Розы Среди Терновника

***

Июль, 1520 год.

Конь под седлом татарина бил копытом в иссохшую землю, поднимая облака едкой пыли, что въедалось в платьица, а ветер свистел в ушах, вырывая слезы и спутывая косы, превращая их в грязные, колючие жгуты. Тело Катеньки, перекинутое через круп лошади татарина со шрамом, ныло и гудело от бесконечной тряски. Сознание уплывало. Было не ясно какой шёл день, время слилось в черную муть. День? Ночь? Неделя? Только резкая боль напоминала, что Катерина ещё жива. То ремни, впившиеся в запястья и щиколотки, вонзались глубже от рывка, то грубая рука басурмана шлепнет по бедру, когда она слишком сильно осядет, – «товар» берегли, но унижали с наслаждением. – Не спать! – кричал он на своё языке. – А то свалишься – волки сожрут! Ха! Веледара же, привязанная к седлу другого воина, того, что говорил по-русски и бил сильнее, пыталась держать голову. Всякий раз, как она, собрав последние капли воли, пыталась выпрямиться, рвануть путы – тут же следовала кара. Не клинком – клинок повредит кожу, товар испортит. Грубая рука хватала за волосы, рывком пригибая голову к конскому боку так, что шея хрустела. Или тупым концом плети тыкали меж ребер, выбивая дух, заставляя захлебываться пылью и собственной желчью. Если Катерина всхлипывала громко или пыталась заступиться словом, тот, что говорил на их языке, криволицый и злой, зажимал нос и рот, пока мир не плыл в красных кругах, а в легких горел огонь. – Молчи, русская свинья! Целой быть хочешь?! – шипел он, и в глазах его горело удовольствие от их бессилия. Татарин со шрамом, смачно погладил её по бедру сквозь тонкую ткань. Катенька замерла, словно мышка перед змеёй. Татар, что ехал чуть позади, бородатый, страшный, рявкнул, что-то на своём гортанном наречии. Тот, что вёз Катю, отдёрнул руку, буркнул недовольно. Девочка с изумрудными очами, бледнела пуще, искала в скачущем мареве спину сестрицы, думая лишь об одном: «Господи, спаси и сохрани». Кузина, тем временем, выискивая в клубах пыли среди других пленных, скованных по двое-трое, знакомый силуэт. «Матушка... Светлана...», всё еще надеялась она. Но виделись лишь чужие, изможденные спины, сгорбленные в безысходности. Отчаяние, густое, как деготь, заливало душу. Привалы были краткими и мучительными. С коней сдергивали грубо. Поили из бурдюков, заливая воду мимо рта, обливая шею и грудь. Умывали? Швыряли мокрую тряпку в лицо. Еду – горсть вяленой конины или черствый комок просяной каши – заталкивали в рот так, что пальцы царапали десны, да зажимали челюсти, если сопротивлялись. – Ешь, кяфирка, ешь, – рычали они. Справлять нужду отправляли под их брезгливыми, насмешливыми взглядами, под окрики и толчки, похабные комментарии на чужом языке, в кустах, чувствуя себя хуже скотины. Веледара стискивала зубы до боли, Катерина плакала беззвучно, пряча лицо. Унижение. Сплошное унижение. Однажды, на третьи или четвертые сутки этого ада, присоединились еще двое воинов. С ними – новая пленница, девка лет восемнадцати. Отчаяние придало ей сил. Когда коней поили у ручья, она рванула, спотыкаясь в веревках и ремнях. Крик, топот, свист плети... Догнали быстро. Наказание было «для науки». Её повалили. Двое держали. Говорящий по-русски татарин, тот самый, что бил Дарочку, взял острый нож. Не убивал. Не калечил серьезно. Он методично, с тупым выражением лица, надрезал ей одежду, клочьями срывая ее с тела, оставляя мелкие, жгучие царапины на плечах, спине, бедрах. Унижая, показывая «место». Девушка кричала, потом захлебнулась рыданиями. Веледара закрыла глаза, чувствуя, как Катерина вся дрожит, сидя рядом с ней на земле, на привале, прижавшись к ней. Шрамоватый щипал Катерину за бок, смеясь: – Смотри, учись, русачка, – хохотал изверг.

***

Июль, 1520 год.

Лагерь татаров,

Где то на окраине Руси.

Позже дорога стала чуть ровнее. В воздухе, помимо вечной пыли, появились новые запахи: дым костров, варящееся мясо, запах конского навоза и человеческого пота – густой, тяжелый. Показались первые юрты. Много юрт. Лагерь раскинулся на просторе. Кони ржали, собаки лаяли, люди – татары в стеганых халатах, кожаных штанах, с кривыми саблями у пояса – сновали туда-сюда. Глаза у них были цепкие, хищные. Девушек сбросили с коней у большого плетеного сарая, крытого сверху грязными войлоками. Веледара почувствовала, как Катерина вся задрожала у нее за спиной. «Нечисть... басурмане...» – жужжало у неё в голове. Девушек от малых, испуганных десятилеток, до потухших двадцатилетних, – гнали в тот сарай. Ворота отворились, и их грубо втолкнули внутрь. Вонь ударила в нос – немытая плоть, испражнения, прель. В полумраке, на грязной соломе, сидели, лежали, плакали десятки девушек. Полов не было. Земля внутри была вытоптана, голая, лишь кое-где жалкие пучки выжженной травы да усыпано всё соломой. Веледара, едва державшись на ногах, выпрямилась во весь свой небольшой рост. – Не будем рабынями! – хрипло вырвалось у Веледары. Она споткнулась о чью-то ногу, но удержалась. – Не будем, слышите?! Господь нас не оставит! Ответом был грубый толчок в спину. Мужчина подошел, плеть-камчу в руке держал. Лицо его, обветренное и жестокое, исказила злоба. – Молчи, сука бешеная! – прошипел он. Слюна брызнула. – Еще слово – горло перережу! Товар найдем и без тебя! Будете шелковыми, как бархат, или сдохнете в муках! Выбирайте! – Он плюнул к ногам кузин. Он швырнул в солому две черствые, заплесневелые по краям булки. – Жрите! И славьте Аллаха милостивого! – Он удалился, кивнув стражнику у входа в загон. Тот, коренастый татарин с тусклыми, как у дохлой рыбы, глазами и жирным бурдюком через плечо, был их надсмотрщиком. На поясе – короткая плеть. Он молча уселся на чурбак у входа, положив плеть на колени. Его взгляд, равнодушный и бдительный, скользнул по новым пленницам. Говорил только по-тюркски, отрывисто и грубо. Веледара, дрожа от унижения и ярости, толкнула ногой лепешки и схватила Катерину за руку. – Не тронем их падаль! – прошептала она. – Сил наберемся, ночью, темнота... уйдем! Пока спят псы эти! Катерина, присевшая на корточки, всхлипывала, пряча лицо в колени. Платье ее было в грязи, волосы – гнездо, веснушки на бледном лице казались темными пятнышками грязи. – Дарочка... – всхлипнула она. – Сил... Сил не будет... Вдруг из темного угла, от стены, к ним по соломе бесшумно подползла девушка. Худая до жути, почти скелет, обтянутый грязной кожей. Русые когда-то волосы слиплись в серые, неопрятные космы. Лицо землистое, впалые щеки. И глаза... серые, огромные в исхудавшем лице, без блеска, как мутные стёкла. Голос прорезал тишину, тихий, сиплый: – Кушайте... девоньки... – прошептала она, кивая на лепешки. – Не гневите... Без сил... помрете... али хуже будет. Старшая сжала губы, отводя взгляд от булок. – Мы сбежим. Нам не надо их яств. Девушка покачала головой, и в её глазах мелькнула бездонная усталость. Жилка дрогнула на исхудавшей шее. – Не убежите... Пробовали... Многие... Кого после мертвых нашли... А других как меня... я... – Она указала на себя тонким, дрожащим пальцем. – Я тут месяц, а три дня... Почти не кормят... Только вода... Когда дают... Тут еда... иногда лепешка, иногда что-то другое на день... водицы глоток... Мне... того не всегда дают... – Голос ее сорвался в тихий, безутешный плач. – Теперь я... послушная... и других водила... когда требовали...чтобы хотя бы крошки дали. Стыдно... Ох, как стыдно... Простите... Теперь... и от вас все отвернутся... из-за меня... окаянной... что заговорили со мной... Катерина подняла заплаканное лицо. Взгляд ее потухший, перешел с лепешек на исхудалое лицо сероглазки, на отчаяние кузины. – Правду речёт... – тихо сказала она Веледаре. – Без хлеба... и шагу не ступить... Как бежать? Веледара взглянула на потолок и вздохнула. Глубже, чем казалось возможным. Гнев уступил место ледяной горечи. – Нечестивцы... Окаянные... Проклятые душегубцы... Она наклонилась, взяла лепёшку. Сухая, как камень, она с трудом поддалась. Дара разломила ее пополам. Одну половину протянула сероглазке. – На, ешь. Катерина, взяв пример со старшей, отломила кусок от своей и тоже протянула. – И мою съешь, - со слабой улыбкой сказала она. Девушка ахнула, словно ей поднесли не черствый хлеб, а золото. Серые глаза наполнились слезами, в них мелькнул давно забытый свет. Она схватила хлеб дрожащими руками, судорожно прижала к его губам, забормотала что-то невнятное. Ела жадно, смакуя каждую крошку, будто это была райская манна. – Спасибо... Ох, спасибо... Родненькие... Спаси... Спаси вас Господь... – всхлипывала она. – Как имя твое, сестрица? – спросила Веледара, усаживаясь рядом и осторожно начиная жевать свой скудный кусочек. Катерина прислонилась к ней, тоже ела. Девушка проглотила последний крошечный кусочек, облизала пальцы. – Светлана... – прошептала она. Имя грянуло, как удар грома среди ясного неба. Веледара замерла. Катерина ахнула, прижав руку ко рту. Старшая первая очнулась. Она нежно, почти по-матерински, обняла исхудавшую девушку, притянула к себе, уложила голову на свои худые колени. Дара стала гладить её спутанные волосы, смахивая солому. – Светланушка... – прошептала Катерина, и слезы снова потекли по ее щекам, но уже иные – с отблеском тепла. – Держись... Теперь мы вместе... Трое... – шептала Веледара и голос ее дрожал. Они говорили. Тихо, приглушенно, будто крадучись. Другие пленницы, сбившиеся кучками у стен или просто лежащие на земле без сил, молчали. Опыт научил их: слова могут навлечь беду. Лишь взгляды, быстрые и настороженные, скользили в сторону троицы, особенно когда Светлана шептала что-то, кивая в сторону надсмотрщика. Она заговорила тихо, прерывисто, поглядывая на неподвижную фигуру у входа. – Он надсмотрщик, его бояться надо. Кричит – встаем сразу... Говорить их речь я немного научилась... Нужно... – Она объяснила распорядок: подъем на заре, сон по приказу, скудная еда раз в день – горсть вареного пшена, или ячменя, иногда бывает сухенькая булочка как сегодня, вода. Наказания – плеть по ногам, спине, лишение еды, стояние на солнцепеке. Злятся когда шум, когда плачут громко, когда не слушаются... Рады... когда покорны как овечки... – Голос ее дрожал. – Каждую седмицу приезжают купцы... Татары... Османы... иные... Смотрят, выбирают ладных и здоровых... – Она замолчала, сглотнув ком. – А тех кого не взяли, да кто ослушался... или... не по нраву пришелся, тех ночью уводят... И не возвращаются... Или возвращаются... но не живыми... Ох, страшно... – Она закрыла лицо руками. – Меня... меня миновало... Я... тихая... одиножды пыталась только убежать... Я вожу других... когда надсмотрщик велит... К ним в юрты... – Слезы текли ручьями по ее впалым щекам. – Грех... смертный... Стыд огнем палит... Никто не говорит... все ненавидят... Окаянная я... И вы... теперь... из-за меня... отвернетесь... или вас заразой сочтут... Простите... – Не кори себя, – печально сказала Веледара, гладя ее по голове. – Жить ты захотела. Грех на них, душегубцах, а не на тебе. Надсмотрщик встал и прошёлся вдоль сарая. Тишина сгустилась. Девушки замерли. Он постучал плетью по стойке ворот, буркнул что-то и снова сел. Опасность миновала. Катерина кивнула и прижалась к Светлане сбоку, делясь скудным теплом. Разговор возобновился, тихий. О прошлом. О доме. Светлана, пригретая теплом тел и редкой добротой, ожила чуть. – Отец мой, – шептала сероглазая, – ямщик лихой был… Матушка – плакальщица, голос – что соловей, на похоронах да поминках запевала. А я… в поле больше… Любила я дело трудное. Жала рожь золотую, вязала снопы тугие. Лен теребила, руками грубыми. – Голос ее сорвался. – Сестры были... Чаруша да Млада... Веселушки, шумные... Чарушке двенадцать... Младе и вовсе восемь было... – Голос оборвался. Лицо исказила гримаса невыносимой боли. – Младу зарубили на моих очах... За то... что кричала много... Чарушу, покрепче... забрали, как меня... А потом и ее не стало...Не перенесла малышка дороги тяжёлой... – Она забилась в тихой истерике, рыдания душили ее. – Шумные... больно шумные были... Ох, сестренки мои... голубки... Веледара и Катерина плакали с ней, обнимая. Потом кузины рассказывали о своем доме у Оки, о повитухе-матери Светозаре, что ради мужа у лекаря училась, о больном отце-рыбаке, о церкви белой, о бабкиных травках, что Катерина училась разбирать. О Светлане, что после смерти своего мужа, отца Дары, сама за рыбалку взялась. О деде, что мог сотворить любое из древесины. Катерина, краснея сквозь грязь и слезы, шептала о мечте – бабить, детей на свет приводить, да лечить людей. О потерях страшных. Веледара же говорила тихо, с горечью и тоской: – А я звезды заревые любила… Ночью выйду и стою. Дивлюсь на небо… Там… письмена Господни… Тайны земные и небесные. Грамоте перенять бы. Книги мудрые читать. Светила небесные изучать… – Она горько усмехнулась. – Бабка говаривала: «Не девичье это дело, Веледарушка. Ткать, прясть, хлебы печь – вот твой удел». Говорили и о женихах. Катерина, опустив очи: – Димитрий, сын кузнеца… Сильный и добрый… Свататься собирался нынешней осенью… Светлана прошептала: – А мой суженый… Федор… Плотник… За меня встал, топором махал… – Она содрогнулась. – Изрубили… на куски… За беседой не заметили, как солнце скатилось за горизонт, окрасив шатры в багрянец, а потом и в сизые сумерки. Время в неволе текло иначе – тягуче и бесцельно. Внезапно раздался резкий, металлический лязг. Надсмотрщик ударил палкой по висевшему у входа в загона медному тазу, служившему колоколом. – Спать! – рявкнул он на своем языке. – Спать! – мгновенно перевела Света, вскакивая. – Всем спать! Быстро! Девушки в загоне зашевелились, как испуганные мыши. Те, кто сидел, повалились на землю. Те, кто стоял, спешно укладывались, отползая подальше от троицы. Светлана поймала множество осуждающих, испуганных взглядов. Она сгорбилась. – Видите... – прошептала она. – Из-за меня... – Плюнь, – буркнула Веледара. – Ложись с нами. Они улеглись втроем на голой земле, Катерина посередине, она сжимала в своей руке крест, Светлана с краю, Веледара прижимала младшую к себе. Холод сырой почвы проникал сквозь одежду. Усталость, тяжелая, как камень, навалилась на веки. Они проваливались в беспросветный, тяжелый сон, где смешивались образы дома, звезд, материнских рук и татарских сабель.

***

Их разбудил внезапный шум. Грубые голоса. Приглушенный визг. Открыв слипшиеся глаза, они увидели в мутном свете ущербной луны: двое татар, силуэты темнее ночи, волокли к выходу маленькую, отчаянно брыкающуюся девочку. Лет десяти. Она кричала тонким, раздирающим душу голосом, цеплялась за землю. – Нет! Мамочка! Не надо! Отпустите! Помогите! Сестрицы! Помогите! Никто не двинулся. Ни один звук, кроме ее криков и ругательств татар. Все лежали, притворяясь спящими, затаив дыхание, вжимаясь в землю. Светлана рядом с Катериной и Веледарой беззвучно плакала. Голубоглазая стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони. Катя зажмурилась, прижавшись лбом к холодному плечу кузины и беззвучно шевеля губами в молитве или проклятии. Крики удалялись, превращаясь в жалобный вой, а потом и вовсе стихли где-то в темноте за шатрами. Дара обратила немой вопрос к тем небесным светилам, которые она так любила: «За что?..» В загончике никто не шелохнулся. Никто не спал. Все притворялись. Ждали рассвета. И нового дня в аду.

***

Рассвет застал их в холодном ужасе. Катерина очнулась от резких толчков – Веледара трясла ее за плечо, лицо сестрино было бледно под слоем грязи, глаза – огромные, испуганные голубые озера. Рядом Светлана мелко дрожала, вжавшись в землю, как затравленный зверь. Не шевелилась. Едва дышала. Перед ними стояли двое. Первый – татарин, но не из тех грязных вояк, что их привезли их. Статный, лицо скуластое, с орлиным носом и жесткой складкой у губ. Глаза – черные, холодные, оценивающие. Одет богато: стеганый халат из темно-синего шелка, отороченный соболем, на голове островерхая шапка из тонкого войлока, украшенная серебряной бляхой. На поясе – кривая сабля в ножнах, усыпанных бирюзой. Предводитель. Бек. И голос его, когда он что-то отрывисто бросил стражнику-надсмотрщику, глуховатый, властный – странно знакомый. Катерина нахмурилась, не уловив памятью, но Веледара замерла. «Откуда?» – метнулось в ее голове. И вдруг – как удар плети: голос из кошмара. Один из тех, что допрашивали Светлану… Перед тем, как на ней измывались… Кровь отхлынула от лица Дары. Горечь и ярость подкатили к горлу. Рядом с Беком стоял другой мужчина. Он казался из иного мира. Лицо – смуглое, сытое, с коротко подстриженной черной бородкой и маленькими, пронзительно-черными глазами, которые бегали по девушкам с холодным, расчетливым интересом, как у кошки у мышиной норки. Пальцы его, украшенные массивными перстнями, были короткими и мясистыми. На голове – белоснежный тюрбан из тончайшей шерсти, закрепленный изумрудной аграфом. Одет он был в роскошный кафтан из узорчатого зеленого бархата, подпоясанный шитым золотом кушаком. Не воин видом. За ним тенью стояли двое мужчин – крепкие, молчаливые вояки в темно-синих мундирах и высоких войлочных шапках, руки на рукоятях ятаганов. Они говорили на тюркском, резко и деловито. Бек кивком указывал на некоторых пленниц. – Кто лучшие из девушек? – спросил не татар, его голос был тихим, но резал слух. – Среди них лучшие те, – указывал предводитель на некоторых девушек, и Катерину и Веледару тоже. Богато одетый господин лениво скользил взглядом по сбившейся в кучу серой массе. Его глаза, темные и бездонные, как колодцы, цепляли детали: статность фигуры, цвет волос прочти не видимый сквозь грязь, страх или бунт в глазах. Он шагнул ближе. Надсмотрщик замер по стойке смирно. Воздух сгустился. Девушки задрожали от страха. Господин медленно ходил между рядами невольниц. Не смотрел в лица – оценивал товарный вид. Его холодные пальцы, несмотря на перстни, действовали методично. Сначала поднял руку худенькой девочки, сжал запястье, проверил кости. Отшвырнул. Другой грубо разжал челюсти, заглянул в рот, будто коню. Третьей резко дернул за волосы, заставив вскрикнуть, ощупывая густоту. Коснулся груди зрелой девушки, затем сжал – та ахнула от боли и унижения. Он лишь брови приподнял, оценивая. Катерина, Веледара и Светлана сидели, прижавшись друг к другу. Тот остановился перед ними. Его взгляд упал на Катю. Пальцы скользнули по ее грязной щеке, откинули прядь каштановых спутанных волос, задержались на форме лица. Потом потрогал плечо, провел рукой вдоль спины, оценивая статность. Он смерил взглядом ее грудь, бедра, словно оценивая тушу. Катерина задрожала, как в лихорадке, слезы текли ручьями по лицу, но она закусила губу, чтобы не издавать лишних звуков. Веледара метнула на него взгляд, полный немой ненависти. Мужчина ухмыльнулся, заметив это. Подошел к ней. Его пальцы коснулись ее худых, но крепких плеч, ощупали руки. Заглянул в голубые глаза, задержался на родинке. Дара не отвела взгляда, глотая ком ярости. Потом он ткнул пальцем на малышку в дальнем углу. Подошел. Проверил зубы, волосы, хрупкие плечики. Девочка забилась, как пойманная птичка. Наконец, его взгляд скользнул по Светлане. Худющая, грязная, с потухшими глазами. Он уже хотел уже пойти дальше, но Бек что-то сказал быстро, на своем гортанном наречии: – Эта девка. Покорна. Тюркский знает. Умна. Господин поморщился, словно почувствовал дурной запах: – Но стара и худа. Скоро работать не сможет. Убыток. Предводитель татар пожал плечами: – Три лепешки. И то даром отдам. Мужчина задумался. – Сойдет, сойдет, – буркнул он после паузы. – Служанкой может и куда сойдёт. – недовольно согласился он. Выбор сделан. Он указал перстом: Катерина, Веледара, маленькая девочка в углу. И кивнул в сторону Светланы. Сказал что-то своей свите, повернулся и вышел из загона, не глядя больше на живую скотину. Бек бросил надсмотрщику несколько фраз на тюркском – мыть, кормить, готовить. Веледара, не помня себя от отчаяния, рванулась вперед, к Беку: – Стой! Матушка! Где матушка?! Женщина, взрослая, на меня похожая! Жива ли?! – Голос ее сорвался на крик. Воин даже не повернулся. Легкий взмах руки – и их надсмотрщик грубо отшвырнул Дару назад, в пыль. Катерина тут же подлетела обнимая кузину, поднимая с земли. Его свиное лицо исказила злоба: – Молчать! Не покоришься – язык вырву! – зарычал он по-своему, хватая за рукоять плети. Предводитель ушел, не оглядываясь. Светлана забилась в тихих, безутешных рыданиях. Катерина и Веледара обступили ее. – Светланушка! Кто сей человек? Чего хотел? – Катерина отпустила Дару, подошла к Светлане и трясла ее за плечи, с глазами полны ужаса. Светлана сквозь слезы и спазмы выговорила: – Работорговец… Османский… В Стамбул… Невольничий рынок! – Она всхлипнула. – Продадут… Кого на галерах весла тянуть… До смерти… Кого в хаммам… или… бордель… Или старым бесстыжим османам для утехи, – Голос ее прервался. – А коли не купят — как скотину забьют… за ненадобностью… Там… там к женщинам… хуже чем со скотиной… Хуже… Тем более к иноверкам. – Нет! – вырвалось у Катерины, голос тонкий, как струна, не крик, не то писк. – Не хочу! Не хочу в османскую неволю! Не хочу на галерах! Не хочу… в бордель! Умереть не хочу! – Она забилась в истерике, рваные рыдания сотрясали ее хрупкое тело. – Господи, за что?! - Ш-ш... Тихо, солнышко моё, Катенька... Тихо, Светланушка... Вместе... Вместе мы... – Веледара молча притянула к себе обеих. Обняла крепко-накрепко, как могла. Глаза ее были сухи, но в них стояла бездонная боль. Она поймала взгляд малышки, сидевшей поодаль, съежившейся от страха. – Ты… как твоё имя? – тихо спросила Дара. – Руса… – прошептала девочка. – Русалия… Зим тринадцать… Из-под Коломны… Там всех… всех… – Она не смогла договорить, всхлипнула. – Подползи сюда, сестрица. – Голос Дары был неожиданно тверд. – Одна судьба нам выпала, Русанька. Один крест. Держаться надо вместе. Русалия, словно услышав родной голос, поползла к ним, прижалась к Веледариной груди, зарылась лицом в ее грязную рубаху, и тихие, отчаянные всхлипы вырвались наружу. Надсмотрщик, наблюдавший эту сцену, скривил лицо в гримасе глубочайшего отвращения. Он плюнул, отвернулся и вышел к воротам, крича что-то стражникам, явно требуя воды и тряпок – товар надо привести в божеский вид перед отправкой.

***

Тишина в загоне была гнетущей, прерываемой лишь всхлипами Катерины и Русалии. Веледара смотрела в грязную землю, потом – на потолок. И вдруг, тихо, чуть слышно, как будто про себя, запела. Голос ее, сорванный, но чистый, зазвучал в мертвом воздухе: «Я всю ночь млада ни спала, Ой люли, люли, люли, ни спала, Ничево млада ни слыхала, Какъ буйные вѣтры шармавали, Съ висака терема верхи пасарвали,» Катерина вздрогнула, подняла заплаканное лицо. Строки старой песни, что певала иногда Тётушка Светлана за забрасыванием сетей для рыбной ловли, ворвались в память теплом утраченного дома. Она присоединилась, голосом дрожащим, но подхватывающим знакомую грусть-тоску: «На чисто поля паскасили, Кы бѣлу шатру станавили; А въ билѣ шатрѣ злой Татаринъ Красная дѣвушка паланяночка, Сильно добре плачить, » Светлана замерла. Потом ее тонкий голос, слабый, вплёлся в напев. Русалия, притихшая у Дарочки на груди, подняла мокрое от слез лицо и, всхлипывая, затянула: «Татаринъ ее унимаить: Ты не плачь, не плачь красная дѣвушка, Мы сашьемъ тебѣ лисью шубу, На буйну головушку кунью шапку, На рѣзвы ножки красны сапожки,» Песня росла, набирая силу. К ним присоединилась еще одна девушка у стены, потом другая. Неповиновение. Последняя искра воли. Голоса, сначала робкие, потом все смелее, сливались в горький хор: «На бѣлыя ручки рукавички. Изатлѣить та кунья шуба; Прапади та шапка… Пусти мине къ атцу, къ матеря». Пели все. Даже те, кто, казалось, уже умер внутри. Пели о плененной девушке, о лживых посулах татарина. Голоса звенели под небом, полные слез и немой ярости. Ворота с грохотом распахнулись. Ворвался надсмотрщик, багровый от ярости. Его рёв перекрыл песню: – Тихо! Кто начал?! Кто разрешил петь?! Песня оборвалась. Девушки сжались. Стражник метался взглядом, ища зачинщика. Метнулся в сторону двух ближайших девушек, заставив их вскрикнуть. Занес плеть над третьей. И тут Светлана неожиданно резко встала на колени: – Я! – выкрикнула она по-тюркски, голос хриплый, но громкий. – Я! Я пела! Мужчина круто повернулся к ней. Его свиные глазки сверкнули злобой. Он шагнул, и могучая рука со свистом рассекла воздух. Хлясь! Звонкая пощечина свалила Светлану на землю. Она прикусила губу, выступила кровь. Надсмотрщик тяжело дышал, занес плеть для второго удара, но осекся – товар вечером сдавать. Он лишь плюнул ей под ноги и швырнул на землю кучу грязных тряпок и ведро мутной воды. – Мойтесь! Чиститесь! – рявкнул он и вышел, громко хлопнув воротами, не в силах смотреть на это "жалкое зрелище". Больше никто не издал звука. Молчание было горше песни.

***

Прошло время. Подали похлёбку из ячменя и воду. Потом приказали встать. Надсмотрщик и еще двое стражников грубо построили выбранных четверых: Катерину, Веледару, Светлану, Русалию. Руки больно скрутили за спиной сыромятными ремнями. Ворота скрипнули в последний раз. На конях уже ждали османский работорговец и его свита. Он бросил беглый, равнодушный взгляд на вымытые лица и влажные от воды волосы – товарный вид улучшился. Кивнул предводителю татар, что стоял поодаль. Передал тяжелый, звенящий кошель. Сделка состоялась. К девичьим шеям привязали длинную, грубую веревку с петлями. Второй конец ее держал всадник из свиты османа. Другой всадник замыкал шествие. Петли не затягивая туго, но так, что каждое неверное движение отзывалось удушающей удавкой. – Идти! – скомандовал один из вояк, тронув коня. Осман и его свита двинулись. Четыре фигуры в грязных, мокрых рубахах, со скрученными руками и петлями на шеях, рванулись за конями, едва удерживаясь на ногах. Босые, с опущенными головами. Пыль с дороги поднялась мгновенно, окутав их серой пеленой. Веледара споткнулась первой, петля дернула, заставляя захлебнуться, девушка тут же постаралась выпрямиться. Катерина вскрикнула. Русалия зарыдала. Светлана шла, опустив голову, плечи ее подрагивали. Осман-работорговец на коне ехал впереди, не оглядываясь. Его слуги перебрасывались короткими фразами, иногда смеясь. Девочки шли. Пешком. В пыли. За конями нечестивцев. В неизвестность. Навстречу неволе под жарким османским солнцем. И только пыльная дорога бесконечная стелилась перед ними, сливаясь с горизонтом, где уже не было родных берез, а лишь чужие, колючие степи.

***

Путь с работорговцем стал пыткой иного рода. Не бешеный галоп татарских коней, а череда изнурительных переходов под палящим солнцем и коротких, тягостных привалов. Дни сливались в серую, безрадостную полосу. Кормили чуть сытнее, чем татары: лепешка, горсть вареного риса, солёный овечий сыр. Пили, падая на колени к ручью под бдительным оком свиты, слыша похабные шутки над их немощью. Унижение оставалось, но теперь оно было холодным, расчетливым. Их не трогали – товар должен дойти целым. Лишь изредка приближался один из свиты, грубо ощупывал запястья, проверяя путы, заглядывал в лица, проверяя, все ли в порядке? Никакой жалости, лишь оценка сохранности имущества. Разговаривать им строго запрещалось. Любой звук на родном языке вызывал немедленный окрик и угрозу плети. - Только молчать, твари! – рычал один из воинов. Лишь Светлана, собрав волю, шепотом осмеливалась задать вопросы на ломаном тюркском: «Сколько еще идти?», «Воды?». Ответы были краткими или её вовсе игнорировали. Иногда османы смеялись над ее корявой речью, передразнивая, и тогда она замолкала, съеживаясь от стыда. Однажды за неверно произнесенное слово она получила резкий тычок в спину – урок. В редкие минуты относительного покоя, когда стражи отвлекались или дремали в седлах, Светлана тихонько учила других девушек словам чужого языка: как сказать «Вода», «Хлеб», «Нет», «Повинуюсь». Она повторяла слова, заставляя девочек беззвучно шевелить губами на повторе. – Запомните… Может, пригодится… Убережет от побоев…

***

Июль, 1520

Кафа

Шли они долгими днями, от окраин русских земель, через выжженные солнцем степи Крыма. И наконец, на горизонте показалось море. Необъятное, синее, дышащее соленым ветром. И у его берега – Кафа. Генуэзская твердыня, ныне османский ключ к Чёрному морю. Город был бурлящим котлом Османской Империи. Главный невольничий порт Северного Причерноморья. Гавань была забита кораблями: стройные галеры с рядами вёсел, неуклюжие каравеллы, лодки рыбаков. Крики грузчиков на десятке наречий сливались с рёвом ослов, блеянием овец и звоном кузнечных молотов. Внутри кипела жизнь, непохожая на русские деревни или татарский стан. Каменные дома с черепичными крышами теснились вдоль узких, кривых улочек, вымощенных булыжником. Запахи: морской соли, рыбы, корицы, перца, шафрана, жареного мяса, конского навоза и человеческой немощи. На узких улочках, поднимавшихся от порта к цитадели, толпились люди: османские чиновники в тюрбанах, крымские татары в островерхих шапках, купцы в темных кафтанах, оборванные носильщики, дервиши в заплатанных хирках. Воздух гудел от торговли: здесь продавали пшеницу, ковры, меха, иранские шелка. И рабов. Везде были рабы. Девушек провели через шумный базар, мимо рядов, где торговали невольниками всех мастей – от загорелых кавказских юношей до испуганных славянских детей. Их загнали в каменное строение у самой гавани – нечто среднее между складом и тюрьмой. Внутри царила полутьма и вонь немытых тел и отчаяния. Их наскоро обмыли ледяной морской водой, дали чуть больше еды – кашу с кусочком баранины, видимо, для придания сил перед морским переходом. Пробыли в Кафе они недолго, лишь день, но Катерина, выглянув в узкую бойницу, навсегда запомнила этот город: шпили мечетей, возвышающихся над генуэзскими башнями, крики чаек над синей гладью залива, и бесконечные вереницы людей в цепях, движущиеся к ждущим кораблям – живой товар, текущий рекой в неволю.

***

Позже, когда солнце клонилось к закату, окрашивая море и стены Кафы в багрянец, их погнали по шаткому трапу. Корабль, на который их погрузили, был галерой – длинным, низким судном с высокими бортами и рядами весел. Девушек, как мешки, сбросили в глубокий, зловонный трюм. Воздух здесь был спертым, пропитанным запахом соленой воды, гниющего дерева, рвоты и человеческих испражнений. Свет едва проникал сквозь решетчатый люк. Рабов было много – человек тридцать, разных возрастов и народов. В основном женщины и дети. Места не хватало, спали сидя, прижавшись друг к другу. Качка была ужасной. В шторм трюм превращался в ад: людей швыряло по гнилому настилу, вода просачивалась сквозь щели, смешиваясь с рвотой и слезами. Кормили раз в день – солониной и сухарями, которые было трудно разжевать. Поили скудно, теплой, затхлой водой. Мыли раз в несколько дней, обливая из ведра морской водой – леденящий, унизительный душ. Спускались к ним редко: обычно воин из свиты османа и вечно пьяный, болтливый матрос с выбитыми зубами и хриплым голосом. Матрос, казалось, находил особое удовольствие в их страданиях. Он тыкал в них палкой, смеялся над их немотой и страхом, рассказывал похабные истории на тюркском, которых они не понимали, но догадывались о смысле по его скабрезному хихиканью и жестам. Его буйный смех и пьяные крики «Черная девка!» или «Русская чертовка!», адресованные кому попало, были постоянным звуковым фоном их кошмара. В трюме, в этой тесной, вонючей темнице, девушки держались вместе. Катерина плакала тихо, молясь, сжимая и целуя материнский крест. Веледара старалась быть опорой, рассказывала о звездах, рассказывала сказки, вспоминала дом, учила Русулию простым молитвам. Светлана, бледная и измученная качкой, пыталась переводить обрывки фраз надсмотрщика или болтовню матроса и запоминать их. Иногда среди ночи раздавались крики – кто-то сходил с ума от ужаса или болезни. Однажды на рассвете не проснулась молоденькая гречанка. Ее тело молча вынесли наверх. Плавание длилось бесконечно, дней десять или двенадцать. Ориентиром были лишь редкие лучи солнца через люк и смена качки на более спокойную – значит, вошли в пролив.

***

Август, 1520

Стамбул

Люк с грохотом откинули. Ослепительный, режущий глаза свет хлынул в трюм после долгой темноты. Их грубо вытаскивали на палубу, подталкивая к трапу. И вот они стояли, щурясь, на причале. Перед ними открылся Стамбул. Город-исполин, раскинувшийся на холмах по обоим берегам сверкающего пролива. Он обрушился на них лавиной звуков, красок и запахов. Он был огромным, невообразимым, подавляющим. Бесчисленные купола мечетей и острые иглы минаретов, казалось, пронзали самое небо. Величественный купол Айя-Софии царил над всем. Дворцы с резными решетками, башни крепостных стен, уходящие к горизонту ряды бесчисленных домов, красные черепичные крыши, спускались террасами к лазурным водам Золотого Рога и Босфора. Воздух гудел, как гигантский улей: крики муэдзинов, зовущих на молитву, гомон базаров, лязг кузнечных молотов, ржание лошадей, плеск вёсел. Плыли запахи: дыма, кофе, специй, жареной рыбы, сладких нарциссов, но и вонь нечистот, гниющих отбросов, пота тысяч людей. Корабли – сотни кораблей! – со всех концов света теснились в гавани. Люди – османы в тюрбанах и шароварах, греки, армяне, евреи в своих отличительных одеждах, все смешалось в пестром, шумном потоке. Но невольницы не испытывали восхищения. Только леденящий душу страх. Девушки видели море людских лиц, равнодушных или враждебных. Видели место своей окончательной гибели. Они – грязные, оборванные, связанные – были лишь пылинкой в этом гигантском муравейнике, предназначенной для рынка. Катерина вжалась в Веледару, ее изумрудные глаза были огромны от ужаса. Русалия тихо всхлипывала. Светлана шептала молитву, глядя на чужие минареты. Этот город был воплощением чужой, враждебной мощи от которой не сбежать.

***

Их погнали по сходням на причал, а оттуда – вверх, по узким, кривым, невероятно оживленным улочкам. Толпа расступалась перед конвоем работорговца. Горожане смотрели с любопытством, насмешками, похабными комментариями. – Смотри! Смотри! Дети неверных! – в них тыкали пальцами. Женщины в яшмаках брезгливо отворачивались. Дети бросали в них грязью. Пленницы шли, опустив головы, стараясь не видеть, не слышать. Цель была одна – невольничий рынок. Он располагался на площади Султана Селима Явуза, недалеко от его величественной мечети, которая еще строилась. Рынок работал дважды в месяц, и сегодня был его день. Площадь представляла собой огромное, пыльное пространство, огороженное невысокой стеной. В центре возвышалась деревянная эстрада – сцена для самых дорогих и красивых «экземпляров». Вокруг нее и вдоль стен стояли клетки – деревянные или каменные загоны с решетками, где содержались остальные рабы. Воздух был наполнен гулом голосов, криками аукционистов, плачем детей и запахами пота, пыли и человеческого горя. Девушек загнали в одну из каменных клеток рядом с дорогой. Здесь, в тесноте и духоте, они проводили дни между выходами на показ. Их «соседями» были рабыни со всего света: статные черкешенки с черными, как смоль, волосами, ценившиеся невероятно дорого за красоту; грузинки и армянки; смуглые арабки; несколько совсем юных гречанок; и даже темнокожие женщины из далеких африканских земель и смотрели на них здесь с особым любопытством и пренебрежением. Общения почти не было – каждая группа держалась особняком, объединенная языком и общим горем. Лишь взгляды, полные тоски и страха. Когда наступала их очередь, торговцы выводили их на эстраду. Их заставляли встать, повернуться, открыть рот, показать зубы, иногда сделать несколько шагов. На них были лишь грубые, грязные хлопковые рубахи – униформа невольничьего рынка, подчеркивавшая их статус вещи. Покупатели – турки разных сословий: богатые купцы в расшитых кафтанах, чиновники поменьше, владельцы хаммамов, борделей, просто состоятельные горожане – подходили, щупали мышцы, пристально разглядывали лица и тела, вели торг с хозяином-работорговцем, важным турком в дорогом халате, с тростью. Цены на них были разные. Черкешенок продавали дороже всех, африканок дешевле. Катерина – молодая, статная, невиданная «белая диковина» с изумрудными глазами стоила 3500 акче. Русалия юная, от того под себя воспитать было можно – 3000 акче. Веледара стройная, с умным взглядом, но старше Катерины и менее «женственная» по местным меркам стоила дешевле, где-то 2500 акче. Светлана — худая, бледная, с потухшим взглядом, явно пережившая многое, оттого стоила жалкие 500 акче, почти даром. Катерину хотели купить дважды. Один раз за ней прицельно приглядывал толстый старик с масляным взглядом и зловонным дыханием – Светлана шепнула, что он наверно владелец хаммама, но купил в итоге другую, покрепче. Второй раз заинтересовался какой-то молодой, но бедно одетый воин; он долго торговался, но не сошелся в цене. Веледару один раз смотрел покупатель, похожий на мелкого лавочника, совал ей в лицо грязные руки, смеялся, но ушел. Прохожие останавливались поглазеть, смеялись, указывали пальцами, отпускали похабные шутки. Для них это было развлечение, ярмарка живого товара. Для девушек – нескончаемая пытка. Сначала был протест в душе. Потом – апатия. Потом – горькое смирение. Они видели, как уводили других: молодых черкешенок в богатые дома, крепких мужчин – на галеры или в каменоломни, детей – неизвестно куда. Некоторых забирали хозяева бань. Девушек привозили и увозили. Некоторые исчезали навсегда после ночи, проведенной в подвале торговца, куда уводили для «особого осмотра» сомнительными покупателями. Одних продали, другие заболели и их унесли – больше их не видели. С каждой неделей в клетке становилось пустоватее.

***

Октябрь, 1520 год

Стамбул,

Невольничий Рынок

Проходили дни. Недели. Наступил октябрь. Воздух стал прохладнее, но отчаяние в загоне лишь сгущалось. Их кормили чуть лучше, чем в дороге, но все равно скудно – чтобы не растолстели, но и не потеряли вид. Мыли раз в несколько дней ледяной водой из бочки, под открытым небом, на глазах у всех. Недавно, в конце сентября, по всей Империи прокатилась весть о смерти Султана Селима и восшествии на престол его сына Сулеймана, новости дошли и до рынка, вызвав пересуды, но для обитателей клеток это было лишь далеким эхом чужой жизни. Они уже почти перестали надеяться. Смирились. Молились лишь бы не попасть к плохому хозяину. Учили тюркские слова. Катерина замкнулась в себе, часто плакала. Светлана таяла на глазах с каждым днём. Русалия цеплялась за Веледару как за последнюю соломинку. Утро было прохладным, туманным. На рынок въехала небольшая, но явно богатая свита. Впереди на прекрасном арабском скакуне ехал мужчина лет тридцати. Статный, с благородными чертами лица, коротко подстриженной бородкой и внимательным, умным взглядом. Он был одет дорого: темно-синий кафтан из тонкого сукна, с серебряной вышивкой подпоясанным простым, но качественным кушаком, белоснежный тюрбан, на пальце – перстни с темными камнями. Люди вокруг почтительно расступались, кланялись, шептали: «Фазиль-паша! Паша приехал». И даже надсмотрщики и продавцы вели себя уважительно. Работорговец, обычно надменный, бросился к нему, чуть ли не касаясь лбом земли: – Добро пожаловать, паша! - тянул он слова, – Что привело столь высокого гостя в нашу скромную обитель? Чем могу услужить? Если для ханым нужны служанки, я пришлю лучших! – Он явно льстил, понимая, что такая высокопоставленная персона, не станет сам ходить по рынку за простыми служанками. Катенька и Дарочка с непониманием и страхом смотрели на богатого мужчину. Светлана тихонько подползла к ним: – Важный какой то господин. Раз сам пришёл, видно наложниц ищет. – девочки понимающие по-русски вокруг засуетились, от этого и остальные зашептались. Один из охранников цыкнул и все притихли. Руса жалась к старшим. Фазиль Паша слегка кивнул торговцу. Его взгляд скользнул по клеткам и эстраде, где как раз выставили новую партию. – Не болен. Сам посмотрю, – ответил он спокойно, не глядя на торговца. Его взгляд скользнул по рядам загончиков, оценивающе, без особого интереса. Он что-то тихо сказал одному из слуг, молодому парню с умным лицом. Тот кивнул и стал медленно обходить секции, внимательно разглядывая рабынь издалека. Торговец засуетился обращаясь к мужчине: – У нас есть отличные, сильные девки! Арабки, грузинки – работящие, как мулы! Вот, посмотрите… – Он начал указывать на самых крепких. Паша лишь отрицательно качнул головой, его взгляд методично осматривал ряды. Работорговец хитро прищурился. – А может, для утонченных занятий? У нас есть настоящие жемчужины! Цветы, еще не распустившиеся… – Он указал на Катерину, Русалию, пару других молодых рабынь. Взгляд Фазиль Паши на мгновение остановился на Катерине. На ее бледном, испуганном лице, на каштановых волосах, выбившихся из-под грязи, на огромных, полных слез изумрудных глазах, которые с немым ужасом смотрели на него. Что-то мелькнуло в его взгляде – не желание, скорее… мимолетное любопытство. Он что-то тихо сказал своему слуге. Тот подошел к клетке. Его движения были точными, бесстрастными. Он внимательно осмотрел Катерину, заставил ее открыть рот, показать руки. Затем – Русалию. Переговорил с другим слугой, который что-то записывал на восковой табличке. Работорговец, видя интерес, начал свой напор: – Видите, ваше превосходительство? Славянская роза! – он кивнул на Катерину. – И ее сестрица! Вместе привезены, из далеких северных земель! Диковинные! Взять обеих – сулит гармония в доме! Цена? Для вас, паша, особая! – Он назвал баснословную сумму за Катерину и чуть меньшую за Дару, явно завышая. Фазиль Паша слушал молча. Потом коротко перекинулся фразами со старшим слугой. Тот кивнул. Паша сделал едва заметный жест рукой – согласие. Но только на Катерину. Работорговец чуть не подпрыгнул от восторга, но лицо его тут же омрачилось: – А сестрица? Ведь вместе! Они так привязаны! Разлука – смерть! Возьмите и ее, паша! Специальная цена! Только для вас, почти в убыток. – Он снова назвал цену за Веледару, уже чуть ниже. Паша снова посмотрел на голубоглазую пленницу. Она стояла, выпрямившись, пытаясь скрыть дрожь, глядя ему прямо в лицо. Что-то в ее взгляде, может, та самая непокорность, или просто желание избавиться от назойливого торговца, заставило его слегка кивнуть. – Пусть будет, – бросил он. Работорговец заскакал от радости как осёл. Кузин стали вытаскивать из клетки. Русалия вскрикнула от ужаса, тянулась к ним руками в надежде ухватиться, вернуть. Светлана разрыдалась, обнимая Русу: – Не уходите! Солнышки мои! Не оставляйте нас! Молю... - почти в отчаянии шептала она. Надсмотрщики грубо оттащили обеих. Попрощаться не позволили. Дверцу клетки закрыли, Катерину и Веледару вытолкнули наружу. Их руки схватили слуги Паши. – Молись за нас, Светланушка! Молись! Русу береги! – успела крикнуть Катерина, обливаясь слезами. – Держитесь! Господь с вами! – отозвалась Веледара, оглядываясь на рыдающую Русалию и прижимающаяся к решетке Свету, чье лицо было искажено немым горем.

***

Их подвели к закрытой повозке, запряженной двумя рослыми лошадьми. Кузов был покрыт синим сукном, с небольшими зарешеченными окошками и плотными занавесями у входа. Слуги втолкнули девушек внутрь. Резкий контраст с невольничьем рынком. Повозка тронулась, сопровождаемая всадниками – Фазиль Пашой и его свитой. Внутри было тесно, но чисто. Пахло кожей и сукном. Повозка подпрыгивая на неровностях улицы. Катерина и Веледара сидели, прижавшись друг к другу, словно в последнем убежище. Слезы текли по их грязным щекам. Ужас перед неизвестностью смешивался с болью разлуки. Что ждет их в доме этого паши? Рабство? Гарем? Пытки? Смерть? Занавесь у входа откинулась. В проеме показалось лицо мужчины. – Ваши имена? – спросил он на тюркском. Они не поняли, лишь испуганно смотрели, затаив дыхание. Он слегка нахмурился, затем указал на себя: – Я. Фазиль Паша. Веледара первая собралась. Она толкнула локтем Катерину, заставив ее поднять голову. – Катерина… – прошептала та, едва шевеля губами. – Я Веледара… – добавила кузина, глядя Паше прямо в глаза, хотя в них все еще стояли слезы. Паша повторил имена, стараясь выговорить непривычные звуки: «Катерина… Веледара…». Кивнул. Его взгляд еще раз обвел их бледные, заплаканные лица. Ни слова больше. Он опустил занавесь. Они сидели, обнявшись, в подпрыгивающей повозке, уносящей их в самое сердце неведомого османского мира. Кто он, этот Фазиль Паша? Что значит его титул? Чего ждать за стенами его дома? Они не знали. Они могли лишь молиться в темноте и держаться друг за друга, как за последнюю соломинку в бурном, чуждом море. Дорога тянулась вперед, в неизвестность. Продолжение следует...