к нему. Господь милостив, — голос ее дрогнул. — Однако печаль не покидает меня. Не хочу о том, милая моя Веледара. Давай лучше о том помыслим, — она с усилием повернулась к кузине, стараясь говорить легко. — как ты, милая, за сватовство готовиться станешь? С кем судьбу свою свяжешь? Веледара чуть нахмурилась, в очах ясных, голубых, вспыхнула обида: — Сватовство? Да полно тебе! Все кругом твердят одно — дескать, пора мне о замужестве помышлять. Да что мне думать? Мне всего-то семнадцать, а тебе и вовсе пятнадцать. Да с кем? С Иваном-дурачком? Али с Николаем-старичком? — голос её звенел, как надтреснувший колокольчик. Катерина засмеялась, но смех прозвучал чуть натянуто, думы об отце не отпускали юную красавицу, но она пыталась переключиться: — Ох, Веледара, да не гневись! Во-первых, мне уж пятнадцать с половиной, не забывай! А во-вторых, есть и ладные женихи! Мне вот Димитрия сулят... а ты время не губи, пора уж тебе помышлять, кого выбрать! — она улыбнулась, и в её изумрудных глазах сверкнуло мимолетное веселье. — Ой, Катя, — вздохнула Веледара глубоко, уставши, грусть снова затуманила её взгляд. — Поговорим лучше о ином. О сватовстве нынче не хочу мыслить. — Добро, Дарочка, добро, — Катерина кивнула, голос ее смягчился, — Ты гляди, какой день-то выдался сегодня! Солнышко пригревало, да не палило, ветерок нежил... Лето нынче балует, словно на прощанье... — Истинно так, сестрица, — с легкой, чуть заметной улыбкой согласилась Веледара, — День и вправду был дивным... Но солнце уже почти скрылось за горизонтом, бросая длинные, сгущающиеся тени. Первые звёзды замигали в темнеющей синеве. Девицы, заметив, как ночная сырость тянется с реки, поспешно поднялись, встряхивая травинки с подолов. Подхватив покрывала, они зашагали по узкой тропинке, к родной избе на околице. Связь их была крепка. Были они не только роднёй по крови, а закадычными подругами, все радости да печали вместе делившими, поддерживая друг друга в самых трудных моментах. Одна другой всегда опорой была. Изба их, хоть и невелика, но дышала теплом и любовью. Они жили там вместе с многочисленной родней. Катерина и Веледара были любящими дочерями и внучками, обе родню свою берегли. В их доме царила особая атмосфера — простая, но наполненная добротой и заботой. Девушки охотно принимали участие во всех домашних делах: то с утра на огороде трудятся, то у печи хлопочут, да так ловко, что всё в доме спорится. А в воскресный день, вся семья, от мала до велика, как водится, отправляется в Храм Божий, истово молясь о здравии ближних и мире душевном. Вера православная была им оплотом да утешением. Когда же ночь спустила черное покрывало на землю спящую, девицы, утомлённые, добрели до своей светелки. Укрывшись в постелях, они быстро погрузились в сон, не ведая, какие радости и скорби, какие тернии и розы уготовил им грядущий день. За оконцем, во тьме кромешной, ветер зашелестел тревожнее. А в углу горницы тени от пляшущего пламени, забытой быть задутой свечи, на миг обрели образы незнакомых, чужих фигур.

***

Тёплая летняя ночь стояла над родной землёй. Тишину разорвал дикий рёв и топот за окном, сперва далёкий, потом всё ближе, но сердце отказывалось верить в беду до последнего... Сон Катерины был грубо прерван, её трясла за плечо матушка. Растерянная, смертельно бледная, Светозара говорила сбивчиво, её слова сливались в хаотичный поток, который Катерина не могла осознать. Крики с улицы, звон железа, чей-то вопль боли — всё мешалось в оглушающем гуле. Она прищурилась, пытаясь прогнать сон, и с ужасом вгляделась в искажённое страхом лик матери. — Дщерь моя, вставай! Беда пришла! Нападение, война... надобно прятаться живо! — голос Светозары срывался, дрожь пробирала её всю, но она изо всех сил пыталась скрыть это от дочери. Катерина медленно, как сквозь густой туман, начала осознавать страшное: Война. Грудь сжало от страха, руки затряслись. Она метнула взгляд по горнице: здесь собралась вся их семья. Дарочка, её дорогая кузина, прижалась к тётушке Светлане, обе плакали беззвучно. Бабушка и дедушка стояли у стены, их лица были строги и печальны, словно вырезанные из камня. А батенька... Сердце Катерины упало. Он сидел на лавке, опираясь на стол, лицо его было землистым, запавшие глаза меркли. Его только вчера, к их приходу с Веледарой, привезли от лекаря — слабого, едва живого от недуга. Он казался вовсе беспомощной тенью себя самого. — Ох, Катенька, солнце моё изумрудное... — Мать припала к дочери, голос её дрогнул в отчаяние. — Хватай узел, что сможешь собрать... Говорят — бежать надобно в соседнюю деревню, пока не поздно! Катерина кивнула словно во сне, движения ее были тягучими, они давались ей с трудом, ее почти парализовал смертельный ужас. Матушка что-то кричала, но слова тонули в оглушительном уличном гуле и нарастающем кошмара, сдавливавшем Катюшено горло. Едва они ступили за порог в пахнущую дымом и пылью ночи, как отец вдруг пошатнулся и рухнул на землю, забившись в беззвучном кашле. Катерина вскрикнула, бросилась к нему, подхватила за плечи пытаясь поднять. Светозара так же метнулась к мужу, прижавшись щекой к его груди. — Ступайте! — выдохнула женщина, отчаянно глотая слёзы, обращаясь к Светлане и девочкам. — Светочка спасай детей! Мы...мы нагоним, коли сможем..., — сказала Светозара, зная насколько лживые эти слова. Катерина резко обернулась к матери, очи её расширились от неверия. — Нет! Маменька! Не покину я вас! Ни тебя, ни папеньку! — закричала она, и слёзы хлынули ручьем. Матушка схватила дочь за руки, её взгляд стал стальным, голос — низким и страшным в своей твёрдости: — Иди же! Иди, дитя! Не губи себя! Не губи остальных! Тётушка Светлана, сама вся в слезах, попыталась было: — Но сестрица... как же вы?... Но мужчина снова забился в кашле, хрипя и задыхаясь. — Не оставлю его, Светлана, — перебила её Светозара, не отрывая взгляда от мужа. — Идите! Спасай девочек. Молитесь за нас. Светлана, стиснув зубы, кивнула. Катерина снова рванула к матери, вцепилась в её платье, рыдая и крича, словно раненый зверёныш. Она не чувствовала ничего, кроме всепоглощающего ужаса разлуки. Наконец Веледара, сама обливаясь слезами, силой оторвали её и потащили прочь, пока Светлана в последний раз перебросилась словами с Светозарой и что-то получила от неё. Катерина спотыкаясь, молилась сквозь рыдания: "Маменька... Папенька... Господи, спаси их... Я люблю вас, молю, выживите..." Они выбежали в пахнущую дымом и пылью ночь: Катерина, тётушка Светлана, Веледара, бабушка и дедушка. Хаос. Туман в голове. Они бежали сквозь ад. Деревня пылала огнём. Люди метались, как затравленные звери. Рёв, топот копыт, свист стрел, лязг стали, душераздирающие крики. Воздух пропитался гарью и медным привкусом крови. Катя держалась за руку с Дарой, мельком заметила, как бабушка и дедушка слегка отстают. Катерина не помнила, как они ввалились в полуразрушенный амбар, заваленный прелым сеном. Только тут они с ужасом осознали: бабушка и дедушка потерялись там, в темноте и панике. Катерина рухнула на колени, сдавлено зарыдала. Дарочка прижалось к ней. Обезумев от горя, они плакали на груди Светланы, которая и сама содрогалась от тихих всхлипов, гладила их по головам. От изнеможения и потрясения сознание начало плыть, Катерина вскоре провалилась в забытие.

***

Она очнулась глубокой ночью, в той темноте, настолько густой и пугающей, которая бывает перед самым рассветом. Холодное сено кололо кожу. На сердце тяжёлый камень, голова гудела. Глаза её слипались от влаги, но сон уже покинул её. Веледара сильно обнимала её во сне, словно боялась отпустить. Тётушка Светлана дремала на корточках в углу, лицо её казалось измождённой маской. Катерина осторожно освободилась от объятий Дарочки и подползла к узелкам. Сердце сжалось, еды почти не было, то ли позабыли, то ли потеряли во время бегства. Озноб пробежал по спине. Она накинула найденную в узле шаль и, крадучись, двинулась к двери. Скрипнув рассохшимся деревом, она оглянулась — никто не проснулся. Выйдя во двор, Катерина вдохнула воздух, пахнущий гарью и холодной росой. Губы задрожали, и слёзы снова потекли, тихие и горькие. «Война...» — мысленно повторяла она. — «На нас напали... Нас разорили... Маменька, папенька... Бабушка, дедушка... Господи, как же нам без вас?» Тихо всхлипнув, она подняла глаза к чёрному небу, где от горизонта уже поднималось солнце: — Да воскреснет Бог, и исчезнут враги Его, и бегут ненавидящие Его. Как исчезает дым, исчезнут. Как воск тает от лица огня, так погибнут бесы от лица любящих Бога... — Аминь. — тихо отозвался голос за спиной. Катерина обернулась. Тётушка Светлана стояла в тени, держа в руках небольшой медный крестик. Видно она услышала молитву. Девушка, не выдержав, больше разрыдалась. Женщина притянула её у себе, прижала, гладя по волосам. — Не плачь, милая моя, — шептала она, но в голосе её не было уверенности, только усталость и боль. — Всё обойдётся... — Тётушка... Зачем?.. Вы ж сами знаете, что это невозможно... — всхлипнула Катерина не в силах принять пустые утешения. Светлана глубоко вздохнула. Взгляд её стал каким-то далёким — пронзительным. — Солнце моё изумрудное... — Произнесла она вдруг, ласково, как называла Катерину её мать. Голос дрогнул. — Перед... перед тем как мы вышли... Мама твоя, Светозара... успела шепнуть, просила передать тебе... — Женщина протянула крест. — Этот крест. Сказала: «Передай Катюше... Скажи, что мы её безмерно любим... Тебя... всех. Любим и навечно...» Катерина, онемев, взяла крестик. Металл был холодным, но в нём словно осталось последнее тепло материнской руки. Светлана помогла ей, бережно надела его девочке на шею. Пальцы дрожали. — Он, чадо моё, будет тебе и оберегом, и щитом. Сила её любви хранить тебя будет, пока она не вернётся. Верь же в это, ибо только вера способна чудеса творить. Не сомневайся, выживет она и папенька твой, да все вернутся. А чудеса, ведаешь ли ты, в них нужно верить и ждать, — Голос Светланы сорвался, она отвернулась и смахнула слезу, сама не веря своим же словам. Рассвет двигался медленно и безмолвно, даже птицы по утру не пели. Тишину внезапно нарушил протяжный скрип двери амбара и недовольный шёпот. — Ну что же вы тут, в такую пору? — раздалось хриплое и слегка раздражённое. Веледара стояла в проёме, усталая. Русые волосы были растрёпаны, платье в пыли, в голубых глазах была краснота и глубокая тревога. Светлана, собравшись, посмотрела на дочь с изнеможенным укором. — Дарочка, чадо, не спится? Ночь то глухая была, да восход тихий, — промолвила она, строго смотря на дочь, так похожую на себя. Их темно-русые косы и глаза цвета весеннего неба словно зеркалили одна другую. — А вы, маменька, что ж, не спите? Пойдёмте... Знобит тут, — голос Веледары был полон заботы, несмотря на собственную усталость. Она всегда заботилась о каждом, несмотря на хрупкость своей внешности. Её маленький рост и тонкая фигура обманывали многих — ведь внутри она была сильной и стойкой, подобно дубу, способной вынести и горести, и страхи, лишь бы помочь своим близким, этим всем она была в свою мать. — Нам в путь дальний силы нужны. Выспаться же нужно, дорога-то нелёгкая предстоит, — Она мягко, но настойчиво подтолкнула их обратно в амбар, к жалкой постели из сена. Когда все улеглись на стог сена, тишина вновь окунула их в покой, который казался лишь кратким затишьем перед бурей. Дара шептала что-то успокаивающее про дорогу, про силы, про то, что надо держаться. Катерина, сжимая в кулаке материнский крест, чувствовала волну благодарности к кузине и тётушке, за то, что их твёрдость была её лучом в этой кромешной тьме.

***

Утро ворвалось не светом проступающим через небольшие окна, а грохотом. Вновь топот коней, лязги оружия, возгласы на чужом языке — совсем близко! Катерина вскочила, сердце пригнуло в горло. Светлана была уже на ногах, и на лице её читалась решимость, смешанная с беспокойством. — Быстрее, под сено! — приказывала она низким, резким шёпотом, уже сгребая охапки солому. — Лезьте. Не шевелитесь! Не дышите, ежели чужий услыхайте! Когда всё стихнет, вылезайте. Катерина и Веледара, дрожа, кинулись исполнять. — А ты что же, матушка? — Веледара схватила мать за руку, глаза были её полны ужаса. — Не бойся за меня, чадо мое, — Светлана мягко высвободила руку, голос её звучал спокойно. — Я здесь буду. Ежели мимо пройдут — хорошо. Нет — уведу их. Не дам найти вас. — в этих словах была страшная материнская жертвенность. — Тётушка… — начала было Катерина возражать. — Молчать! — Светлана не слушала. Она сорвала с себя крест, похожий на тот, что висел на Катерине, и надела его на шею дочери. Поцеловала Веледару в лоб. На миг прижала к себе, крепко обняла обеих. — Залезайте, быстрее же! — почти прошептала, забрасывая их сеном торопливо, но как можно плотнее, стараясь укрыть как можно надежнее. Катерина, стиснув зубы, прошептала в солому: — Да хранит тебя Господь, тётушка. Веледара молча смотрела сквозь щель на на мать, слёзы катились по её грязным щекам, она закусила губу, заглушая рыдания. Светлана ничего не сказала более. Лишь бросила последние охапки сена. Лицо её выражало боль и страх, но руки трудились быстро и точно. Девочки остались одни в душной, колючей темноте, придавленные сеном и невыносимой тяжестью ожидания. Дверь амбара с жутким скрипом распахнулась. Тяжёлые шаги гулко отдавались по глинобитному полу. Замерли. Напряженная тишина повисла, густая, как смола, переполненная незримым ужасом. Катерина зажмурилась, вцепившись в холодный крест на груди. Каждая частица её души был в ожидании удара, крика, смерти. Веледара замерла не смев пошевелиться, молясь про себя, отчаянно надеясь, что всё обойдется. Шаги двинулись ближе...

***

Дверь амбара с жутким скрипом распахнулась, разрезая тишину. Светлана, стоявшая у стога, вздрогнула, едва сдержав испуганный вскрик, мгновенно обернувшись на звук. Перед ней, заслонив выход, стояли несколько мужчин — татары. Их лица, смуглые и обветренные, под тёмными вороновыми волосами и густыми бородами, были словно вырубленные из камня — суровые, бесстрастные, с хищным настороженным взглядом узких глаз. Облачены в стеганые бешметы и кожаные доспехи, у поясов — кривые сабли и кинжалы. Предводитель, стоявший впереди, окинул Светлану презрительным взглядом, губы его тронула кривая усмешка. Он бросил что-то на тюркском. — Очередная женщина, да не первой свежести, — насмешливо говорит он, и хотя Светлана не поняла, зная лишь горстку простых тюркских слов, но презрение в его взгляде, холодное и омерзительное, говорило яснее любых слов. Сердце женщины колотилось так, что, казалось вот-вот разорвёт грудину. Но, подавив страх, она сделала шаг вперёд, незаметно заслоняя собой вид на сено, где притаились девочки. — Не трожьте! Прочь ступайте! — Голос её сорвался, предательски дрожал, но она выпрямилась, пытаясь скрыть ужас. Мужчины оглушительно захохотали, грубо, по-звериному. Глаза их блестели, как у шакалов, учуявших лёгкую добычу. — Скажи ей, — кивнув предводитель на Светлану. Один из воинов сзади, помоложе, шагнул вперёд. Он заговорил по-русски, коряво, с сильным акцентом, но разобрать было можно: — Женщина, кто в деревне остались ещё? Скажи и мы отпустить тебя, — Его голос сквозил наглой ложью и насмешкой, он даже не пытался скрыть своего наслаждения её страхом. Светлана, стиснув руки на груди, будто молясь, пыталась выиграть хоть мгновение для спрятанных, все чтобы ушли и не узнали о них. — Никого! Одна я. Что надобно? Уходите, проклятые басурмане! С земли нашей святой! — голос её сорвался на крик, полный отчаяния и ненависти. Ноги подкашивались, но отступить значило смерть девочек. Лицо говорившего татарина исказилось. Брови срослись, в глаза вспыхнула дикая злоба. — Как смеешь, сука, так с мужчиной говорить! — проревел он, голос стал низким, звериным. Светлана открыла рот, но ответить не успела. Рука война мелькнула в воздухе — короткий, страшный хлопок. Удар кулаком в висок обрушился на неё с чудовищной силой. Мир померк, ноги подкосились, и она рухнула на пол, лицом в пыль, рядом со стогом. Под сеном Катерина и Веледара, прижавшись друг к другу, замерли. Две перепуганные пташки в гнезде. Они боялись даже дышать. Каждый стук сердце отдавался гулко в ушах. Малейший шорох, вздох — и смерть. Тогда все старания Светланы будут напрасными. Воин, не ждав ответа, навис над распростёртой женщиной. Его тень поглотила её. — Я предупреждал! — прошипел он на тюркском, пнув её сапогом в бок и продолжил уже по-русски. — Последний раз: кто тут жив? Где люди прячутся? — каждый вопрос был бессмысленным и жестоким, предвещая муки. Он понимал, что Светлана не имела понятия, но издевался, бросая "спасительные шансы". Светлана, через жгучую боль и звон в ушах, подняла голову. В опухшем, залитом кровью глазе горела ярость — та, что появляется в бездне отчаяния. — Ничего не скажу, пёс нечестивый! — Она плюнула. Кровавая слюна попала на его сапог. Татарин взревел. Лицо его побагровело, вены на шее вздулись. Он вцепился в её тёмно-русые волосы, рванул на себя, поднимая как тряпичную куклу. Кожа на голове Светланы жгла, будто горела. — Отпусти! Тварь! Варвар! — Светлана вопила от нестерпимой муки, её крики тонули в хохоте остальных татар, которые тесным кольцом вышли во двор. — Предупреждал! — орал он, таща её по земле к лошадям. — Рабой будешь пока не сдохнешь, если наказание вытерпишь! — он снова сжал её волосы, заломил руки за спину, повалил на землю, начал избивать. Тяжёлые сапоги били по рёбрам, животу и лицу. Светлана корчилась, пыталась закрыться, но удары сыпались градом, жестоким, методичным. Остальные подбадривали, улюлюкали, наслаждались зрелищем. Хруст! Тупой удар в живот вырвал хриплый стон. Она захлебывалась, алая пена выступила на губах. Лицо её, когда-то миловидное и доброе, превратилось в обезображенное месиво. Силы таяли с каждым ударом. Темнело в глазах. Сквозь боль, сквозь наступающую тьму, мысли её были об одном: девочки...Спрятаны...Не нашли...Лишь бы жили... Татары остановились, лишь когда её тело перестало реагировать на пинки, лишь судорожно вздрагивая. Она лежала, едва дыша, хрипя кровавым пузырём. Внутри еще теплилась молитва. Её скрутили сыромятными ремнями, но она уже не чувствовала. Слёзы мешались с кровью на изуродованном лице. Губы беззвучно шевелились: «Господи...спаси...их...» — Закидывай, — бросил предводитель на своём языке, махнув рукой. Это было последнее, что долетело до её сознания перед тем, как тьма поглотила всё. Двое татар подхватили её безвольное тело, перекинули, как тряпку, через круп коня. Всадники растворились вдали, в стороне встающего солнца, увозя с собой окровавленный, истерзанный комок плоти, что когда-то был Светланой. А в старом амбаре, под колючим, давящим сеном, затаившись, дрожали две ни в чём неповинные, не заслуживших этой участи души. Их судьба, теперь как росинка на терновнике, висела на волоске.

***

Под колючим сеном, в душной темноте, Веледара и Катерина сжимались в комок, содрогались. Каждый крик Светланы, каждый жуткий стон, доносившийся снаружи, вонзался острым лезвием. Дара стиснула зубы до хруста, беззвучные слёзы жгли щёки. Воздух был густым, дышать, казалось, было невозможной задачей. Рядом Катерина казалась совсем дитём, всхлипывала, прильнув к старшей, её слёзы пропитали рукав Веледариной рубахи. Та лишь крепче прижимала её, пытаясь передать крупицу своего тепла. «Мамочка... родная... Что они с тобой делают? Господи спаси... пошли Ангела Хранителя...» — беззвучно шевелились губы Веледары. В кулаке она сжимала до боли крест — материнский оберег, теперь ставший единственной нитью к рухнувшему миру. Каждый вопль снаружи был ударом. Сорваться бы, броситься на помощь...Но мысли о Катерине, её беззащитной дрожи, приковывали к месту. Оставалось только ждать. И надеяться. Безумно надеяться и верить. Время тянулось как смола. Казалось, крики длились вечность. И вдруг...они стали редеть. Затихать. Дара замерла, сердце ёкнуло. Первые мысли, нереальные, наивные, посетили голову. Неужели... отпустили? Спасена? Но тут же затопил гулкий топот копыт, удаляющийся. И затем тишина. Гробовая тишина что была хуже криков, заставляющая худшие мысли всплывать наружу. Долго ещё они не осмеливались шевельнуться, боясь ловушки или возвращения татар. Лишь когда тишина сгустилась до невыносимости, а до них дошёл запах железа, Веледара едва дыша, осторожно приподняла край сена. Взгляд её встретился с Катерининым, полным ужаса и немого вопроса. Дара кивнула, губы её дрожали. Они медленно выползли из укрытия. Затем застыли. Солнечные лучи лились в приоткрытую дверь. Веледара застыла, её взгляд остановился на этой страшной картине. На входе, чернея на серой земле, растеклась лужа. Большая, липкая, тёмная. Кровь. Светланина кровь. Ужас охватил их, всё внутри оборвалось. Веледара споткнулась о собственный вздох. Всё вокруг оборвалось, сжалось в ком, в тот ком из-за которого было невозможно даже проглотить слюну. Она рухнула на пол рядом с этим ужасом, и рыдания, долго сдерживаемые, вырвались наружу с душераздирающим воем. Не просто слёзы — целые потоки горя, боли, бессилия. Её трясло, как в лихорадке, сердце рвало из груди. Она била кулаками о землю, захлёбывалась в слезах от собственной беспомощности. Катенька припала к ней, обвив руками, и их плач слился в один стон, горький и безутешный. Они сидели на холодном полу, вжимаясь в него, ища опоры в безжалостном мире. — Остались.. — наконец прохрипела Веледара поднимая заплаканное лицо, понимая весь ужас произошедшего. — Остались... совсем... одни... Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как камень, привязанный к ноге утопающего, тянущий на дно. Всё — дом, семья детство — сгорело в один миг. Но Дара знала, что нельзя теперь падать духом, ведь с ней осталась Катерина. Девушка ощущала дрожь младшей. Малышка... Веледара понимала, что теперь она должна стать для Катеньки тем, кем для неё была мать. Светлана выстояла. Позволила им обеим жить. Теперь очередь Веледары. Она с силой вытерла лицо рукавом своего грязного наряда, глотнула воздух пытаясь избавиться от кома в горле. — Катенька... — произнесла она, голос казался хриплым. Дара притянула кузину, глядя ей прямо в глаза. — Мы справимся. Мы выживем... Мама... Мамочка нас спасла... Ценой себя. Мы обязаны выжить. Я тебя не брошу. Защищу. Слова звучали тихо, но твёрдо. Это была клятва. Сестре. Памяти матери и семье. Дара понимала, что теперь только от неё зависят их жизни. — Нет, не говори так! — Катя вдруг вырвалась, очи её полыхали отчаянным страхом — Не говори! Все обещали! Мама, тётя! Все... все ушли! Ты... только ты осталась! Ты последняя, я не хочу, чтобы и ты ушла... Дарочка, прошу тебя, живи! Не умирай! Не смей! — слёзы текли неостановимые потоком, девушка вцепилась в сестру, словно боялась, что та растворится. Веледара прижала её к себе. — Я не умру, солнышко. Обещаю. Жить будем обе. Обещаю...— шептала она, гладя её по спутанным волосам. Когда слёзы наконец стихли, оставив после себя пустоту и ломоту во всём теле, Дара заставила себя думать. Перед глазами всплыли воспоминания о матери — о её доброте, о том, как она заботилась и поддерживала её после смерти отца. Светлана была сильной женщиной, способной выдержать любые испытания, и Веледара, глядя на её пример, понимала, что теперь ей самой предстоит быть такой же. Горечь сдавило горло от воспоминаний. Но надо было жить дальше. Для Катеньки. Девушки нашли в своём узелке две заветренные ржаные булочки, единственная еда, что у них была. Ценность их сейчас была неимоверной. Дара отломила кусок от одной булочки для себя и отдала оставшуюся часть Катерине. Вторую булочку, тщательно завернув, спрятала. Хлеб казался сухим прахом во рту, но в нем была их сила. Сила идти дальше. — Катенька, — осторожно начала Дара, смотря, как девочка машинально жуёт. — В деревню надо... Силы есть? — Есть... — Катерина кивнула, стараясь выпрямиться. Глаза её были красными. — А у тебя? — Дойду, - Дара встала, ощущая каждую мышцу. Она перетряхнула узелки, сложив самое необходимое в один — шаль, краюху хлеба, иконку. Остальное пришлось бросить. Слишком тяжко было бы нести, а силы сейчас терять не к чему. Долгий путь в деревню казался бесконечным. Он стал их крестным путём. Руины. Пепелища. Трупы. Мужчины с застывшими в последнем крике лицами. Женщины, прижимающие к груди мёртвых детей. Старик, сжимающий в окоченевшей руке обгоревшую икону. Дара шла, глядя перед собой, стиснув челюсти, ведя за руку Катеньку, которая шмыгала носом и жмурилась, не в силах смотреть. Они прятались в кустах от далёких звуков, пили капли росы с листьев. Надежда теплилась: в деревне впереди могло быть спасение. К вечеру, когда солнце кровавым шаром садилось за чёрные остовы сгоревших изб, они вышли к окраине деревни. И надежда, та хрупкая соломинка, сломалась с жутким треском. Перед ними лежало пепелище. Дымящиеся головешки. Искорёженные срубы. И повсюду мёртвые. Всё здесь превратилось в адский пейзаж. Веледара рухнула на колени. Всё зря. Бегство. Страдания Светланы. Всё... напрасно. — Всё зря... Зря... — шептала рядом Катерина, бессильно опускаясь рядом. Её глаза были пусты. Дара не знала, что делать. Метнула взгляд вокруг. Куда? Назад? В пустоту и руины? Вперёд? В неизвестность, кишащую врагами? Горло начало сдавливать. В это мгновение Катерина припала к земле и начала молиться, а Веледара, прислушиваясь к её шёпоту, осмотрела окружающую их разруху. И о чудо. На самом краю деревни, чуть в стороне, стояла изба. Почти нетронутая. Стены были целы, соломенная крыша на месте. Будто ангел Хранитель накрыл избушку своим крылом. — Катенька, — Веледарочка схватила кузину за руку, голос её сорвался от внезапной, почти болезненной надежды. — Вон там... Видишь? Давай переночуем там. Хоть одну ноченьку переночуем... Катерина всхлипывая, кивнула, не веря глазам. Они побрели через пепел и смерть к уцелевшему, спасительному островку. Внутри пахло пылью и стариной. Следы чужой борьбы: опрокинутая скамья, разбитый горшок у печи. Но сама печь стояла целая, сверху весела занавесь. Стол. Табуретка. И даже узкая, но целая лежанка в углу, застланная домотканым половиком и пылью. Сбросив узелок, они рухнули на лежанку. Тела гудели от усталости и пережитого кошмара. Веледара обняла Катерину, прижавшись к ней лбом. За окном темнело, и в этом сумраке догорала их прежняя жизнь. Но здесь, в этой хрупкой тишине уцелевшей избы, теплилось одно: они живы. Пока живы. И этого было достаточно, чтобы погрузиться сон, тяжёлый и тревожный.

***

Раннее утро окутало землю бледным, обманчиво нежным светом. Тишину вдруг разорвали чужие, гортанные крики — близко, слишком близко. Веледара вздрогнула, как от удара плетью. Голубые глаза её были полны сна, но мгновенно сменились на ужас, устремились к Катерине. Она прижималась к кузине. Та стала её будить. — Они вернулись! Прячемся скорее! — шептала она, голос был хриплым и прерывистым. Сестрицы переглянулись — одного мига хватило, чтобы понять, что жизнь висит на волоске. Катерина ловко и тихо, как мышка, юркнула на печь за занавесь на полати, зарылась в грубые, пропахшие пылью овчины и накрылась поверх старенькой шалью. Веледара метнулась под деревянную лежанку. Укрытие плохое, пыльное, тесное, но другого не было. Главное отвести беду от Катеньки. Хоть надежды и мало. Не успела пыль улечься, как дверь с грохотом распахнулась. В избу вошёл татарин. Высокий, смуглый, в стёганом бешмете и сапогах с загнутыми носами. Зрак его тёмный и колючий, медленно и методично осматривал горницу. Хищник, чуявший добычу. Он тяжело опустился на край кровати — та жалобно скрипнула. Дара под ней замерла, вжавшись в деревянный пол. Рука сама собой прикрыла рот, глуша предательский стон. Сердце колотилось, как пойманная птица, готовое выпрыгнуть из грудной клетки. Воин вдруг усмехнулся — звук был глубокий, не приятный. — Вылазь, кыз! Я видел, что ты там! — рявкнул он по-русски, с сильным акцентом, вставая. Сапог его гулко стукнул о половицу рядом с лежанкой. Из-за занавеси на печи донесся сдавленный вскрик — Катерина испугалась. Воин повернул голову на звук, но тут же, с притворным равнодушием, вернул взгляд на кровать. Веледара не шелохнулась, надеясь на чудо. Чуда не случилось. Огромная рука пробралась под кровать и выдернула её из укрытия. Девушка затрепыхалась, отчаянно вырываясь, царапаясь и кусаясь, но не достигала цели, хватка на ней была железной. — Ай, да девка! Симпатична, — татарин осклабился, разглядывая её. Взгляд очей ползал, нагло, оценивающе. — Молю вас, не трогайте меня! — всхлипнула Дара, отчаянно моля. От страха ноги стали ватными. — Отпустите! Ради Христа! — Ох, дорогуша, не трону, — он хрипло засмеялся, смотря хитро-хитро. — Только скажи, где вторая прячется? Та, что пискнула? Голос Веледары предательски дрожал, но она собралась духом, сжимая кулаки до боли. — Ни... Никого. Одна я, батенька. Клянусь! — Ой, врёшь, сука! Врёшь, как на духу! Тебе жить не хочется? — Он грохнул кулаком по столу, заставив её вздрогнуть. Дара думала, что готова к борьбе, но этот грубый хохот, этот запах конского пота и незнакомых трав, его глаза — девушку сковало. Страх за себя, леденящий душу ужас за Катеньку сдавили горло. Её кулачки разжались, сердце бешено колотилось, руки тряслись. В проёме появился второй. Моложе, статный, с чёрной как смоль, бородкой, стриженный аккуратно, да с большим шрамом на щеке. Тоже в бешмете, с саблей на боку. — Смотрю, у тебя улов? А у нас никого. Видимо, она последняя в этой деревне. — сказал он на тюркском первому, насмешливо глядя на Веледару, — Забираем и идем? — Йок! — первый татарин резко махнул рукой в сторону печи, глаза его сверкнули, - Там! Там еще одна. Второй, не раздумывая, шагнул к печке. Грубая рука сорвала занавесь. Катерина бледная как смерть, с огромными испуганными очами, предстала перед ним. Он схватил девушку и стащил вниз. С девушки упала шаль. Она едва удержалась на ногах. — Вторая девка! — заорал тот что со шрамом, оскалившись, — Обе статные, обе молодые. Одна краше другой, — его смех громких и похабный заполнил избу. Другой тоже засмеялся. — Не трогайте её! — завопила Веледара, хотела было рвануть к Катеньке, но рука её крепко держала, — Меня берите. Ради Бога. Она дитя! Совсем дитя! Татары лишь фыркнули. Тот, что говорил по-русски. Резко замахнулся и влепил Даре пощёчину. Звонкий шлепок оглушил её. Щека загорела. Катерина громко вскрикнула и заплакала, как потерянный ребёнок. Их схватили. Руки девушек скрутили за спину сыромятными ремнями, туго, до хруста в суставах. Они вырывались, как пойманные зайчата, кусались, но их держали крепко. Каждая попытка сопротивления встречалась грубым смехом и более жёстким ударом. Их выволокли на улицу. Солнце, то что должно было быть нежным, приносящим радость и тепло, било в глаза ослепительно и зло. Катю и Дару тащили по пыльной земле, спотыкающихся, падающих, поднимаемых толчками. — Куда?! Куда вы нас?! — закричала Веледара, пытаясь устоять на ногах, спотыкаясь о камни. — Куда? — татарин оглянулся, довольная ухмылка расползлась по лицу. — Таких мамзелей — на невольничий рынок. Цена хороша будет. Золота заработаем. После его слов Веледара напугано замолчала, а Катерина сильнее затряслась. «Невольничий рынок» — слова повисли в воздухи как приговор. Веледара онемела. Катерину трясло мелкой дрожью. Их грубо вскинули на крупы коней. Жёсткая шерсть, запах лошадиного пота, стреноженные руки... Татары ловко вскочили в сёдла. Кони рванули с места. Деревня, пепелище, изба — всё поплыло назад в слепящем утреннем мареве. Они скакали. В глазах обеих девушек, полных слёз и пыли, застыл немой, всепоглощающий ужас перед будущем. Продолжение следует...