В тени золотого мира

      Джоанна бежала сквозь сад. Ветки били ее по лицу, хлестали голые ляжки, живот и груди. Она жадно глотала воздух ртом. Заросли сгущались, кустарник плотной стеной утягивал ее. Она руками промалывала себе путь, со страхом оглядываясь через плечо. Земля дрожала и стук копыт нагонял беглянку. Кузен бегал в потемках ее сознания похотливым фавном с длинной бородкой и закрученными рогами. Выпрямив спину, он встал на дыбы, сверкнул глазами и углядел ее в терновнике. Его пальцы сжались на мягком пухлом теле. Тотчас Жан вскрикнула, замерла и превратилась в камень.       — Занятные у тебя сны, — усмехнулся Тайвин и представил себя с козлиными ногами. Он обрадовался, когад Жан рассказала о сновидении. Она давно не делилась с ним переживаниями.       Джоанна ела спаржу вилкой.       — Кошмары в основном, — сказала она. — Вчера я сломала шею, спускаясь с лестницы. Два дня назад здесь гулял голый мужчина. Его пенис был erecto. Он что-то кричал и угрожал револьвером.       Тайвин опустил глаза к тарелке. Он рассчитывал, что за прошедшие месяцы она привыкнет к дому и той размеренной жизни, которую они потягивали, как густой кисель из трубочки. Разве не вдоволь он дал ей времени, чтобы оплакать себя и смириться? Она должна прирасти к нему, успокоиться. Он надеялся, что он выздоровеет и все уладится само собой.       Каждый раз, возвращаясь из города, он покупал ей подарки. Белой вороной ходил по женским магазинам и топтался у витрин, не зная, что выбрать. Ему из сочувствия помогали другие посетительницы, подсказывали фасоны, цвет, материалы. Кассир, придерживая двери, помогал шоферу выносить громадные стопки коробок и футляров. Шляпки, блузы, туфельки, чулки, духи, горжетки, ожерелья и кольца — Тайвин клал подношения к ногам, ожидая, чтобы хоть одно порадовало ее. Джоанна развязывала пестрые гладкие ленты, смотрела на вещицу, благодарила вежливо и равнодушно опускала обратно в коробку. Он гладил ее голени, прижимал за талию и был нежен, робко вымаливая толику любви, к которой привык за лето. Со временем Жан перестала открывать коробки и обертки. Они копились на полу, превращаясь в непроходимые горы. Затем лакеи брали и уносили их, чтобы спрятать неизвестно куда, под слой вековой пыли.       Тайвин заметил, что Джоанна перестала краситься и наряжаться. Она все время ходила в ночной сорочке, закутав плечи в шерстяную шаль, и даже в редкие дни, когда выходила из комнат, ходила босиком, с растрепанными волосами. Тайвин был обреченным свидетелем того, как Жан медленно и верно разрушалась на его глазах. Ее внутренний мир сужался подобно мокрому пятну на раскалённом асфальте. Он чувствовал, что она ускользает от него, растворяется, только теперь ее жизнь утекала изнутри. Она проваливалась в бездны воспоминаний и прошлой жизни, и Тайвин опасался, что однажды, подняв свои красивые печальные глаза, она не узнает его и скажет: «Я не знаю тебя»       Однажды к особняку подкатил открытый грузовик. Грузчики в кепках лихо спрыгнули в гравий и, громко ругаясь, вытащили по канатам груз. В толстом покрывале, обтянутом ремнями, тащили неопределённой формы посылку. Тем же вечером, вместо игры в карты у камина, Тайвин повел кузину вглубь дома. Он торжественно остановился у стеклянных дверей, украшенных зелеными витражами, и велел закрыть глаза. В центре зала с высоким, немного сводчатым потолком, красовался великолепный рояль. Из лакированного дерева, белый, как молоко, с резными ножками. Тайвин сам проставил крышку, поднял клап и принес кое-какие ноты.       Джоанна обошла инструмент вокруг, водя пальцем по лакированному дереву, словно проверяя грязь. Она села за рояль и положила руки на колени. Долго смотрела на клавиши, будто видела их впервые в жизни. Тайвин стоял над ней и ждал. Чтобы приободрить ее, он нажал на одну клавишу, выпустив наружу чистый звук. Он отскочил от стен и поднялся в потолок, плавно растворяясь в воздухе. Но Жан, ссутулившись, все так же безучастно сидела, опустив ладони. Ничего не шевельнулось в ней, не откликнулось. Тогда Тайвин решил, что смущает ее, и вышел из зала. Джоанна и не заметила его ухода. Она продолжала равнодушно разглядывать черно-белые клавиши. Она просидела так час. Не двигаясь, не дыша, не думая. Ее укутала тугая тишина, нарушаемая скрипом ее собственной шеи. Когда солнце начало прятаться за горизонт, и медный луч коснулся щеки, Жан встрепенулась. Она сыграла тремя пальцами «Собачий вальс», закрыла клап, встала и больше никогда не притрагивалась к инструменту.

***

      У Зигги Эшенбаха совсем пропал аппетит. Он глядел на черный кофе и боролся с приливающей тошнотой.       — Да я хер знаю, че с ним теперь будет, — рассказывал на публику Джабари. Он сиживал на письменном столе, как жрец над толпою, и бурно жестикулировал, повествуя о похищении газетчика. — У него от челюсти ничего не осталось. Будет сосать через трубочку, как и промежность у своей жены!       Все радостно загоготали, даже помощник-счетовод. Он огрубел, и бледность больше не трогала его лицо от подобных историй. Кровь и насилие возбуждали его и заставляли чувствовать причастность к людям индейца, а не потливому австрияку.       — Э, как?.. Что он сделал? — робко спросил Зигги, когда смех улегся. — Почему так жестоко?       Компания стихла и Джабари, восседающий на краешке стола, обернулся. Он смерил фрица любопытствующим взглядом, как будто только сейчас заметил его присутствие.       — Он оскорбил мистера Кэрагона.       — Что… Что конкретно он сделал?       — Какая разница? — фыркнул Джабари. — Оскорбил и все. Мистер Кэрагон слишком добр. Я бы французику голову отрезал за такое.       Все зашептались и одобрительно закивали. Тут в беседу влез счетовод. Он подскочил к Зигги и потрепал за плечо:       — Чего ты? Это мужские истории. Если тебе неприятно — выйди.       Тут Зигги обдал его презрительным и кислым взглядом. Все поняли, на что намекал парнишка. Зигги часто был предметом сплетен и злых усмешек. Но в лицо ему не хамили из уважения к мистеру Кэрагону. Вряд ли счетовод хотел обидеть Зигги, но вышло именно так. Фриц одернул его руку с плеча и рявкнул:       — Хватит сидеть без дела. Занимайся своими ананасами. А вы, — он обратился к Джабари и его коллегам-головорезам. — Вы мешаете! Если вам велено приглядывать за конторой, так делайте это снаружи. Мы тут без вас справимся!       Тот спорить не стал. Кивнул и погнал всех из кабинета. Зигги хлопнул дверью и уселся на свое место. Через отвращение выпил кофе, взял пресс-папье и запустил в голову бухгалтера. Тот успел нагнуться и заорал:       — Что творишь!       — Какого черта ты со мной так разговариваешь, — прошипел Зигги.       — Я же не говорю, как ты ходил ко мне и плакался из-за своего дружка, — возмутился Томми. — Фу, дрянь, Зигги, мне не хотелось этого знать. Ты ведь даже не мужчина.       — Заткнись, — огрызнулся австрияк. — Ты так говоришь, потому что не видел меня с бабой. Поверь, от них одни только беды.       Он оттянул пальцем воротник рубашки, словно в конторе стало невыносимо жарко. Глаза его беспокойно забегали по столу, живот скрутило от нервов.       — Все из-за баб… — повторил он шепотом. — Старик испортился из-за нее. Совсем свихнулся. С ним невозможно вести дела, он не жалеет людей из-за какой-то дуры, которая лезет в неприятности. Когда он вообще с ней снюхался?.. Ее раньше не было и дело шло в гору, а теперь невозможно…       — Какого черта ты несешь? — прищурился Томми, пытаясь расслышать чепуху, которую фриц бормотал под нос. — Из-за какого он свихнулся?       Зигги затряс головой и поднялся с места. Буркнул, что живот скрутило и хочет дома отсидеться. На пол посыпались карандаши и скрепки, из незакрытого чемодана выпал жирный пакет из-под бутерброда. Зигги, не опуская головы, выбежал во двор.       На улице Джабари и компания возился с автомобилем. Один, согнувшись пополам, крутил стартер. Машина кряхтела, чихала, не заводилась. Чьи-то ноги торчали из капота, чумазая рука подзывала помощь. Вдруг машина бахнула, завелась и воздух взорвался воплем — паренек со стартером покатился по земле. Он сломал себе пальцы. Остальные к нему подбежали, и только Джабари равнодушно сидел за рулем, ожидая, когда паренька оттащат в сторону.       Фриц был поражен короткой сценой. Мучительный крик корчившегося паренька болезненно повторялся в самом Зигги. Он снова прокрутил в голове отвратительный рассказ про газетчика и пылкое воображение нарисовало изуродованное лицо, кровь, ошметки кожи, зубы. Ему стало дурно и ноги подкосились. Его рвало.       — Давай его сюда! — крикнул Джабари, приподнимаясь над рулем. — Отвезу его в больницу. Что за дурень? Всем известно, что большими пальцами хватать нельзя!       — Хватать нельзя, только поглаживать, — сказал Эмилио и закинул ноги на стол.       Пара его друзей расселись по краям дивана и вальяжно попивали коктейли из трубочек. У одного закончился ром в стакане и он, перепрыгнув через головы, чем здорово всех развеселил, уткнулся носом в бар.       — Хорошо ты устроился, — присвистнул он, разглядывая дорогие бутылки.       — Зигги загребает за неделю столько, сколько раньше зарабатывал за год, — усмехнулся Эмилио. — А я просто знаю, что нравится фрицу и умею его порадовать.       Все мягко усмехнулись, понимая намек. Эмилио был красивым, чувственным молодым человеком с черными, вьющимися по плечам волосами. Немного смуглый, как Лу Гарза, такой же поджарый, с плоским животом, узкими бедрами и крепким торсом. Единственное, что осталось в нем несуразного — пухлые, как у девицы, губы. Он возлежал на диване в распахнутом халате и не смущался своей наготы перед гостями.       Прежде получить приглашение к мистеру Эшенбахом для одних было удачей и удовольствием, для других — оскорблением. Вечеринки он устраивал редко, но зрелищно. Гости ценили радушие хозяина, его умение тактично не заметить зарождение порока, и Зигги совсем не смущался, что его дом к ночи превращался в притон. В приступах тоски и уныния он сам принимал визитки и скитался по подпольным кутежам, пытаясь забыться от нависшего над ним убожества. Подобная жизнь его не радовала, и он шел на шабаш лишь для того, чтобы отдать дань своей плоти. С возрастом он стал тяготиться собой и завидовал нормальным людям.       Когда он купил двухуровневые апартаменты с видом на парк, то попытался зажить спокойной, приличной жизнью. Зигги слишком долго жил скромным клерком и когда у него появились деньги, то он сразу обставил свое жилище с помпой. В одной гостиной могли соединяться золотая лепнина в итальянском стиле, модные авангардные рисунки на стенах, египетские росписи на плитке и люстры из хрусталя. На полу лежали ковры из шкур заморских зверей, на стенах — экзотические маски диких племен, а рядом бронзовые копии античных скульптур. Зигги был доволен. Он хвастался диковинками перед соседями, приглашая их на чай. Но вскоре затосковал от одиночества и предложил Эмилио занять вторую спальню. Тот радостно согласился. Предвкушая оргии и вечеринки, он столкнулся с уставшим фрицем, который прятался от сплетен, как только мог. Двери его дома были наглухо закрыты, отчего Эмилио стал скучать и жаловаться.       — А ну, пошли отсюда все на хер! — завопил Зигги, перейдя порог.       Изнеженные дружки Эмилио тотчас повыскакивали с мест и, на ходу натягивая рубашки, убежали из квартиры.       — Я же просил никого не пускать! — крикнул Зигги и в выпущенной фразе проскользнул резкий немецкий акцент.       — Сколько можно, а? Они просто зашли повидать меня.       — И тот длинный тоже? Все знают, что у него рот грязнее сортирной швабры.        — Это ты не понаслышке знаешь, да? И какого черта ты так рано вернулся?! — возмутился Эмилио, поглядев на настенные часы.       — Потому что мы уезжаем! Все, собирай вещи!       — Что? Опять!       На крики прилетел зеленый попугай. Он прыгал по перилам, перелетал на шкафы и люстру и надломанным голосом повторял:       — Из-з-вращуга! Извращуга!       Эмилио рассмеялся и оливкой поманил попугая к себе. Зигги отмахнулся. Он взбежал по лестнице к себе и отковырял за ложной стенкой сейф. Долго щелкал комбинацию. Ошибся раза два и тихо выругался под нос. Эмилио с попугаем на плече поднялся следом и теперь наблюдал за австрияком, прислонившись к дверному косяку. Он задумчиво прокручивал на среднем пальце перстень с аметистом. Наконец сейф поддался и на ковер повалили какие-то необыкновенные суммы денег: толстые, свернутые в трубочку — они катились по паркету и терялись под мебелью.       — Ого! Сколько тут? — глаза его азартно блестели. — Хотя бы примерно?       — Еще не все, — махнул Зигги. — Завтра заберу остальное. Нам надо перебраться на другой континент. Я думаю, в Африку. Купим там ферму и будем выращивать кофе. Что скажешь?       — Африка… — Эмилио опустился в кресло. — Не хочу в Африку.       — А куда ты хочешь, Мили?       — Ну-у, — он погладил костяшкой пальца клюв попугая, — в Мадрид, может быть. На быков посмотреть, поесть вкусно. Там хоть люди приличные живут, а мычать с нигерами в козьих лепешках я не собираюсь.       — Видишь ли, Мили, — мягко повел разговор Зигги, — в Испании он сможет меня найти. Довольно быстро. Год, максимум два. В Африке он ничего не сможет сделать. Поедем в Кению, там много колоний, много белых. У нас будем дом и прислуга. Первое время пройдет непросто, но мы справимся. Я скажу, что ты мой племянник.       — Не-е, не хочу, — опять заартачился Эмилио. — Какого черта ты опять это начал? Сколько времени прошло, он так ничего не понял и вряд ли уже догадается. Если убежишь — вызовешь подозрения.       — Не могу рисковать, — помотал головой австрияк. — Он не успокоиться. Ты бы слышал, что он сделал с газетчиком.       — Черт, Зигги… Ну… давай подумаем снова, — Эмилио сдул локон со лба и неловко улыбнулся. — На тебя никто не подумает, у тебя есть алиби и репутация старого извращенца. Те двое уже сдохли, баба ничего не видела или не запомнила, так зачем ты волнуешься? Он не узнает.       — А если она что-нибудь вспомнит? — проворчал Зигги. — В один день услышит мой голос и узнает… и скажет ему. Нет, надо ехать. Надо.       — Я не хочу, — пожал плечами Эмилио. Встал с кресла и сладко потянулся всем своим телом. Попугай вспорхнул и сел на дверцу сейфа. — Так, а зачем бегать? Он же почти труп. Надо просто ему помочь и дело с концом. Подсыпать яду или как это делается? Подумай, зачем портить жизнь, когда век старого маразматика кончается?       — Исключено. Индеец будет мстить за него. Он верен, как дворовая псина.       — Всякую такую псину просто подкормили. И ты сделай так же. Дай ему в два-три раза больше. Если старик помрет, ты станешь главным и все доходы останутся в твоих руках.       — Нет, такое надо делать в полном секрете. Одна осечка и все, конец. Если у него хотя бы тень сомнения мелькнет — я труп.       — Ты просто трус, — отмахнулся Эмилио. — Поэтому тебя не уважают. Все, я спать. Adiós, cariño!       — Нет, ты не ляжешь, пока вещи не соберешь, — рявкнул фриц.       — Отвали, Зигги.       И он ушел, покачивая узкими бедрами. Ворча под нос, австрияк ползал на коленках и собирал купюры в бумажные пакеты. Упрямство Эмилио его бесило. Одна купюра прилипла к дальней ножке кресла и Зигги никак не доставал до нее. Злость закипала во фрице. Он закричал, вцепился ногтями в спинку кресла и перевернул мебель. Грозно дышал, накручивал круги на ковре, хрустел суставами на руках. Он перебирал в голове тузы, которые бы мог бросить Эмилио в лицо и заставить ехать. Собравшись силами, он подошел к двери его спальни и сказал громко:       — Я так или иначе уеду отсюда! Ты либо поедешь со мной, либо отправишься стирать белье в прачечные и торговать своей жопой по два бакса на углу! К хорошему быстро привыкается, правда? Только не забывай, что хорошо ты будешь жить только со мной, — он прислонил ухо к двери. Тихо. Тогда Зигги вернулся к уговорам. — Там будет славно, в Африке. У нас будут лошади и винтовки. Сможем охотиться на зверей и продавать шкуры в Европу, если кофе тебе так не нравиться, — помолчав, он добавил. — Я старше тебя и умру первым. И все, что у меня есть, все деньги… Оставлю их тебе, Мили. Я прошу тебя только об одном — помоги мне, скрась мой остаток жизни, а потом… потом делай, что хочешь. Уезжай куда сердце поведет. Зигги провернул круглую ручку и зашел внутрь. Сбросив халат, Эмилио лежал на кровати и выдергивал пинцетом волосы с пупка. Великолепная речь фрица не тронула его.       — Хочешь купить меня? А как тебе такой вариант? Ты отдаешь мне половину, и мы расходимся. Езжай в Африку или еще дальше, делай, что хочешь. Только я не собираюсь проводить свою жизнь с козами и лошадьми. Мне здесь очень хорошо, Зигги. Ради тебя я не буду менять привычки. Не хочу слушать твое нытье про то, что никто тебя не уважает и не любит. За что тебя вообще любить?       — Мили, что ты говоришь?.. — пробормотал Зигги. — Ты обиделся? Прости, это было грубо с моей стороны, но… надо изменить привычки. Пару лет, а потом…       — Нет!       — Пойми. То, что я слышал сегодня… Мили, дорогой, ты тоже в опасности. Если все вскроется, а я считаю, это случиться рано или поздно, они захотят поймать тебя. И они убьют тебя, Мили, просто, чтобы мне отомстить.       — Вот теперь как, — сузил глаза Эмилио. — Теперь пугаешь меня.       — Я не пугаю, а говорю правду.       Между ними повисла пауза. Зигги загляделся на крепкое, загорелое тело, лежавшее перед ним. Он невольно потерял нить разговора.       — Половина денег, — повторил Эмилио. — Давай разойдемся по-хорошему.       Зигги поперхнулся от его слов. Он очнулся, поднял голову. Подхалимство сменилось яростью и обидой. Он забормотал по-немецки, дико озирался по сторонам, потом схватил вазу с ангелочками и разбил об стену.       — Хер тебе, а не мои деньги! — заорал Зигги.       — Я их получу, — так же спокойно повторил Эмилио. Он дерзко поднялся, блистая голым телом. — Я их заслужил.       — Ни хера ты не заслужил! Это я горбатился на старого придурка, это я сносил все их шуточки и унижения! Я! Пока ты крутил своей жопой в барах, покупал рубашки, кольца, сраных попугаев и прочую дребедень!       — Половина, — снова сказал Эмилио, — завтра. Иначе я приду в твою контору и все расскажу. Как думаешь, что он с тобой сделает, когда узнает, что его жену трахал педераст? Он тебя живьем расчленит и…       Но договорить он не успел. Зигги набросился на него, ударил головой, как бык, и повалил на пол. Он не умеючи бил Эмилио кулаками по лицу. Милли сжал челюсти, сгруппировался, ждал. Но Зигги, не чувствуя отпора, озверел и бил в полную силу. Попугай испуганно летал над потолком.       Эмилио с разбитым носом умолял остановиться, но фриц оставался глух. Он оттолкнул Зигги плечом и попытался встать, но Зигги с рыком повалил его обратно. Они кубарем перекатились в гостиную и застряли под столом. Милли нащупал над головой пустую бутылку и вдарил ей фрицу по лбу. Разлетелось стекло. Зигги ухнул, зажмурился, вытирая рукавом кровь. Милли вскочил на ноги, кинулся в сторону, но в последний миг Зигги обхватил его за лодыжку и силой дернул на себя. Эмилио потерял равновесие, упал и стукнулся виском об металлический угол стола. Зигги, отдуваясь, ждал, когда тот встанет. Но голое тело Эмилио растянулось на ковре и замерло. Только два пальца на руке болезненно дернулись и разогнулись.       — Эй, все! Все! Хватит, — забормотал Зигги.       Он подполз на четвереньках и перевернул тело на спину. Испуганные глаза Эмилио застыли. Из носа по губам и шее текла кровь. Лицо побледнело. Только теперь пелена ярости спала с австрияка. Зигги, дрожа, прислонил ухо к груди и слушал. Слушал. Потом всхлипнул, обмяк и горько заплакал.

***

      На свадьбу Дебре Леклер отец подарил городской особняк. Небольшое здание с современной отделкой и электричеством, двумя балконами и фасадом, выходящими на чистую богатую улицу. Еще был небольшим сад, решетка которого выходила на соседний проулок, так как дом находился на пересечении дорог. Решетку плотно обсадили кустами и лозами, чтобы праздные гуляки не заглядывали внутрь. В первые годы супружества Леклеры жили там вместе, но со временем Октав перебрался в пентхаус, который Дебра купила, как выгодное вложение.       После первых операций Дебра не стала дожидаться выписки мужа и настояла, чтобы его перевели залечиваться домой. Она обустроила его комнату под все требования, велела семейному врачу приходить через день и контролировать состояние Леклера. Она сама меняла ему бинты, ходила за лекарствами, делала уколы. Половина прислуги была распущена. Остались самые необходимые люди, да и то они приходили только днем.       Дебра стойко переносила несчастье. Она задавила в себе эмоции и холодным, трезвым рассудком принялась выхаживать мужа. Отказалась от светских приемов, а друзьям уклончиво объясняла, что с Октавом случилось несчастье. Вероятно, в глубине души она еще верила, что сможет его вернуть к прежней жизни и однажды выйти на публику будто ничего не произошло. Когда Октав разбил перед собой зеркало, она успокаивала мужа, что отыщет лучших фронтовых врачей, которые сшили бедным солдатам новые чудесные лица. Перед тем, как выгулять его в саду завядших роз, Дебра плотно закрывала шарфом его подбородок и горло, пообещав, что с улицы их никто не увидит. И каково было ее удивление, когда в один солнечный осенний день через чугунную решетку сунулась физиономия Зигги Эшенбаха.       Сунув щеки между прутьев, он таращился на супругов безумными, красными глазами. Ссутулившись, стоял в несвежей, мятой одежде. Лицо его заросло щетиной, бакенбарды взъерошены. Оцарапанные руки слегка дрожали. Он не давал о себе знать, пока Леклеры не устроились на мраморной лавочке у стены, и только потом прохрипел:       — Доброе утро, миссис Леклер, — и помахал Дебре.       Она всполохнулась, вытянула длинную шею из воротника, а Октав испугано стушевался от незнакомого голоса. Жена тут же успокоила его, как малого дитя, поглаживая по плечу. Она бросила грозный взгляд через изгородь, углядев среди жухлых листьев неузнаваемое лицо австрияка. Подойти она не осмелилась.       — Я… надо поговорить, — сипел Зигги. — Лично. По поводу нашего общего знакомого.       Дебра глянула на него, на мужа, на редких прохожих, мелькавших в листьях лозы, и недовольно кивнула в сторону крыльца для прислуги. Крючки и вешалки пустовали. Холодный коридор с выключенным светом тянулся до винтовой лестницы. Зигги постоял с минуту, дожидаясь хозяйки, и уселся на придвинутый в угол стул. Он растер уставшее лицо ладонями и понурил взгляд. Царство Аида еще не отпустило его до конца.       — Алло! Алло, Зигги? Что случилось? Где ты? Все в порядке?       Трубка болталась на проводе. Из нее джином вился голос счетовода:       — Ты слышишь? Оставайся там. Они сейчас подъедут.       Всю ночь Зигги просидел на полу, в тупом ужасе созерцая остывшее тело Эмилио. По столу прыгал попугай и повторял голосом покойника обрывки фраз: «Мно-ого, мно-о-ого… Дудка! — он повернул шею и посмотрел блестящим черным глазом на фрица. — Из-з-вращуга! Узнает! Жен-ну трахал педер-раст! Ду-удка». Зигги поднял к попугаю лицо. Ему хватило ума связать, что сюда сейчас приедут люди индейца и услышат слова птицы. Как во сне, фриц поймал зеленого попугая и выпустил в окно. Тот рассмеялся по-человечески, походил туда-сюда по раме, вспорхнул и улетел. Зигги следил, как он парит над водонапорными башнями на крыше и пропадает за углом. Ему было страшно возвращаться в гостиную к покойнику, он ждал под дверью.       — Я заплачу, — пробормотал он, когда на порог зашли люди.       — Мы сделаем все бесплатно, — ответил Джабари, вытаскивая папироску изо рта. — Из уважения к тебе.       Зигги на мгновенье поднял голову и прищурился. Он удивительно постарел за одну ночь. Окис и завял, хотя лицо его копило странную напряженность и испуг, как у животного, которого спугнул далекий выстрел охотника. Он сгруппировался, но не знал еще, бросаться прочь или замереть на месте.       — Эй, эй, послушай, — потеребил его за плечо Джабари. Он прошагал к столику у дивана, где стоял покатый графин с виски и налил стакан. Сунул в каменные пальцы фрица, — кто-нибудь знает про тело?       — Нет.       — Его будут искать? Где он живет? Надо собрать его вещи.       — Он жил у меня, — Зигги сжал стакан, но так и не отпил.       — Прекрасно, — кивнул Джабари. — А кто-нибудь знал, что он живет с тобой?       — Нет. Точнее… пара друзей.       — Ладно, тогда слушай. Ты поссорился с Эмилио. Он взял с собой вещи и навсегда уехал в Аргентину. Нет, лучше в Чили. Чили дальше. Запомнил? Больше ты о нем никогда не слышал, писем не получал, звонков не принимал. Ты понял меня Зигги? От тела мы избавимся. Никто его не найдет. Мистер Кэрагон сказал, что можешь не приходить пару дней. Возьми билет, съезди куда-нибудь, отдохни.       Зигги робко кивнул. Глаза его вспухли, прослезились. Он поставил стакан и вытер текшие сопли ладонью. Он наблюдал, как тело закатывают в одеяло. Робко крикнул: «Постойте!» Они остановились. Зигги подошел, нагнулся и снял с руки Эмилио тяжелый золотой перстень с аметистом. Ему сказали погулять где-нибудь до вечера, и он тоскливо побрел наружу. Через два квартала Зигги завернул во дворы, повалился на сложенные в кучу опилки и снова зарыдал.       Но теперь он плакал не над Эмилио, а над собой. Неужели человек не может ошибиться? Он напивался до беспамятства всего два раза в жизни. Отчисленным студентом и обезумевшим ревнивцем. Пьянство всем сходит с рук, многим, очень многим, а ему не повезло. Не повезло забраться в контору в полночь, чтобы поиграть в бильярд с другими пропойцами, но еще больше не повезло повстречать там мисс Даффни. Он ничего не помнил, но утром, смутно догадываясь о преступлении, содрогнулся. Он уже знал, что его пристрелят и бросят в болото, а перед этим отрежут веки и выдерут ногти. Последние месяцы он жил в страхе. Потерял сон, вздрагивал от каждого стука в дверь, стал нервным, мучился в конторе, делая вид, что все в порядке. «Он узнает, — печалился Зигги, — рано или поздно узнает. Что тогда? Он убьет меня, и все было напрасно».       И вот, вместо того, чтобы пойти на вокзал и взять билет в Ньюпорт, Зигги Эшенбах отправился к особняку Леклеров. Дебра, расстегнув пальто, провела его на кухню, где сушились подвешенные сковородки и сотейники.       — Никто не знает, что я здесь, — пробормотал Зигги. Он неловко разглаживал рукой мятую одежду. — У нас с вами есть общая проблема. Я пришел предложить решение.       Дебра держала на нем холодный взгляд.       — Я слышал, про вашего мужа. Мои соболезнования, — снова заговорил австрияк. — Очень жаль, что все так обернулось. И беда из-за какой-то театральной девки.       — Зачем вы пришли ко мне, — спокойно прервала его Дебра.       — Мне нужна помощь. Мистер Кэрагон расшатал основы нашего предприятия. С ним невозможно работать. Месть и злость мешает его рассудку. Я хочу вывести его из дела.       — Причем тут я? Мне не нужны скандалы.       — Как и мне. Все произойдет тихо.       Дебра молчала. Думала. Ей было любопытно, что стряслось между ними двоими. Неопрятный, как у бродяги, замученный вид фрица интриговал, и ей верилось, что он говорит правду. Она навела на себя строгости и королевского безразличия, хотя в сущности, была в крайне уязвленном и униженном состоянии.       — Ну, — Дебра развернулась у разделочного столика. Она закурила и слишком сильно бросила тяжелую зажигалку в сторону, чем выдала свое неудовольствие от визита Эшенбаха. — Вижу, у вас есть план.       — Наметки, да, — кивнул Зигги и прокашлялся. — К мистеру Кэрагону не подступиться. За решетку его не посадить — он не причастен ни к одной нелегальной сделке, чистый и порядочный гражданин. Убить тоже не получиться. Его теперь охраняют люди, но если даже исхитриться и воткнуть ему нож в шею, то за ним стоят настоящие головорезы. Они отомстят. Но если произойдет случайность? Бытовая ссора? Мы знаем его слабое место, по нему и надо бить.       — Как вы собираетесь это устроить? Зачем вам понадобилась я?       — При всем моем уважении, мне нужны не вы, а ваш муж. Пускай он отправит Дафни весточку. Пускай напишет, что страдает, боится за свою жизнь, боится, что его добьют и опасается за жизнь Дафни. Намекает, что она живет с чудовищем, и предлагает сбежать. Все это фарс, но она должна поверить.       — Я составлю письмо и Октав его напишет. Дальше что, — скептически спросила миссис Леклер.       — Я приложу к письму револьвер, чтобы уровнять шансы бедняжки.       — Револьвер? Вы шутите? — Дебра хмыкнула и помотала головой. — Любая женщина, увидевшая пистолет, испугается и не примет посылку. Да и кто сказал, что если даже она возьмет пистолет, то не промажет?       Зигги смутился и стушевался. Он не успел продумать все детали. Идея спустилась к нему час назад около витрины женских чулок. С лестницы послышалось шарканье ног и неловкое мычание, на которое Дебра чутко отреагировала: «Je suis occepee, mon cherie. Attends-moi a la bibiliotheque». Шаги остановились и побрели в другом направлении и вскоре стихли. Зигги снова вытянул шею, желая увидеть газетчика.       — Он пристрастился к морфию, — призналась Дебра и тяжело вздохнула. — Никто не понимает, какого мне. Жизнь только наладилась и вот теперь…       — Сочувствую, — искреннее отозвался фриц. — Насколько все серьезно?       — Его ждет множество операций. Первоначальную внешность уже не вернуть, — она прикусила нижнюю губу, стараясь не расплакаться. — Меня пугают все эти инъекции, иглы, кровь, бинты. Я опасаюсь, чтобы он не подхватил сепсис.       — Я думал, вам знакомы вещества. На вашей новогодней вечеринке среди гостей ходил кокаин.       — Ах, это все Реджинальд, — она отмахнулась. — Не напоминайте мне о той ночи.       Они оба замолчали, перебирая в памяти события праздника. У каждого произошла своя собственная история, с которой никому не хотелось делиться.       — А если… — вдруг подумала Дебра, — если положить шприц?       — С ядом? — не понял Зигги.       — Не совсем. Вы говорите бытовая ссора. Что если дать ей шприц с морфием повышенной дозы.       — Ага… и? А! Остановка сердца, — догадался фриц.       — Старик, у которого остановилось сердце после скандала с любовницей. Как драматично.       — Прекрасно, — восхитился Зигги. — Просто и эффективно.       Они стояли в тишине, в запахах специй, удивляясь, как быстро и складно договорились. Вдруг Дебра сказала неуверенно.       — Вы втягиваете меня в грех против человека.       — О, даже не мучайтесь, — отмахнулся Зигги. — Во-первых, он не человек, а его сухой остаток. Только тень настоящего человека. Во-вторых, поверьте мне, я знаю всю картину целиком. Вы спасаете несколько жизней одновременно. Вам зачтётся, я уверен.       — Предотвращение большего насилия? — переспросила Дебра и австрияк медленно кивнул. — Понимаю, мистер Эшенбах, но дайте мне время все обдумать и взвесить. Подобные вещи не делаются за один день.       — Я все продумаю, но откладывать нельзя. Меня не будет несколько дней, но, когда я вернусь, вы должны дать точный ответ. Дебра слегка наклонила голову в согласии и больше они не говорили.

***

      Тайвин выбирал пластинки с музыкой. Он бесцельно ходил вдоль рядов и читал на бумажных конвертах названия песен и исполнителей. Некоторые были такими пестрыми и красивыми, что хотелось купить их только из-за обложки. К нему подскочила, как пружина, молодая продавщица с завивкой и спросила:       — Вам помочь?       — Да, — вздохнул Тайвин. — Хочу подарить что-нибудь жене.       — Как мило, — заулыбалась продавщица. — Какую музыку она любит?       — Этого я не знаю, — признался Тайвин и пожал плечами. — Она играет на рояле.       — Классическая музыка, — предположила продавщица. — Ей может понравиться оркестровая.       Девушка метнулась в другой конец магазина и принесла симфонии Бетховена и сюиту Шехерезады. Потом она предложила купить джазовые пластинки и записи песен из Бродвейских мюзиклов. Тайвин молча ходил за ней и собирал в руках конверты. Когда собралась целая стопка, он вдруг вспомнил.       — Ей нравиться, когда поют высоким голосом. Оперы.       — Могу предложить «Турандот». На итальянском. Хотите? Положите вон туда, сэр. Я все красиво упакую. Ваша жена будет в восторге.       В паре шагов от магазина был припаркован «пакард». Шофер, зевая, ждал хозяина. Он видел, как мелькает его долговязая фигура в витринах. «Ходит туда-сюда. Что там выбирать? Бери первую сверху и покупай», — поворчал шофер и надвинул кепку на глаза, дабы подремать. Его напугал короткий и быстрый стук в стекло. В окно заглядывал чумазый мальчуган в отцовской шляпе. Он постучал еще раз и пальцем велел опустить стекло.       — Послание для мисс Дафни, — сказал он и протянул конверт в грубой бумаге.       — Сейчас вернётся мистер Кэрагон, отдашь ему.       — Нет, для мисс Дафни, — помотал головой мальчик. — Только ей.       — Ну… я ее не часто вижу, — смутился шофер.       Мальчик насупился.       — Ну пожалуйста! Передайте! Для мисс Дафни. В руки.       Шофер, почесав лоб, протянул руку, но сразу осекся. Что такого важного могло быть в конверте, если хозяину нельзя было знать о нем?       — Э, не, пацан, не нравиться мне это, — отмахнулся шофер и сам обрадовался, что отказался.       Мальчик сжал губы, посмотрел волком и сразу пропал. Шофер даже не понял, куда именно. Парня не было видно ни в одном зеркале. Вздохнув, он решил, что вляпался в любовные интриги Дафни с тайным поклонником. Бедняжка устала от старика и нашла кого-то получше, уж это точно. Шоферу Дафни симпатизировала — ему стало жаль ее, и чтобы старик не ругался, он умолчал перед о мальчишке и таинственном конверте.       — Испанское? — щебетала продавщица. — Такое вам понравиться?       Она протянула конверт с нарисованной желтой птичкой. Над ней прописными буквами было выведено название: «El pajarillo». Тайвин взял пластинку и перевернул — оказалось, что это великолепный сборник народных песен. Он решил, что купит это для себя, а если Джоанне понравиться, то поделится пластинкой.       — Очень хорошо, — сухо кивнул Тайвин. — Заверните.       Уже на улице его догнал тот самый мальчуган. С полной уверенностью он всучил ему небольшой футляр, перевязанный такой же, как пластинки, лентой.       — Вам в подарок, сэр. Сменные иглы для патефона для вашей супруги, сэр, — выпалил он.       То был тихий, тоскливый вечер. Джоанна прикрыла глаза, курила, разлегшись Витрувианским человеком на кровати. Дождь накрапывал на стекло и успокаивал ее истонченные нервы. Тишину прервало пыхтение автомобиля. Фары ненадолго прорезали темноту аллеи, хлопнула дверца, главный пассажир вышел. Джоанна вздохнула — он сейчас поднимется к ней.       Тайвин зашел прямо в пальто и положил у изголовья стопку пластинок. Он бросил тревожный взгляд на кузину и подсел рядом:       — Сегодня поужинаем у меня, — он придвинул подарочный пакет. — Выбери те, что понравятся. Встретимся через час.       Он поцеловал ей щеку и ушел. От него остался крепкий запах одеколона, который разошелся по комнате и повис едким облачком. Жан дышала им с легким раздражением. Какая-то бесформенная грусть и недовольство прилипли к ней и снедали второй день. Она бросила окурок в стакан и дотянулась до пластинок. Целая стопка конвертов с джазом из Нового Орлеана и Европы, несколько опер и записей концертов. Особенно пестро выделялся конверт с маленькой желтой птичкой в центре. Она выбрала пять пластинок с джазом, рухнула на кровать, подложив обе руки под щеку, и ждала назначенного времени, тупо уставившись в циферблат. Идти ей не хотелось.       Проверить футляр она догадалась не сразу. Только перед тем, как выйти, она решила заглянуть в него, рассчитывая увидеть очередной браслет из рубинов или дорогую брошь, но тотчас обомлела. Внутри, вместо сменных игл, лежала сложенная вчетверо записка, стеклянный шприц с массивным поршнем и три ампулы бесцветной жидкости. Джоанна взяла записку и прочитала:

«Careful, darling! Your new friend K. is playing a double game. I fear for your safety. I’ve enclosed a potent sleeping draught — should the need arise».

      Все. Больше ничего там сказано не было.       Джоанна не знала, что и думать. Подчерк явно принадлежал Октаву. Только он выписывал «f» с большой петлей на французский манер. Но отчего он скудно изъяснился? Тревога скользнула по затылку и страх поселился в груди. Воображение Джоанны тотчас начало вырисовывать самые гнусные поступки кузена, которые он мог бы воплотить или уже совершал в жизни. Она снова перечитала записку под светом лампы, но разволновалась сильнее.       Шприц заманчиво поблескивал на дне футляра. Жан взяла его, покатала в ладони, пригляделась. Попробовала нажать на поршень. Поразглядывала ампулы на просвет — ни на одной не было маркировки. Удивительным образом скромный набор вселил в Джоанну легкое чувство превосходства. Власти. Она вымыла иглу под струей воды в раковине, протерла насухо полотенцем и завернула в чулки, спрятав их за сливным бачком. Записку порвала и смыла.       Тайком, как вор, она пробралась в кабинет кузена. Свет горел, хотя самого его не было. На широком столе царил порядок. Высокие окна в пол зашторены. Джоанна проскользнула к телефону и уже хотела позвонить Октаву, как вдруг забыла его номер. Она никак не могла вспомнить последние цифры и в надежде подняла глаза, ища справочник. Латунная решетка на книжных шкафах была закрыта на ключ. Выдвижные ящики стола тоже заперты. Жан стукала кулаком по лбу, пытаясь вспомнить номер, но вскоре отмахнулась и спустилась за справочником вниз. Когда она вернулась, Тайвин уже запирал кабинет.       — Ты ко мне? — спросил он.       — Нет… да, — стушевалась Жан. — Замечательные пластинки. Я уже выбрала несколько.       — Отлично, — он приобнял кузину за плечи, довольный тем, что угодил ей. — В погребе есть бутылка, если не ошибаюсь, «Шато де л’Омбр» нулевого года. Я велю Питтсу ее открыть.       Джоанна напряженно кивнула, но думала только об одном — где теперь достать телефон. Она уже давно заметила, как за ней присматривают и не дают связаться с внешним миром. До сего вечера подобное открытие ее не волновало, но теперь раздражение зудело в ней, как стая мошек под кожей.       Свободный телефон висел в кухне для прислуги. Джоанна, прикрываясь халатом, сбежала по скрытой лестнице и наткнулась на двух горничных. Они стояли на коленях в простых хлопковых платьицах, накрытых фартуками, и вощили паркет. Одна втирала суконной тряпкой мастику, вторая, в ритм следуя ей, полировала поверхность. Они весело щебетали между собой, не замечая Джоанны. Она аккуратно пробежала мимо и, оглядываясь, нашла телефон у окна.       — Алло? Оки? — прошептала она, когда трубку взяли.       На конце провода слышалось прерывистое дыхание.       — Оки, я получила твою записку. Что это значит?       В ответ кто-то болезненно замычал и выдавил из себя обрывки фраз, точнее, бульканье. Дыхание участилось, как в припадке паники, и голос тоскливо заныл. Джоанна напряженно вслушалась.       — Что с тобой? Что он с тобой сделал?       Трубку бросили. Разговор оборвался. Джоанна услышала шаги и убежала.       В натопленной комнате, с сигаретой, Тайвин ждал кузину под красным абажуром. В углу, на персидском ковре, красовалась тяжелая виктрола из красного дерева с резными дверцами. На ней временно крутилась «Турандот», и скрипка с женским голосом летали, под потолком, разгоняя одиночество. «Tanto amore, segreto e inconfessato» — расслышал слова Тайвин и записал на бумажку, чтобы найти перевод. Он не сразу заметил, как в комнату зашла Джоанна. Она тихо опустилась в кожаное кресло у камина и положила руки на колени. Тайвин подсел к ней и заглянул в сосредоточенное лицо, на котором отчетливо виделась внутренняя борьба.       — Ты не принесла пластинки, — заметил он.       — Забыла, — растерялась Жан и махнула на виктролу. — И эта хорошая.       — В магазине сказали, новая опера Пуччини. Его последняя работа.       В приливе нежности, он взял ее руку в ладонь и ласково погладил пальцы. Жан вздрогнула. Шея у нее пылала от жара камина. Она зажмурила глаза и сжалась в приступе, будто изнутри ее резанула боль.       — Прости меня. Я уеду в город. Всего на один день и завтра же вернусь.       Тайвин нахмурился.       — Что ты хочешь сделать?       — Всего на день, — повторила Джоанна. — Я вернусь. Обещаю.       Он видел, как она вынула из рукава шприц. Она с такой силой воткнула его в плечо кузена, что игла вошла до кости. Тайвин вскрикнул и успел вытащить шприц, пока она не прожала до конца поршень. Бросил окровавленную иглу на пол и алое пятно тотчас расплылось на рубашке.       Эффекта не было. Тайвин с мгновенье испугано смотрел на шприц, на Жан, на свое плечо. Джоанна тоже испугано смотрела ему в лицо. Оно искривилось в злобе и сразу сменилось отчаяньем. Тайвин схватил ее за руку, боясь, что она бросит его и убежит. Такого взгляда в нем Джоанна не помнила, и сердце у нее защемило от сожаления.       — Что это за дрянь, — прошептал он.       Тайвин попытался выпрямиться, но его накрыло необъяснимой волной паники и сердце заколотилось в приливе адреналина. Совладав собой, он сделал несколько шагов к дверям и загородил собой проход. Рану жгло, воздуха в груди не хватало. Жар растекался от плеча к пояснице, тек по венам в пальцы, выходил с потом на кожу. Сосредоточившись, он вслушался в себя — сердце пропустило удар, забилось глухо и медленно.       Ноги ему отказали. Он сделал неровный вдох и упал всем весом на пол. Он последний раз взглянул на бледную, напуганную Джоанну, затем комната поплыла. Свет абажура замутнился и сузился до красного пятна, пропала мебель, исчезла Жан, ее лицо. Он еще успел услышать далекий звук ее голоса, как если бы опустил голову в воду, а потом провалился в черное беспамятство.       Джоанна боялась уходить. На мгновенье блеснула мысль, что в ампулах могло быть не снотворное. Она подкралась к кузену и нагнулась. Он не дышал. Глаза его раскрылись широко, а зрачки сузились до макового зернышка. Губы синели — и тотчас ей вспомнились такие же синие губы мертвого офицера Шомберга.       Тогда Жан подняла полы сорочки и кинулась на чердак, где жила часть прислуги. Она колотила кулаками двери:       — Помогите ему! — закричала она. С лестницы прибежал полностью одетый мажордом. Он еще не ложился спать. — Скорее! Надо вызвать врача!       Тут же в доме начался переполох. В ночных сорочках, все кинулись к хозяину. Джоанна, покусывая губы, решила, что ничем помочь уже не сможет. В стыде, страхе и отчаянье, она убежала к себе. Под кроватью пылился саквояж. В него полетели блузы, шерстяные юбки, пачка сигарет, зеркало и несколько флаконов с духами. Скинув халат, она натянула платье, от которого руки чесались и загасила свет. В карманах пальто скопилось немного мелочи на билет. Джоанна вышла из дома со стороны пруда, пересекла лужайку и очутилась у фонтана с рыбками. Здесь находилось единственное место, где один прут ограды шатался и через него можно было протиснуться наружу. Никто ее не остановил, даже не заметил. В завершение, Джоанна обернулась к дому. Все окна на этаже, где жил Тайвин, вспыхнули электрическим светом.