В тени золотого мира

      Тайвин снял половицу и поднял жестяную банку, наполненную мелочью. Он высыпал ее и пересчитал каждую монету. Набралось восемьдесят шесть центов. Нужно было два доллара. Тайвин поискал в карманах, посмотрел под матрасом, на умывальнике, но денег больше не нашлось. Тогда его взгляд метнулся в другой угол комнаты, где на вбитом в стену гвозде висела женская одежда. В карманах Джоанны валялись спички, сигареты, мятные конфеты, записочки и на самом дне тяжелела мелочь. Тайвин отсчитал, сколько требовалось, достал из шинели записную книжку с карандашом и, помусолив его, вписал свой долг.       Шел дождь. Мокрый черный асфальт отражал в себе фасады одинаковых высотных домов, подсвеченные витрины, урны, фонари и одиноко бредшего человека. Он шагал без зонта, накрывшись вчерашней газетой, мало заботясь об одежде, насквозь промокшей, холодной и липнущей к спине. Тайвин зашел в аптеку и разменял монеты на купюру.       Его целью был тупиковый переулок, где под ложной вывеской женского белья пряталось казино. Туда ходили матросы, воры, нищие студенты, пьянчуги и загрустившие отцы семейств. Шепнув нужное словечко, открывалась щель в двери. Она вела в тусклый подвал без окон, освещенном газовыми рожками. Ноги липли к забрызганному пивом полу, глаза резало от сигаретного дыма дешевых сигарет. Спертый воздух вобрал в себя вонь немытых мужских тел и грязной одежды. Шум стоял невыносимый: все кричали, ругались, наступали друг другу на ноги и не сводили глаз с игры. Кости, карты, лотереи — всюду царил хаос азарта.       Тайвин протолкался к рулетке. Десятки глаз скрупулёзно следили за скачущим шариком. С мгновенье — затишье. Шарик подпрыгнул и остановился — публика взрывалась смехом, рыком или проклятиями. Тайвин только наблюдал за игрой, но вскоре сказал:       — Two bucks on red, if you please.       Каждое слово он произнес медленно и четко, прежде повторив эту фразу в уме несколько раз. Остальные участники поставили на другие секторы. Крупье с сальными волосами собрал деньги и закрутил барабан. Тайвин выглядывал из-за чужих плеч, плотно сжав губы. Выпало четыре на черное. Кто-то в толпе захлопал в ладоши и загоготал.       Тайвин молча смотрел, как раздают победителям его деньги. На мгновенье ему показалось, что за выигрышем тянется болезненного вида рука с коростой на коже. В тусклом свете сверкнул перстень, и Тайвин тут же взглянул в лицо того человека. Но в толкучке успел уловить только притворную улыбку, полную гнилых зубов. Рука исчезла так же незаметно, как появилась.       Стало совсем темно, когда он вышел на улицу. Дождь не перестал, и Тайвин, подняв воротник, побрел обратно. Теперь он задолжал Джоанне шестьдесят с лишним долларов и не знал, где отыскать такие деньги. Несмотря на то, что он по горло окунулся в нищету и еле сводил концы с концами, Тайвин считал себя униженным по другой причине. Бесчестило то, что он зависел от женщины. Не просто от женщины, а от той, которая его не уважала. Он ненавидел Джоанну и проклинал каждый день, когда она попадалась ему на глаза.       Тайвин ждал трамвая на пустой остановке. В подсвеченной фонарем луже он отыскал свое отражение и, задумавшись, смотрел на себя. Впавшие щеки и торчащие скулы, тонкие бескровные губы, ввалившие глаза и кожа серая и сухая, как бумага — он был уродлив. Прошло полгода, как хватка смерти отпустила его. Он думал, что жизнь вольется в него целиком, но шли недели, месяцы, а ни одна черточка на его лице и теле не изменилась. Не то, чтобы это задевало его, — к своей красоте он был равнодушен. Его тревожило другое. Вернувшись из небытия, он будто поблек, выцвел, утратил часть своей сущности. Что именно — он не понимал. Но чувствовал, что чего-то не хватает. Словно он стал тенью, а не человеком. Быть может, сказывались годы, проведенные в пустоте. Сколько он лежал во прахе? Год, два, сотню лет? Может быть тысячу? Или мгновенье.       Трамвая все не было. Тайвин поежился и решил пойти домой пешком. В воротник заливало. Он не любил это пальто. В нем было жарко весной, особенно когда солнце пригревало, и холодно зимой. К тому же с чужого плеча, более широкого. Это пальто ему нашла Джоанна. Притащила однажды и, не сказав и слова, бросила шинель ему на колени. Спустя пару дней она раздобыла две пары рубашек, брюки, слишком короткие для его ног, отчего лодыжки всегда мерзли, и странные ботинки с гвоздями в подошве. Они предназначались для гольфа. Гольф — это игра, где бьют палками по белому, размером с яйцо, мячу. Тайвин достал из другого кармана маленький словарь и тут же себя проверил. Да, все верно.       В целом, он был доволен собой. За полгода научился кое-как говорить по-английски, медленно читать, заправлять керосиновые лампы, жарить яичницу, заводить карманные часы, не пугаться гудков автомобилей, зажигать спички и даже куском мыла стирать воротнички от рубашек. Но последнее показалось ему слишком уж бабским занятием, и он находил каждые две недели деньги для прачечной.       Вернувшись в комнату, Тайвин обнаружил, что Джоанна еще не вернулась, а значит, ночевать он будет один. Его кузина, бывало, пропадала на несколько дней и так же внезапно возвращалась, чтобы переодеться и снова убежать. Они почти не разговаривали. Обменивались сухими замечаниями о хозяйстве, не поднимая глаз, и делали вид, что не замечают друг друга. Тайвин не знал, куда она ходит и чем живет. У него возникли сомнительные подозрения на счет ее репутации — Джоанна работала ночью и, если возвращалась в их общую комнату, спала днем. Но Тайвин видел настоящих шлюх в порту и понимал, что кузина на них не похожа. Еще он догадывался, она часто пьянствует. Нет, она не сидела в питейном заведении допоздна, пока не рухнет под стол, но от нее порой несло винными парами, стоило только оказаться на пороге, а щеки горели, как у пристыженной девчонки.       Тайвин сходил за ведерком угля и растопил чугунную печь. Его одежда сопрела и неприятно пахла, вобрав запахи подвального казино. Он развесил ее на спинках стульев и придвинул к печи. Сам же завернулся в простыню и стоя ворошил кочергой угли, следил, как разгорается пламя. Тепло тонкой пеленой стелилось по полу, поднималось вдоль мебели к ободранному потолку. Топить порой приходилось даже летом — сырость, как гной, проступала сквозь стены. Из-за нее расклеивались обои, не просыхала одежда, а страницы в книгах и журналах становились рыхлыми.       То была узкая комната с одним квадратным окном, дрожащим от каждого удара ветра. Стены от предыдущих жильцов остались обклеенными выцветшими обоями в цветочек. На одной из них вбили кусок зеркала. Сразу под ним крепился умывальник с холодной водой и жестяным тазом. В углу примостилась кровать с проржавевшими пружинами. На ней спала Джоанна, но огораживалась от покойного супруга раскрашенной китайскими журавлями ширмой. Вдоль стены торчали гвозди, которые она использовала, как крючки для одежды. Она так же принесла в дом колченогий стол и два стула с соломенными сиденьями. Но это было лучшие жилище, на которое Тайвин мог рассчитывать. Ведь он пришел в новый мир обездоленным, пустым и ничтожным. Он хорошо помнил первую ночь, потому что замерз и трясся от холода, пытаясь найти ночлег. Измученный, он слонялся по пустынным улицам, пытаясь осознать роковую перемну бытия. Он так и не узнал, в какой день его выплюнуло в новый мир, но считал, что это случилось в начале 1917 года.       Была сильная пурга. Ветер поднимал сугробы, залеплял окна и витрины снегом, гудел в водостоках, срывал листовки со стен. Улица опустела, и ни один глаз не уследил, как из пурги появился человек. Он стоял под желтым треугольником света фонаря. Не шевелился. Не дышал. Не видел. Голова его звенела от тишины. Вдруг легкие раскрылись — он сделал жадный вдох, и грудь, как колом, пробило холодом. Он упал на колени и закашлял. Его накатило волной жизни, могучей, необузданной. Он захлебнулся в ней. Глаза ослепли от электрического света, а звук клаксона на соседней улице тысячекратно повторился в ушах. Лорд Тайвин ощущал свое бытие каждой частью тела, а позже и сознания.       Перед ним стояли мрачные фасады зданий, унизанные светящимися окнами, словно пчелиные ульи. Каждый дом был похож на предыдущий. Они тянулись далеко вперед и так же бесконечно назад. Улица показалась лорду Тайвину глубоким ущельем с недосягаемыми склонами, а он лежал на его дне. Он поднялся на ноги, выпрямился, обнаружив себя в траурном доспехе, которого не было, когда он еще помнил себя. Сделав несколько шагов, не удержал равновесия и уперся плечом в стену.       На кирпичах висели потрепанные ветром плакаты, с которых грозно смотрел старик с бородкой и вытягивал палец: «I WANT YOU FOR U.S. ARMY». Лорд Тайвин разглядывал буквы, не понимая их значения. Медленно, словно вода сквозь марлю, в его голову просачивалась мысль, что жизнь не закончилась под крышкой гроба, и он находится не там, где должен: в аду, где ему пророчествовали оказаться. Он ужаснулся своего положения. Начал потерянно оглядываться, ища хоть что-то себе знакомое и понятное. Страх потек в его жилах и дал сил отлипнуть от стены. Дал сил идти куда-то дальше, оставляя глубокие следы в снегу. В это самое время, неподалеку, за закрытыми дверями театра шел банкет. На сцену водрузили стол, но за ним влезли далеко не все — постелили скатерть на сцене, и некоторые, свесив ноги, пили и ели на ней, другие же развалились в пустых креслах, разлеглись на ковровой дорожке — каждый нашел себе место и стакан вина. Актрисы с неубранным гримом, их кавалеры, костюмеры, гардеробщицы, билетеры, их друзья, любовники, засидевшиеся гости — все хохотали, распевали песни, пили, кидали колбасу с вилок или слизывали растаявшее мороженное с тарелок.       — Тост! Тост, тост! — закричал женоподобный мужчина с ярким галстуком и нарумяненным лицом. Он, высокий, долговязый, возвысился над шумной свитой и постучал ложкой по стакану. Болтовня смолкла, и каждое лицо повернулось к зачинщику разгула. — За нашу Дафну! Она все еще не забыла нас и навещает… бедных гуляк! Вы помните, что говорил я вам?! Везде, где она пройдет, наступает время благоденствия! Она сулит удачу и приносит деньги! Дафна, когда ты приходишь к нам, нас накрывают аншлаги! Ты талисман! Ты наша фортуна, ты…       — Заканчивай уже! — крикнули из-за стола добродушно.       — Она красотка, ничего не скажешь, но дура полная — слова вообще не учила, — прошептала напудренная актриска своей подруге.        — За Дафну! За мой давний, но успешный коммерческий трофей!       Раздались аплодисменты, и Дафна радостно вторила им, подняв руки. Она раздавала направо и налево воздушные поцелуи. Ей тут же плеснули в стакан шампанского, и она залпом опустошила его и потянулась за следующим, но другая рука нежно сжала ее и отвела — рядом сидел молодой офицер и весь вечер глаз с нее не сводил. Он поглаживал ее колено, она кокетничала, но поцеловать себя не разрешала.       Дафна была самой красивой девушкой из всех, что там сидели. На вид ей было не больше двадцати пяти. Изящная, ее хотелось брать на руки и носить, упиваясь ее душистым гибким телом. Милое личико было не лишено благородных черт: глаза хитрые, живые, дерзкие; на правой щеке красовалась зацелованная родинка, а над губой виднелся еле заметный пушок. Она взбивала в локоны свои желтые, как кукуруза, волосы и забирала черной лентой. Она яркой помадой красила губы, не уходя в уборную, носила короткие юбки, чуть выше колена и позволяла малознакомым мужчинам целовать себя в губы.       Когда молодой офицер снова попытался к ней прильнуть, Дафна засмеялась и встала из-за стола.       — Курить хочется, — сказала она, поправляя складки на юбке. — Тедди, что думаете?       — С удовольствием, — растерялся тот и стал рыскать по карманам. — Я вас угощу. Выйдем на воздух?       Накинув одно пальто, они выбежала через черный ход во двор и стали ловить ртом падавший снег. Закурили от одного огонька и весело шептались. Вскоре       Дафна стала мерзнуть, и офицер закутал ее в шинель, а сам остался в одной темно-зеленной суконной форме. Ей нравилась его одежда, его статная фигура, туго подпоясанная ремнем, и тонкие напомаженные усы, которые он по привычке закручивал кверху. Офицер дал ей время полюбоваться собой, а потом задал вопрос:       — Не желаете продолжить праздник в более уединённом месте?       — О, Тедди, — она захлопала ресницами, — за кого вы меня принимаете? Я ведь не одна из них и с поклонниками в постель не лезу.       — Простите, я не это имел ввиду, — стушевался офицер и, потупив голову, бросил окурок в сугроб. — Мы могли бы прогуляться и поговорить в более спокойной обстановке, ну понимаете…       — В такую погоду! — рассмеялась она, но чтобы не смущать нового друга, дотронулась до его плеча и одарила благосклонной улыбкой. — Пожалуй, у вас что-нибудь и выйдет. Дайте мне подумать, Тедди. А пока что… Незачем мерзнуть, возвращайтесь. Я скоро приду.       Офицер кивнул и оставил ее. Стоило Дафне оказаться одной, как лицо ее переменилось. Тревожная тень легла на ее лоб. Дафна закуталась шинель покрепче и сделала пару шагов к железной калитке, ведущей на улицу. Долго всматривалась в темный вихрь снега, прислушивалась к завыванию ветра. Что-то встревожило ее, как тревожит беззаботную птичку упавшая сверху тень. Дафна чувствовала на себе чей-то тяжелый пристальный взгляд. Сигарета в ее пальцах давно потухла, но молодая женщина продолжала следить за калиткой. На мгновенье ветер ослаб, и она успела разглядеть мрачную неподвижную фигуру. Сердце неприятно ухнуло, и она побежала обратно в зал.       — Все в порядке? — спросил офицер, когда она вернулась.       — Разумеется, что могло случится, — запыхалась Дафна. — Уже поздно, мне пора домой. Ты ведь хотел меня проводить? Только давай выйдем через главные двери.       — Они уже закрыты, — смутился Тедди.       — Знаю, — нервно ответила Дафна, — но этой мой маленький каприз. Сделаем, как я прошу.       На сцену поставили новые ведерки с шампанским, и шумная компания налетела на бутылки. Они толкались, подставляли под пенистые струи бокалы и стаканы, и никто не заметил, как золотой талисман и офицер собрались и ушли.       По пути Дафна часто оборачивалась и, прибавляя шаг, тянула под руку офицера. Он, заметив спешку, предложил поймать машину, но она резко ответила: «Ты видишь хоть одну?» И вправду, улицы стояли пустыми. Они пробирались по заснеженным тротуарам, закрываясь руками от студёного ветра, и прокладывали за собой узкую тропу. Сколько бы Дафна не оглядывалась, никто за ней не шел.       Она жила в квартале, где селились ирландцы-иммигранты. Они набивались в дома, как шпроты в банку, но жизнь там была дешевле, чем в других частях города. Дафна поселилась под самой крышей старого кирпичного дома, который летом весь покрывался лозой дикого винограда, а зимой угрюмо стоял с мутными черными окнами. Офицер довел ее до двери подъезда, но подняться к себе Дафна не предложила. Они поболтали пару минут, и она позволила офицеру дотронуться своих губ.       В комнате было темно и холодно. Не раздеваясь, Дафна растопила чугунную печь и села на край кровати, наблюдая, как тлеют угли за решеткой. Она растирала замерзшие руки и прислушивалась к такту сердца. Оно билось размеренно и глухо, и женщина истолковала, что опасность миновала. Она задернула тканью единственное окно и начала готовиться ко сну. Дафна распустила ленту в волосах и тщательно расчесывала их, спустив по плечу.       Ее отвлек странный шум на лестничной площадке, напоминающий бряцанье консервных банок. Она вытянула шею, вслушиваясь в ночную жизнь дома. В дверь постучали. Три тяжелых удара.       Дафна замерла. Аккуратно подняла ноги со скрипучих половиц. Она закрыла рот одеялом, чтобы дыхание ее не выдало, и замерла, ожидая, когда от ее двери отойдут. Ничего не происходило. Она чуяла, как он стоит за дверью и точно так же ждет, чтобы открыли.       Тогда она сделала глупую вещь, о которой будет жалеть и вспоминать годами позже. Она грациозной козочкой прыгнула к двери и нарочито высоким голосом спросила: «Is someone here?» Она внимательно слушала каждый шорох в коридоре. Долго ждала, но ответом осталась тишина. Тогда она решила, что ополосканное шампанским сознание наврало ей, рисуя в воздухе несуществующего человека. Дафна приоткрывал дверь так, что защитная цепочка натянулась, и чуть просунула лицо в коридор. Тусклая полоска света скользнула на лестничную площадку. Было темно. Тихо. Никого.       Дверь резко дернулась. Дафна отпрянула, подняла глаза и ужаснулась: за дверь намертво ухватились заиндевевшие фаланги стальной перчатки — через мгновенье над испуганной женщиной навис бледный череп прошлого.       — Sorry, I don’t know you, sir! It’s kind of a mistake… — забормотала женщина, пытаясь закрыть дверь.       — Довольно притворства, Жан, я узнал тебя.       Лорд Тайвин навалился на дверь, и цепочка угрожающе натянулась. Джоанна, бледная как утопленница, спохватилась и налегла на дверь со своей стороны, не пуская его внутрь.       — Не надо, уходи! Уходи! Просто вернись туда, откуда пришел! Откуда пришел… Пожалуйста, уходи!       — Открой мне, — сказал он чёрство, — мы поговорим внутри.       — Нет-нет, — замотала головой Джоанна.       На секунду он перестал давить дверь. Джоанна удивленно отпустила ручку и уже думала, что он сдался, но в последний миг успела отскочить — лорд Тайвин плечом вышиб дверь. Цепочка разорвалась, и маленькая комната Джоанны открылась холодным ветрам и липкому мраку. Она, оторопев, глядела на мужа. Он ворвался в ее дом, в ее жизнь, без разрешения и просьбы. Лорд Тайвин, тяжело дыша, тут же отыскал огонь и пристроился к печке. Джоанна оцепенела. Смотрела только, как нерастаявший снег на плечах его доспеха медленно тает и скатывается крупными каплями на пол.       Молчали.       Отогревшись, Тайвин искоса посмотрел на жену. Она сидела на кровати в отороченной сорочке, сложив руки на животе, и отупело глядела на него в ответ. Вблизи он понял, не без изумления, что Джоанна выглядит так, как в день их свадьбы: она не постарела ни на день, ни на один час. Ни одна складочка не пала на ее лоб, ни одна морщинка не рассекла ее кожи, ни одна тень страданий и мук не застыла в ее лице.       Лорд Тайвин позабыл обо всем. Словно пойманную рыбу, его дернули крючком и забросили в давнее прошлое, настолько истлевшее в сор, что уже и не существовало для него больше. Он вспомнил ее смех, ее теплое дыхание в ночи, вспомнил ее запах, долго еще остававшийся на его коже и простынях. Луна восходила без нее, земля забыла ее следы, ее цветы увяли и рассыпались по ветру. Он лежал в пустой опочивальне, надеясь, что в стенах останется ее голос. Он разрешил себе погоревать, но после уже не говорил о ней, не вспоминал ее, не пытался заменить другой. Он забыл ее имя и похоронил на самом дне омута сознания, вместе с горечью и разочарованиями других воспоминаний. Это было жестоко, но иначе жить без нее было невозможно. И вот теперь она, причина его счастья и глубоких мучений, сидела на кровати в сорочке с таким кислым выражением лица, что он тотчас понял — она не скучала по нему ни часа.       — Боги, ты же разложившийся труп, что ты здесь делаешь, — сказала она, устав от тишины. — Зачем ты пришел? Тебя никто сюда не звал! Ты приносишь беды, только портишь и разрушаешь все, чего коснешься.       — Хватит, — прервал ее Тайвин и посмотрел сурово. — Я здесь не по своей воле.       — Ты тут не останешься, — оборвала его Джоанна. — Тебе нет тут места. Я хочу, чтобы ты ушел.       Она была единственный прибоем, одиноким понятным ему островком в океане хаоса и неизвестности, и он держался за нее из последних сил. Лорд Тайвин не собирался терять единственную нить в руке, что грозило бы ему гибелью. Но Джоанна этого в упор не понимала, что начинало его раздражать.       — Мне не известны эти земли, — сдержано, но с нарастающей яростью проговорил лорд Тайвин. — Я останусь здесь, пока во всем не разберусь. Ты не позволишь отцу своих детей замерзнуть на улице.       — О! — протянула Джоанна. — Теперь ты вспомнил о детях. Боги, ты самый великий лицемер, из всех что я когда-либо видела! — она скрестила руки на груди. — Да ты всегда был таким! Просто невыносимым! А ведь знаешь, в своих бедах виноват только ты. Ты и твоя раздутая гордость! Ты получил то, что заслуживал….       — Вот оно что, — перебил ее Тайвин и озлобленно бурил взглядом, — тебе известно, что сделал твой ублюдок. Иначе бы ты так не говорила. С самого начала ты была порченной, Жан. Я дал тебе все, и чем ты мне отплатила. Ты опозорила мое имя, мой род.       — Не говори так со мной! — зашипела она и вскочила в кровати. Ее тень глыбой расползлась по стенам и нависла над ним хищной птицей. — Ты в моем доме! Если тебе что-то не нравится — уходи! Сейчас же! Я не собираюсь тебя терпеть снова. Вижу, что ты еще не понял, но ты здесь бессилен. Тебе нечем меня запугивать. У тебя ничего нет, ничего, даже хваленного имени! Никто тебя не знает, никто тебя не поймет, не поможет — ты пустое место.       Она, торжественно улыбаясь, спрыгнула на пол. В ее руках мгновенно оказались сигареты и спички. Джоанна нервно курила, отвернувшись к окну. Тайвин молчал. Об этом он не успел подумать. Его земли, титулы и власть остались где-то далеко, превратились в воспоминания, а он — в пыль. Единственное, что он имел, была Джоанна.       Бросив окурок, она поуспокоилась и подняла на него полные дерзости и тихого ликования глаза. Она почувствовала и очень хорошо, что вся сила у нее, и он вынужден будет подчиниться.       — Что ты собираешься делать? — спросила она.       Тайвин не отвечал. Все, что ему хотелось, поужинать и снять, наконец, чертовы латы, которые проморозили ему все тело. Он не двигался с места, отвернувшись к огню. Джоанна изучала его усталое болезненное лицо с заостренными чертами и напряженный немигающий взгляд. Он очень скверно выглядел. «Хуже, чем в день похорон», — подумала Жан и решила, что его точит изнутри болезнь, а значит если ему и суждено ходить по этой земле, на долго он не задержится. Полгода, может, год, и ее совесть останется чистой. Она ободрилась и расщедрилась:       — Я дам тебе время. Шесть месяцев. Этого хватит, чтобы осмотреться и найти новое место. Дай мне слово, что уйдешь к этому времени и оставишь меня в покое. Навсегда.       — Я дам тебе его, — отозвался Тайвин.       — Есть еще одно условие, — помолчав, сказала она. — Мы с тобой больше не супруги. Смерть разлучила нас, и мы более не связаны. Я вольна делать то, что хочу, и ты не будешь лезть в мои дела.       — Разумеется, Жан, — с шутливым хладнокровием ответил Тайвин. — Ты свободна, и меня не интересуешь.