В тени золотого мира

      Ему сказали притормозить под билбордом с рекламой зубного порошка. Оттуда с трасы спускалась едва накатанная дорожка и вела к заброшенной заправочной станции, угрюмо гнившей в зарослях мелкого кустарника. Загасив фары, серебряный «роллс-ройс» двинулся в темноту и вскоре скрылся с горизонта.       Тайвин оттирал платком руль и сиденье, но рана на губе продолжала сочиться и пачкать рукава, пальцы и колени. Буро-красные пятна цветами расходились на белом воротнике и груди. Он заглянул в зеркало заднего вида — половина лица опухла, потемнела и налилась, как спелый плод, готовый лопнуть. Тогда он тихо выругался, бросил платок под ноги и вышел из машины. Вокруг сгустилась удивительная тишина. С ржавой крыши заправки капало, трещали кусты с кузнечиками, остывал двигатель.       — На кой черт он приехал сюда на такой тачке? — донесся шепот.       — А кто это?       — Тс-с, он нас слышит.       Тайвин обернулся. Из темноты его изучали возбужденные глаза. Человек пять-шесть сидело на корточках у чугунных колонок с трухлявыми шлангами. Один бросил окурок в разбитое стекло циферблата и, зажав ноздрю, высморкался под ноги. Другой сунув пальцы в рот свистнул. Из магазина, давя тяжелыми ступнями разбитое стекло, выплыл гигантский силуэт индейца. Опустив подтяжки брюк, он был раздет по пояс и тащил в руке ацетиленовую лампу.       Его мясистое, квадратное лицо, закупоренное безразличной гримасой, опустилось к изувеченной физиономии старика. Желтый свет лампы отбросил резкие тени на подбитую скулу и раздувшуюся щеку. Индеец разглядывал упорно, но ничего не говорил. Да разве и мог сказать? Ведь пока не спросят, он рот не откроет и нос не сунет не в свои дела. Тайвин, понизив голос, буркнул.       — Потом.       — Я говорил тебе, мистер Кэрагон, приставить охрану.       — Не сейчас. Показывай, что поймал.       — Надо охрану, — повторил амбал.       — Прежде, чем ты родился, меня охраняли как лучшего государственного мужа. Мне это ничем не помогло. Беда приходит от тех, кого ты сам подпускаешь близко, — гневным шепотом процедил Тайвин. — Твои люди привлекают много внимания. Мне это ни к чему.       — Итальяшки так делают и делают правильно. К их верхушке не подберешься.       — И все знают, кто они, — Тайвин поднял руку, обозначая, что эта часть беседы окончена, и Вождь умолк.       Стены разрушенного магазина были исписаны углем и мелом местными мальчишками. Непристойными фразы и символы густились вязью меж пустых стеллажей, складываясь причудливым узором. Под прилавком, на стружке облупленной краски, пыли, окурков и песка, валялся голый татуированный человек. Лицо его оплыло от побоев, руки связаны и спрятаны у паха. Его долго пинали по почкам, и он уже мочился под себя кровью. Распухшие веки не открывались, он только слухом понимал, что твориться вокруг. Он с хрипом дышал и не пытался дергаться.       — Не спать! — басом рявкнул Вождь. — Пришел важный человек. Повтори ему все.       Татуированный человек засопел и вытянул грязную шею. Он говорил медленно, булькая слюной, и понять его было трудно.       — Пришел поиграть, — говорил он, коверкая слова. — Были деньги. Про девку ничего не знал. Это… все Лу придумал. Его идея… я ж… ее вообще не знал. Думал, певичка какая-то. Пьяный был…       — Кто он такой, — смутился Тайвин.       — Не знаю, не мой человек, — помотал головой Вождь. — Имя у него Вилли.       — Я был матросом… сейчас грузчик, — просипел Вилли. В доказательство он приподнял связанные руки, показывая на груди и боках синие рисунки рыб, русалок, черепах и птиц.       — Что значит не твой? — не обращая внимания, повернулся к дикарю Тайвин. -Как он оказался в конторе?       — Гарза водил посторонних, — пожал плечами индеец.       — Ты должен был пресечь это. Следить за дисциплиной — твоя обязанность. — Нет, — возмутился Вождь и свел густые брови. — Гарза не мой. Я не хожу в контору. Я не могу следить за всеми.       И он был прав. У Гарзы было особое положение. Он пришел в их предприятие с мистером Кэрагоном из далеких морей и находился при делах с самого начала, поэтому не воспринимал Вождя как старшего. С другой стороны, иерархию устанавливал сам мистер Кэрагон и не раз настаивал, чтобы Гарза подчинялся дикарю. Поэтому юноша блуждал между двумя состояниями, мня себя свободной птицей, и не находил места.       — Кто был третий, — обратился Тайвин к бывшему матросу.       — Я его не знаю… пьяный был, не помню.       — Кто третий, — повторил Тайвин.       — Не знаю!.. — татуированный человек заплакал. — Он приятель Лу. У него и спросите! Я ничего не знал, клянусь!       — Где Гарза? — Тайвин повернулся к амбалу.       — Снаружи, — коротко ответил Вождь.       Избитый Вилли приподнялся на колени, прикрывая срам рукой, и разлепил опухшие глаза в испуганной надежде:       — Третий, да был… Лу с ним знаком, его спросите! Лу его знает, это его приятель какой-то, я его видел впервые.       — Как выглядел, — пробасил индеец.       — Не помню… Лет пятьдесят, но не старый. Он почти все время молчал. Он… он был в белых штанах и… когда все закончилось, он истерли и говорил, что надо уехать. Мы с Лу тоже так решили, но он… тот в штанах, сказал, что ему надо племянника забрать, тогда он и поедет. Только с ним.       Он прокашлялся, сплюнул кровавый сгусток в пыль под прилавком и снова заговорил.       — Этот третий… брезгливый был… Он эту дамочку только в задницу имел, чтобы не было никаких последствий… И когда он…       Бритвенным лезвием отсеклось самообладание, и резкая вспышка в глазах убила терпение. На окне, оставленный индейцем, лежал заряженный револьвер в кобуре. Тайвин с совершенно спокойным лицом машинально схватил его, вытянул руку и направил в грязного матроса. И нажал бы курок и всадил бы весь барабан тому в лицо, чтобы свинец торчал из кожи и костей, но Вождь успел метнуться и накрыть револьвер ладонью.       — Нет, — пробасил он, — у нас был уговор. Руки мистера Кэрагона остаются чисты. Ты сам сказал мне это.       Тайвин взглянул на него свирепо и попытался высвободить оружие, но индеец был сильнее. Он глазел спокойно на своего начальника черными сонными глазами и ждал, чтобы ярость его успокоилась. Вскоре так и случилось.       — Переломайте ему позвоночник, — сказал Тайвин и разжал пальцы.       — Он помучается, — кивнул Вождь. — Я знаю толк. Впереди целый день. Итальянцы отрезают под корень естество, но я знаю, как продлить агонию.       Звериный гнев и праведное бешенство оскорблённого мужа застряли в мышцах, не зная, куда выплеснуться, и зрели в нем, как гнойный фурункул. Будь он моложе и смелее, набросился бы вслепую с кулаками на кого угодно, лишь бы кровь брызнула в стороны, но скованность и отягчённый ум не позволяли опуститься раздутому достоинству до первобытных чувств. Он выбежал на воздух, под влажное светлеющее небо, сунул сигарету в зубы и чиркал спичку замёрзшими руками.       — Где Гарза, — гаркнул он, топающему за спиной индейцу.       Тот вздохнул без удовольствия. В кустах прятался черный «форд», облюбованный немыми фигурами. Вождь шикнул на них, и сигаретный огоньки, как звезды, рассыпались в стороны. Сам «форд» выглядел потрепанным. Капот помят, лобовое стекло разбито вдребезги, а на дверце водителя остались следы выстрелов. Вождь подошел к наружному багажнику, открыл его и поднял фонарь, чтоб показать внутренности отсека. Внутри лежал закутанный в ткань труп. Присмотревшись, Тайвин понял, что это Лу Гарза.       — Я думал, ты умнее, — медленно процедил старик. — Он же мертв.       — Не сердись, — нахмурился Вождь. — Мальчик сам убился.       И он рассказал кратко, как все случилось. Гарзу и его напарника ждали в засаде до середины ночи. Когда дождь кончился и негритянские трущобы погрузились во влажную, хлюпающую тишину, в барак сунулся нос. Он принадлежал пугливому и низкорослому человеку, которым впоследствии оказался матросом. Он встал на пороге, принюхался к спертому запаху дома и окликнул Шоколадку. Женщина не ответила — и к матросу сразу заползли подозрения. Он развернулся и убежал, а засевшие по углам бандиты бросились за ним. Они скакали по кривым переулкам, теряя в чавкающей грязи обувь, пытаясь загнать свою жертву в угол, но тот, как таракан, успевал ускользнуть. Вскоре он выбежал на асфальт, где, не глуша мотора, его ждал черный «форд». За рулем сидел Гарза и, увидев перепуганного напарника, сразу дал газу. «Форд» рванул и за ним началась погоня. Нет смысла говорить, как они петляли по городу, сшибая урны и гидранты. Все кончилось аварией на трассе под номером двадцать девять. Черный автомобиль вылетел на скорости с дороги и скатился на обочину, недалеко от билборда с рекламой зубного порошка. Перед этим слышалось два коротких выстрела. Скрип колес. Скрежет, треск. Глухой удар крушения. Из разбитой машины выполз татуированный матрос и, ковыляя, попытался убежать, но сразу получил выстрел в лодыжку и рухнул в траву. Когда подъехали остальные и бросились к «форду», оказалось, что водитель вышиб головой лобовое стекло, сломал шею и разбил голову об торчащий из земли валун. Он умер в удивительной позе. Сломанные ноги застряли на капоте, тело вытянулось по номерному знаку к земле, голова неестественно выгнулась, а правая рука с оттопыренным указательным пальцем застыла над виском, словно он хотел вышибить себе мозги. Одна-единственная работающая фара жутко освещала его застывшую улыбку.       Тайвин, выслушав увлекательную историю, нагнулся к багажнику. Чтобы тело взлезло в стальной ящик, труп пришлось сложить пополам, согнуть неестественно ноги, затолкать поглубже голову, чтобы она не мешала крышке закрыться. И все-таки смуглое, красивое лицо Луиса Гарзы расплылось в блаженной улыбке и стеклянные глаза хитро блестели под звездами. Он успел обмануть хозяина последний раз — помер раньше времени и улизнул от его гнева. Тайвин разочаровано отвернулся.       Курившие люди в шляпах проводили их молчаливыми взглядами, и Вождь дал знак, чтобы они вернулись в заброшенный магазин, откуда сразу послышались крики Вилли. На горизонте светало. Розовые облачка тянулись по небу и постепенно окрашивались в золотые. Фонари на трассе еще не погасли и рассеяно освещали пустую дорогу.       Тайвин откинулся на кресло машины и прикрыл глаза. Он не спал много часов. События, случившиеся одно за другим, безумным калейдоскопом крутились в мозгу. На сердце стало гаже, чем прежде. Ему вспомнилось, как ловко Гарза играл на кастаньетах в Гаване и как красиво пел по вечерам, завидев смуглую девчушку. Нет, не принесли ему ни удовлетворения, ни чувства справедливости опущенные к его ногам смерти. Пока он ехал по трассе домой, подавленное возмущение возгорелось с новой силой. Будто бы он купил пирог и уплатил из своего кармана полную цену и в праве кушать от него, сколько и когда захочет, а получилось так, что от пирога жрут другие, а он сидит, как дурак с открытым ртом и только смотрит. Горькое унижение и раздражение от собственного бессилия душили его, давая импульс к безрассудству.

***

      Она утопала в перинах и одеялах, зарывшись, как иступленный зверек, и только маленький овал лица выглядывал наружу. Чистое белье пахло мылом и чужими руками, стелившими кровать. На тумбе стоял графин с водой и пустое блюдце. Вечером в нем лежало две пилюли для сна. Они не помогли. Джоанна ворочалась всю ночь, мучаясь кошмарами.       Ссутулившись, она села и свесила ноги. Бретелька ночной сорочки сползла с плеча и оголила белую грудь. Жан ничего не заметила. Она тягостно прислушивалась к звукам приоткрытого окна. Из сада веяло прохладной дымкой зачинавшегося утра. Уже светлел горизонт и первые птицы, щебеча, прыгали по веткам молодых дубов.       Хотелось курить. Она потянулась к тумбе и проверила каждый ящик, заглянула под кровать, подняла подушки, проверила карманы халата. Никто из прислуги не догадался положить ей хоть бы одну сигарету и спички. Джоанна зажмурилась, закрыла лицо руками и заплакала навзрыд. Она не могла заставить себя остановиться. Как ураган, как буря, как шторм — неотвратимое горе нагнало ее и захлестнуло по горло. Она рыдала, непомерно раздувая легкие, дрожа всем телом. И та же грозная сила молнией ударила в макушку, ослепила ее и погнала прочь из дома.       Ужасный дом! Отвратительный! Босая, Джоанна бежала по анфиладе одинаковых дверей с латунными ручками. За каждой, гипнотическим ужасом, повторялся унылый, лишенный фантазии интерьер. Слабый свет сонного солнца косыми лучами падал в узкие окна и поднимал пыль. Там пахло затхлостью и старой крепкой мебелью.       — Ни одной сигареты в этом чертовом доме! Дайте мне закурить! — взахлеб кричала Джоанна.       Нежная атласная сорочка зацепилась за подлокотник кресла и с треском разорвалась на ней, оставив совсем голой. Остервенелой гарпией. Джоанна прыгнула на лестницу и, шлепая ступнями, пронеслась на самый низ. Пустынный холл пересекала свежая вереница мокрых следов от ботинок. Она тянулась от парадных дверей и пропадала в тени левого крыла дома. Джоанна, не заметив мужских следов, налегла всем телом на тяжелые створки дверей и чуть ли не кубарем вывалилась на влажную траву.       Она яростно бежала по саду, царапая лицо об ветки. Под тяжестью воды кусты и деревца клонились к земле, пряча расходившиеся тропинки. Джоанна мчалась, зажмурившись, не разбирая дороги, пока не запнулась об корень и упала в свежую клумбу.       — Мэм! Мэм! — послышался голос.       Из зелени сунулось дряблое, с обвисшими, как у бассета, щеками, лицо запыхавшегося мажордома. Он подскочил к Джоанне, нагнулся, чтоб поднять ее на ноги, но получил жуткий отпор. Она взвизгнула, как ошпаренная, и оттолкнула мажордома. Тот виновато попятился и потупил глаза. Вид женской наготы смущал слугу.       — Прикройтесь, мэм, — он осторожно протянул ей плед. Он видел из окна, как она пересекает лужайку, и успел схватить первое, что попало в руку.       — Да затолкай это себе в задницу, — бешено процедила Жан и тут же осеклась. — Простите! Простите, я…       И снова глаза ее блеснули слезой, и она тихо всхлипнула. Прижала колени к груди, забыв про плед. В ее сознании открытое для чужих глаз тело загрубело коркой на ране и совсем не волновало ее.       — Я хочу сигарет, — вытирая слезы пробормотала Джоанна. — Я просто пошла купить сигарет.       — О, боже! Такой шум из-за табака! — растерялся мажордом. — Будут у вас сигареты, только оденьтесь! Хозяин едва вернулся и очень устал. Вы весь дом разбудили. Я-то ведь промолчу, а что остальные будут болтать? Что скажет мистер Кэрагон, если узнаете, что вы без одежды бегаете и кричите?       — Только не говорите ему, — поморщилась Джоанна и обернулась толстым пледом. — Мне надо пройтись и успокоиться. Где тут магазин? Заправка тоже подойдет.       — Вам нельзя покидать территорию, мэм, — отчеканил мажордом.       — Как? Почему?       — Так велел мистер Кэрагон. Ваше состояние требует спокойствия и уединения, — и он выразительно посмотрел на нее, намекая: «Чтобы такие припадки не опозорили вас на людях».       — Опять дурацкие правила. Я с ним поговорю, — Джоанна неуклюже поднялась с клумбы. Она помяла замечательные цветы и жалобно вжала голову в плечи. — Такую красоту испортила… Передайте садовнику, что я совсем не нарочно. Кстати, как вас зовут? Мне никто не сказал.       — Питтс, мэм, — и он слегка кивнул головой в знак приветствия.       — Здравствуйте, Питтс, а я…       — Я знаю, кто вы, — мажордом сложил руку и предложил ей облокотиться. — Пойдёмте, мэм. Я налью вам чаю с мятой и ваши нервы успокоятся.       На завтрак подали выжатый грейпфрутовый сок, крепкий кофе, овсяную кашу с густыми сливками и сахаром, яичницу-глазунью с беконом, тосты с маслом и сдобные булочки с финиками. Лакеи выровняли обтянутые дамастом стулья, накрыли серебряный прибор на двух персон, вынесли пепельницу и свежую газету. Но хозяин не спустился. Когда все остыло, мажордом сунул голову в столовую, оглянулся и велел убирать со стола. Служки радостно, не скрывая улыбок, истребили завтрак на кухне, хохоча над возмущенным поваром.       Обед пришлось задержать. Хозяин, в несвойственной себе манере, проснулся только к вечеру и велел принести все в кабинет, не разогревая. Ему внесли пряную ветчину, грибы с соусом и заиндевевший графин джина. Мажордом задержался на пороге, тревожно разглядывая физиономию мистера Кэрагона.       — Вызвать врача, сэр?       — Да, — быстро ответил Тайвин и придвинул тарелку. За ночь его лицо распухло еще сильнее, — для мисс Дафни. Как она себя вела в мое отсутствие?       — О, она, кажется не в духе, — мрачно заметил мажордом и вернулся в кабинет, плотно закрывая дверь. — Часто плачет. Ей здесь не нравиться.       — Привыкнет, — он отмахнулся вилкой. — Пусть больше гуляет. Покажи ей библиотеку и бассейн. Где она сейчас?       — Принимает ванну, — помявшись, мажордом добавил неуверенно, — уже третий раз за день, сэр.       Ванная комната пряталась за незаметной ширмой в стене. Там были выбеленные стены, украшенные картинками с итальянскими видами, и пара светильников, перетянутых абажурами. Горничные выложили на жестяном столике аккуратной стопкой полотенца, несколько флаконов с лосьонами, золотую пепельницу и вазу с цветами. В середине, на плитке с красными ромбами, стояла тяжелая черная купальня. В ней сидела Джоанна и сидела давно. Мыльные пузыри полопались, пена растворилась, пар на зеркале высох. Тайвин не сразу обозначил себя, а постоял, спрятав руки в карманы, разглядывая пейзажи на стене. В доме было еще много мест, куда он ни разу не ступал.       Джоанна, заметив кузена, смутилась и поджала колени к груди. Лицо ее выражало холодную отчужденность, хотя лишено было злости или обиды. Тайвин взял табурет, смахнул оставленную кузиной ночную сорочку и халат и сел так, чтобы правая сторона лица не пугала женщину. Наивная попытка утаиться от ее глаза.       — Боги, что это? — сразу спросила Джоанна и мокрой рукой развернула его подбородок к себе.       Половина лица его распухла и расплылась в желто-черном синяке, белок правого глаза окрасился кровью, рассеченная губа наскоро зашита. Он угрюмо выжидал, пока она насмотрится,       — Авария, — моментально соврал он.       Джоанна сразу потеряла интерес и залегла на дно купальни. Он бесстрастно смотрел на ее голое, переливающиеся в мутно-белой пене тело. Жан аккуратно взяла его руку в свою и положила на мягкую грудь, лаская себя его пальцами. Он резко отстранился и высвободил ладонь.       — Что? Почему? — расстроилась Жан. — Ты презираешь меня. Ненавидишь. Я слишком грязная для тебя, да?       Глаза ее помутнели, она всхлипнула и ударила кулаками в воду, брызнув пеной. Схватила жёсткую мочалку и терла себя остервенело, пока кожа не стерлась в кровь. Тайвин силой выхватил мочалку и бросил на пол.       — Хватит! — прикрикнул он.       — Если я тебе так противна, зачем ты запер меня здесь?! — она бесцельно мотала головой, сжимая веки. — Поцелуй меня.       Он не тронулся.       — Ну же!       Тогда она обхватила его шею и утянула с собой под воду, впившись русалкой в его увеченный рот, не отпускала. От неожиданности он задохнулся, толкнул ее руками и вытянулся во весь рост. Пена стекала по лицу и мочила одежду. Жан истерично рассмеялась, а он терпеливо взял полотенце и стал вытираться, снося ее безумные капризы.       — Отпусти меня. Я хочу уйти, — протянула Жан и посмотрела на него исподлобья.       — Нельзя.       — Но я хочу.       — Придется воздержаться.       — Тогда я сбегу.       Тайвин вздохнул, растирая голову. Он еле коснулся пальцами губы, боясь, чтоб шов разошелся. — Здесь безопасное место. Пока месть не свершиться и твоя честь не восстановиться, ты будешь ждать здесь. Возможно местная жизнь покажется тебе скучной после городской, но ты найдешь другие прелести. Проси у Питтса все, в чем будешь нуждаться. Твои капризы будут исполнены.       Джоанна опять молчала. Она опустилась в воду и волосы ореолом разошлись около головы.       — Мне месть не нужна, — сказала она, пуская пузыри. — И мне все равно, что будет с теми людьми. В этом нет смысла. Все уже случилось. Оставь это дело, прошу тебя. Давай просто все забудем.       Тайвин хитро смерил ее взглядом.       — Унизив тебя, они нанесли оскорбление мне. Этого я не прощу, — прищурившись, он спросил кузину. — Мы не можем определить третьего человека. Вспомни его голос или одежду.       — Не знаю, он в углу сидел, — отмахнулась Жан.       — Любая информация пригодиться.       — Я хочу забыть ту ночь, а ты просишь пережить ее заново, — огрызнулась Жан.       Тайвин кивнул и не настаивал. Он принялся рассуждать вслух.       — Был еще четвертый.       — М? Нет, их точно было трое.       — Но все началось с Леклера. Настоящий мужчина не выгнал бы женщину, как бы сильно ее не возненавидел. Этому поступку нет оправдания.       Джоанна медленно повернула шею и сурово взглянула на кузена. Это было и удивление, и страх, и возмущение.       — Ты ведь это не серьезно? Тогда был и пятый. Ты. Все произошло в твоей конторе.       — Куда не должна была попасть ни одна приличная женщина.       Он резко встал с кресла и выпрямился. Жан испуганно взглянула на него.       — Ты ведь… постой. Стой! — она схватилась за бортики купальни и приподнялась. — Не трогай его! Он тут не причем! Слышишь?! Не надо, забудь о нем!       В каком-то отчаянье она встала и подошла к кузену. Болезненно и неловко на обняла его вокруг шеи и робко поцеловала в уголок губ, где не было швов. Затем сказала искренне.       — Я останусь здесь, как ты хочешь, — вздохнув добавила. — Я больше не смогу дать того наслаждения, которые было между нами, но я обещаю быть доброй к тебе.       Он не ответил. Ждал, чтобы она ослабила хватку и отошла. Было нечто неприятное, даже унизительное в ее слепой преданности газетчику. Он ничем не заслужил такого внимания и Тайвин с горечью подумал, что будь он на противоположном месте, Жан не стала бы защищать его. Позже, когда Джоанну обвинили в убийстве, она вспоминала, что никаких обещаний, клятв кузен не давал, а значит ее выпад ненависти был глуп и беспочвенен.

***

      Появление нового человека в доме разбудило интерес в прислуге. Молодая женщина стала объектом сплетен, шуток и намеков. Горничные, проходя под ее дверями, обязательно прислушивались — что делает мисс Дафни? Снова плачет? Все заметили, что она редко выходит из своих комнат, мало ест, много курит, не снимает сорочки и всюду ходит босиком. Мажордом — низенький покатый человек с очевидной лысиной, но хорошими манерами и вкусом в одежде — всячески пресекал пересуды. Порой он врывался к служкам на обед и сидел на скамье в углу, контролируя, чтобы все ели молча или выбирали достойные темы. Именно поэтому он не пускал на кухню шофера, который катался по поручениям мистера Кэрагона туда-сюда в город — молодой человек, выкуривая сигаретку-другую, смачно описывал бурные отношения между хозяином и любовницей, за что получил нагоняй от Питтса.       Не укрылось от служек и то, что хозяин уполз в свои покои зализывать раны. Два раза он выезжал в город к зубному, но в остальном сидел в своей усадьбе, вел дела конторы по телефону, раздавая указания австрияку, и гонял шофера с бумагами. После инцидента, мистер Кэрагон почти перестал брать любимый «роллс-ройс». Он пересел на черный «пакард» и шофера своего отправлял только на нем. Серебряная машина осталась только для особых случаев или вечерних прогулок. Время помпезного кича подошло к концу.       Из города приехал молодой доктор, чтобы осмотреть Джоанну. Она, сжав губы, позволила себя осмотреть. Врач пробыл с ней недолго, затем тщательно помыл руки и вышел на улицу, опустив голову. Признаков сифилиса он не обнаружил, но по синякам и ссадинам определил другое. «Пока чисто. Будем наблюдать», — сказал он хозяину дома. Отложив бумаги, Тайвин рискнул показаться с заживающей скулой и проводил его через аллею тисов к автомобилю. «Но беда, которая приключилась с Дафни… здесь проблема не только в физическом нарушении, а она кроется в другом», — и врач указал пальцем в череп. Тайвин посмотрел на него скептически: «Она вам рассказала?» — «Нет. Дафни вообще не говорила. Просто я не раз сталкивался с подобным и вижу последствия женщины, утратившей доверие ко второй части рода человеческого». Он так выразительно произнес речь, что Тайвин хорошо ее запомнил. Это была настоящая загадка. Он никогда не сталкивался с чем-то подобным раньше и понятия не имел, что чувствует женщина, захлебнувшаяся причинённым ей злом.       Он подложил свою тонкую, сухую ладонь под ее безвольную руку и бережно повел за собой. Она послушно шлепала за ним в галошах и уродливой шерстяной юбке по лужайке. Ветер пролетел меж листьев и поднял растрепанные золотые локоны с глаз. Они шагали под смыкающимися куполами сросшихся крон дубов и платанов, которые высадили чужие руки много лет назад, еще до того, как их мертвые лица увидели солнце. К августу пруд затянулся ряской. Цвели кувшинки. Утки пускали головы на гибких шеях в темную воду, ловили мальков и головастиков, прятались в рогозе с мелким выводком. Тайвин сунул руку в карман плаща и вытянул в салфетке куски хлеба. Опустив глаза, он молча предложил Джоанне покормить птиц. Она оторвала корочку, скатала на ладони мякиш и бросила в воду. Утки быстро поплыли к ним с другого берега, рассекая грудью ряску и оставляя за собой дорожки. Тайвин тоже кормил их без интереса, потом обернулся к кузине. Она прислонилась плечом к стволу плакучей ивы и равнодушно чистила стебелек осоки.       От нее чуть-чуть пахло виски, когда в вечернем сумраке они сидели на замшелой мраморной скамье. От залива тянулся туман и густо оседал в лабиринтах ягодных тисов, колючего барбариса и стриженных падубов. В укромном уголке они скрылись от жадных глаз прислуги и дышали влажным воздухом земли. Из зарослей шиповника им улыбалось поросшие лишайником лицо греческого божка. Кузен предложил ей сигарету и поднес дрожащий огонек, спрятанный ладонью. Она глядела на скульптуру, глаза ее блестели в темноте.       — Я восхищаюсь твоим умением созидать, — сказала она негромко. — Помнишь, когда мы встретились, у тебя даже не было штанов.       — Прекрасное время, — ответил он, смахивая пепел, — никаких забот. Только думай, что поесть и где провести ночь.       — Ты ведь тогда и придумал все это, — она махнула в небо. Над зеленью едва виднелась крыша особняка. — Столько комнат, залов, лестниц. Для кого ты это строил?       — Для наших детей, — не раздумывая, ответил он.       — Что будет, если они не придут.       — Придут.       — Десять лет прошло, милый, а мы по-прежнему с тобой одни. Почему ты уверен, что все измениться?       Ему нечем было отвечать. Он щелкнул пальцами и выкинул окурок. Опустил шею и уперся подбородком в грудь. Разве она не понимает, что ему больно думать о тщетности своих страданий. Он задавался эти вопросом не раз и бежал от ответа, испуганно зажав глаза. Он опустил голову еще ниже и сцепил руки меж колен. Солнце давно село, и они обернулись призраками в синеватой тени сада. Она положила голову ему на плечо и оплела рукою локоть. Ей не хотелось его обижать и ей стало грустно, что его мечты подёрнулись налетом разочарований. Он дернул головой и прошептал:       — От тебя ничего не потребуется.       В последнюю теплую ночь лакеи выставили шезлонги напротив бассейна. За целое лето в нем никто не купался. Жухлые листья плавали на маслянистой поверхности и тонули на плитчатое дно. Попивали бурбон с мятой из мельхиоровых стаканов, они смотрели на звезды. Чтобы развлечь кузину, Тайвин велел принести что-нибудь современное и интересное. Мажордом, потирая кончиками пальцев нос, искал в городе литературу и приобрел небольшой томик Э. Уортон. Тайвин, не зная сюжета, читал Джоанне и сразу переводил. Подперев рукой голову, она рассеянно слушала. Неожиданно она закрыла рот ладонью, зажмурилась и начала сдавленно плакать. Она отвернулась, смахивая с ресниц слезы и прерывисто дышала. Сбитый с толку, Тайвин оторвался от книги. Он не мог шевельнуться, утешить ее, сказать доброе слово и только сидел, как истукан, и ждал, чтобы слезы ее кончились. Он понятия не имел, что происходит в ее сердце. Жан ничего с ним не обсуждала и медленно закисала в своих мыслях и печалях. Удивительным образом беда, рассекшаяся над ней, довлела над обоими. Они жили вместе, обедали, гуляли, разговаривали и делали вид, что ничего не случилось. Но рана, пульсирующая под спокойным налетом вежливости, гноилась и отравляла каждого.       В свободные дни, на рассвете, Тайвин огибал дом в жокейских брюках и сапогах и брел на задворки своих владений. Небольшое здание, отделанное известняком, с кованным флюгером в виде стрелы, источало тонкий запах сена, навоза и лошадей. Ему навстречу, улыбаясь, выходил конюх и вел к стойлам. Поджарый рысак гнедой масти недовольно топтался на месте, выкидывая сухую, точенную морду к потолку. Он возбужденно сопел узкими ноздрями и чуть дрожал тонкой кожей. Одной рукой Тайвин схватил его за удила, притянул к себе и погладил свободной ладонью. В такие дни на него сходило успокоение. Он считал, что удерживает в себе то немногое, что осталось от него прежнего. Конюх — простоватый мужичок, любивший всем сердцем животных, с удовольствием рассказывал маленькие детали, чем жили лошади в отсутствие хозяина. Тайвин терпеливо слушал мельчайшие подробности, затем лихо запрыгивал в седло и пускался галопом по сухой траве.       Он гонял непослушного рысака по сотням аркам своей земли и, когда ночная прохлада отступала и начинало теплеть, направлял коня к ограде, перепрыгивал низкий каменный парапет и отправлялся к пляжу. Бывало купался, пока никто не видит, или, сняв сапоги, заходил в волны по колено и встречал рассвет. Ему хотелось, чтобы Джоанна разделила с ним восторг жизни. Он скакал к дому и гарцевал под окнами кузины, дразня ее с улицы. Для нее он приготовил податливого жеребца с ласковыми глазами и пушистыми ресницами. Тайвин был уверен — животное ей понравиться и подойдет характером. «Спускайся. Давно ли ты каталось верхом?» — спросит он, если она выглянет из окошка. «А как же тот вечер в триста двенадцатом номере?» — бросит она кокетливо и одарит таинственной улыбкой. Но Джоанна не подошла и не выглянула, хотя он видел ее лицо за занавеской.       С наступлением дождливых осенних вечеров, прислуга затапливала камин в курительной комнате. Джоанна забиралась с шалью в глубокое кресло, обтянутое кожей, и грелась у трескучего огня. Она никогда не включала лампы, не раздвигала портьеры, предпочитая прятаться в потемках. Ласковое пламя бросало резкие тени на ее посеревшее лицо. Тайвин присоединялся к ней позже. Он вытягивал ноги, ставил сапоги на решетку и грел замерзшие ступни. На лакированный столик опускалась колода карт. Он поддавался ей, нарочно ошибался в партиях, но Жан играла безучастно, словно отбывала повинную. Она перестала улыбаться.       Третьего мерзавца не нашли. Событие трагичной ночи начисто изгладилось из памяти обывателей конторы. Суконный стол для бильярда разрубили и выбросили, двери строго закрывались на ключ, посторонних не пускали, просителей заносили в списки. Даже о Луисе Гарзе, любимчике и душе любой компании, со временем позабыли. Никто его не искал, как и матроса Вилли. Полиция радостно открещивалась от подобных персон. Тем более никто не беспокоился о застреленной Шоколадке. Казалось, жизнь в конторе вернулась к старому порядку. Ничего не забыл дикарь. След давно остыл и затерялся, но он упорно проверял каждого картежника, бильярдную акулу и других азартников, якшавшихся с Гарзой и подходящих под худое описание. Массируя крепкий выбритый подбородок Вождь наблюдал из окна закусочной, как мальчишки гоняют мяч по улице. В его голове колыхалась склизкая догадка, но она была такой абсурдной и наглой, что он не осмеливался ее озвучивать мистеру Кэрагону без доказательств.       — Ты отпустил шофера в тот вечер, — бубнил индеец по телефону. — Они с Лу приятели. Он мог видеть. Мог зайти и увидеть. Того в штанах.       Тайвин обдумывал его предположение. Он водил языком по опустевшей десне, где ему выдрали зубы.       — Он заедет на неделе. Пошли кого-нибудь поговорить с ним, но не пугай мальчика. Проверить стоит, но не думаю, что он замешан, — Тайвин взглянул на бронзовые часы. — И передай Зигги, чтобы связался с нашими людьми на острове. Они могут проверить, кто приезжал отсюда за последнее время. Зигги поймет, о ком я говорю.       — Сделаю, мистер Кэрагон.       Осенним днем, когда прежний облик вернулся к нему, Тайвин вышел на крыльцо особняка и долго, пока глаза не защипало, смотрел на солнечный диск. Ему не хотелось ехать к зубному, и он отвлекался на сотню мелких дел. Это был его последний визит — настало время ставить золотые коронки.       Он сидел в очереди, лихо скрестив ноги, и разглядывал нарисованные плакаты для детей с жуткими последствиями кариеса. Рядом висела реклама ополаскивателей от «мутного налета». На весь коридор разлетался детский крик и визг бурмашины. Тайвин вспомнил, в какой ужас привели его эти звуки, когда он пришел первый раз. В пыточных темниц он слышал нечто подобное, когда преступниками выжигали кожу раскалённым металлом. Как легко стало на сердце, когда доктор отодвинул бурмашину и произнес:       — Будем выдирать, — он цокнул языком, мотая головой из стороны в сторону. — А ведь у вас прекрасные зубы. Образцовые. Знаете, если бы я видел вашу челюсть в отрыве, гм… от остального, я бы подумал, что вы совсем молодой человек! Да-да, вы посмотрите, — он подставил зеркальце.       — Белые и почти не сточены. Как вам это удалось?       Тайвин не знал, что и ответь:       — У моей матери были хорошие зубы, — сказал он скромно.       — М-да, жаль-жаль, — повторил врач. — Шестерка раскололась. Если не удалить, то сгниет.       Укол морфия не помог. Он слышал хруст и глухо застонал от боли. Опять опухла щека и в стройном ряду образовалась брешь. Было приятно трогать языком ровную, гладкую десну, она напоминала теплую зализанную гальку. Ей быстро нашлось применение. Сигареты отлично пролезали в образовавшуюся дыру и можно было их круто заворачивать набекрень, сжимая челюсти.       В тот последний визит к врачу, Тайвин получил три золотых зуба. Ему это показалось экстравагантным и не понравилось. Оттянув пальцем щеку, он печально разглядывал свое отражение.       Когда все зажило, пришло время ставить коронки. Золото ему льстило, но потом он одумался. Золотые зубы носили нувориши, бандиты, выскочки-политики и актеры — в целом все, кто не имел вкуса и хотел кричать на весь мир о своем успехе. Настоящие аристократы выглядели иначе. Он долго торговался с врачом на фарфор, но тот, улыбаясь, пошутил: «Это ваша инвестиция. Помрете и детки выкрутят их в сразу».       — Не переживайте, — успокоил врач, умывая руки в раковине. — Не будете широко улыбаться — никто их не заметит. Кстати, вы уже разобрались с тем негодяем, который вас подрезал на дороге?       — Еще нет, — ответил Тайвин, поправляя галстук в зеркале. — Но скоро открытие сезона в театрах и операх. Мы обязательно с ним пересечемся.

***

      Мистер и миссис Леклер много лет не появлялись в светском обществе вместе. Они вспыхнули в старой опере с открытием сезона. Великолепные машины останавливались у главного входа с широкими мраморными ступенями и выпускали блистательных гостей. Их пестовала публика, собравшаяся поглазеть на богачей. Журналисты, жадные до светских происшествий, щелкали снимки. Октав Леклер вышел из лимузина первым и подал руку жене, расцветшей под слепящими вспышками фотоаппаратов и царственно разгладившей соболиный мех на манто.       В гранд-фойе супруги зашли чинно и степенно и сразу стали объектом пересуд. Джентльмены, попыхивая сигарами, удивленно хмыкали, дамы, обмахиваясь веерами, тихонько судачили между собой. В тот вечер их обсуждали все, кто хоть немного питался сплетнями светского общества. Как комично Леклеры выглядели вместе: грузный и крепкий газетчик и его миллионерша-жена, плывшая легким облачком рядом. Некоторые увидели у мистера Леклера первые отблески седины и решили, что его триумфальное возращение к жене — акт благоразумия или страха перед летящими годами. Так или иначе, но некоторые знали, что он вернулся к жене еще летом. Он появлялся на ее скучных вечерах поэзии, сопровождал на полях для гольфа, делил приглашения в высокие дома. В тот оперный вечер Дебра Леклер светилась от счастья и воплощала собой торжество победившей жены.       Людей на «Аиду» собралось много. Пять уровней блистательного зала гудели, купаясь в густой жаре. Люди толкались и отвоёвывали места на оббитых пурпурным плюшем креслах, в ложах мило беседовали приятели-аристократы, мужчины возвращались из курительных комнат. Октав Леклер, тарабаня пальцами подбородок, задумчиво наблюдал за бурлением в опере. Его взгляд падал на обилие позолоты в лепнине и сложной резьбе; вычерченные имена над сценой с обрамлялись желтыми лавровыми венками, тяжелый занавес из золотого дамаста блестел в свете люстры с расходящимися лучами. Толстолицые купидоны улыбались со стен заплывшими глазами и растекались в гаденьких улыбках, посмеиваясь над богачами дурных вкусов. «Нет, до Оперы Гарнье еще очень далеко», — думал Октав, вспоминая Францию, и плавно перенесся в воспоминания о былом. Украдкой в ложку Леклеров поглядывали монокли — молоденькие дамы, прячась за веерами, кидали взгляды на красивого газетчика, который с каждым годом выглядел благороднее. Дебра, насторожившись излишним вниманием к супругу, начала ласково ворковать с мужем, а тот смущенно и по-дружески сжимал ее ладонь.       Свет погас и действо началось. Гигантская люстра погасла и медленно на тросах поднялась вверх. Болтовня прекратилась. Поднялся занавес и обнажил великолепные декорации египетского дворца. Оркестр вздрогнул и заиграл. Выждав время, в свой такт вступили вокалисты и разогретый воздух зала наполнился длинными партиями. Октаву приглянулась артистка, исполняющая непосредственно Аиду. Это была немного смуглая молодая женщина с восточными чертами лица, что весьма удачно сочеталось с ее ролью. Оценив ее красоту, газетчик уже не спускал с нее глаз. Дебра Леклер навела бинокль на сцену. Ее тонкие губы растянулись в улыбке.       — Желаешь ее, mon ami? — спросила она, ласково потрепала мужа по щеке. — Сегодня ночью можешь представить ее лицо, когда будешь спать со мной.       — Наслаждайся музыкой, дорогая, — и Октав раздраженно отодвинулся от супруги.       После победы Радамеса и шествия пленных начался антракт, и зрители весело поспешили обсуждать накипевшие мысли, блуждая в коридорах оперы. Гости курили, оркестр отдыхал, актеры меняли костюмы, в пустующие ложи вальяжно пробирались опоздавшие. В бенуар Леклеров хлынул поток удивленных приятелей. Дебра без умолку болтала, рассказывая, как весело и беззаботно им теперь живется. Октав поддакивал и все как-то аккуратно обходили причину трещины их брака, делая вид, что все изначально в порядке, а иначе и быть не могло. Более хитрые знакомые подмигивали, всячески намекая на существование белокурой любовницы с упругой грудью. Приятели теснили друг друга, всем хотелось поздравить Дебру с первым выходом в новом сезоне, а заодно поглазеть на ее мужа-неудачника. Октав, чуя подвох, совсем стушевался и затих.       — Пройдусь в курительную комнату, — сказал он жене, вставая с места.       Дебра болтала с подругами, хвастаясь парчовым узким платье в пол. На ее висках, сквозь пудру, проступали капельки пота, оставляя борозды на коже. Октав в отвращении отвернулся и крадучись улизнул из ложи, чтобы не устраивать сцен на людях — она бы его не отпустила без личного сопровождения. С легкостью газетчик вышел в коридоры и вздохнул полной грудью. Людей толпилось много, и он сразу потерялся в блеске смокингов и газовых платьев. Курительная комната была битком заполнена, и Октаву расхотелось туда идти. Он постоял немного, подумал, что должно быть о нем тоже судачат и решил остаться в залах. Он спрятался за колонну и тупо ждал окончания антракта. Тут-то его и нашел молодой человек с рубцами на щеках.       — Ну угостите ли сигареткой? Свои в пальто забыл.       — М? — Октав обернулся и посмотрел на мальчишку. Молодой, лет двадцати, рыжий и в костюме не со своего плеча. — Могу и угостить.       Он достал из-за пазухи портсигар и открыл, предлагая юноше угоститься. Тот быстро сцапал сигарету, спрятал в нагрудном кармане и улыбнулся сладко.       — Как же вас отблагодарить?       — Да бросьте, — отмахнулся газетчик.       — Нет! Мне отказали уже двое, а вы не брезгуете. Я хочу вас отблагодарить. Хотите, проведи вас за кулисы? Познакомлю с Ясмин Нефер.       — Ясмин… как?       — Исполнительница Аиды.       Тут Октав заметно заинтересовался. Он вытянулся и внимательно вгляделся в юношу. Тот улыбался, как старый друг.       — Ну… неплохо, да только успеем ли? — неуверенно спросил Октав, поглядывая на часы.       — Успеем. Я вас представлю. К тому же, там разливают прохладительные напитки, — снова заговорил неназванный гость, змеею искушая Леклера. — В такую жару и ледяное шампанское… М-м!..       — Ах, вот как? Еще не кончился концерт, а уже отмечают?..       — Сегодня у мисс Ясмин полный успех. Она решила не медлить.       — А право… пойдемте! — воодушевился газетчик. — Пройдемте немедленно к Ясфер… Ясмин, извините. У нее необыкновенная внешность. Скажите, а откуда она родом?..       И они отправились к гримерным. Юноша с рубцами ловко вилял между гостями, свернул в пустой коридор, метнулся к дверце, скрытой за цветами, и вскоре они спускались по винтовой лестнице вниз. Октав бодро шагал за новым другом. Вдвоём они оказались у ряда дверей с золотистыми табличками и именами. Туда-сюда сновали помощники, гримеры, но с появлением двух посторонних быстро куда-то пропали. Октав, довольно улыбаясь во весь рот, юркнул в женскую артистическую. На туалетном столике валялись баночки с жирным кремом и заячьи лапки для румян, с кушетки свисали колготки, а возле стены затаился ростовой манекен с тяжелым сценическим костюмом из первого акта. Ни актрисы, ни шаманского, ни других посетителей — пусто.       Октав Леклер понял, что стал жертвой глупой шутки. Со злости он пнул стул, заваленный одеждой, и выругался.       — И как это понимать? — спросил он у парня и обернулся.       Улыбочка с лица юноши пропала. Он стал груб и серьезен. Не успел Октав понять, что угодил в ловушку, как парень нацепил тяжелый кастет.       Одним точным ударом он стукнул газетчика в висок, и тот, крякнув, грохнулся на пол. Сразу в гримерную ворвались чужаки. Его схватили за шкирку и выволокли по обесточенному коридору во двор и бросили меж мусорных баков.       Октав подскочил, замахал наотмашь кулаками и ни в кого не попал. Перед глазами мелькали лица — они пятились и подсмеивались над ним. Меж баков валялся испорченный чугунный штатив. Рыжий вышибала поднял его, подкрался к газетчику со спины и с полной дури вдарил по лопаткам — Леклер осел и повалился на землю. И тут его уже начали бить, пинать. Пинали в голову, в ребра, в пах, лупили по голове, которую он еле закрывал широкими ладонями. Лупили мучительно долго, лупили так, что в ушах звенело. А он лежал ничком, не в силах пошевелиться или издать хотя бы стон. Не понимал, за что его бьют. Думал — грабители. Заберут золотое кольцо, часы и запонки и разбегутся, а они продолжали лупить его ботинками в лицо.       Без лишних слов и ругани его потащили за ноги по асфальту, закинули в кузов заведенного грузовика и накрыли тяжелым тентом. Задний двор пропал из виду, высокое здание оперы уменьшилось и скрылось за поворотом. Газетчик чувствовал, что над ним кто-то сидит и время от времени лягает ногой, проверяя не помер ли он случайно. Везли куда-то в темноте, подскакивая на ямах, но не очень долго — должно быть, отвезли недалеко и только приличия ради.       Мотор заглох. Раздался скрежет металлических ворот и тонкий свист караульного. Газетчика бросили на бетонный пол, и он распластался звездой, вдыхая знакомый запах растворителей, типографской краски с легким душком плесени. Смокинг несчастно порвался на клочья, все тело пульсировало и тяготело свинцом. К губе прилип сухой комок. Октав отплюнул его и уложил набитую, гудящую голову обратно. Такая же крошка приклеилась к рукам, застряла в окровавленных волосах, засыпалась в шиворот. Он приоткрыл глаз и думал, что лежит в тысячах окурков, а оказалось, его бросили в птичий помет. Его больше не били. Ждали. Чего ждали?       — Ты же не дурак, да? — к нему пригнулся смуглый парень с янтарными глазами. — Слушай и запоминай. Ты сейчас встанешь на колени и попросишь прощения. Понял? Просто скажи: «Извините, мистер Кэрагон! Я был очень груб и я раскаиваюсь в своих словах». Очень просто. Октав зажмурился и вжал шею. Теперь он все понял. Личина мистера Кэрагона скукожилась, облезла и сбросила змеиную шкуру. Его сейчас убьют из-за этой суки Дафны. За то, что он поднял руку на ее нового хахаля. Октав съежился и готов был заплакать от несправедливости судьбы. Его привезли на собственный склад, где он хранил печатные станки для газеты. Станки, которые он продал, чтобы расплатиться за кредиты, на которые папаша Дебры не хотел давать денег. Потому что папаша Дебры знал, что зять спит с хорошенькой блондиночкой и не выполняет супружеский долг по отношению к жене. Октав сдерживался и дрожал. Черная полоса в его беззаботной жизни началась с Дафни. Хорошенькая, соблазнительная, как мед для пчел, она притягивала мужиков и неудачи.       — Пускай он ее забирает, — прохрипел Октав, подняв лицо, облепленное белым пометом. — Мне она не нужна.       — Неправильно, — осек его Джабари. — Репетируй, пока он не приехал. «Извините, мистер Кэрагон!» Повторяй.       — Дебра начнет меня искать. Если не найдет — всю полицию на вас, нигеров, натравит.       — Или подумает, что ты увился за очередной юбкой, — пожал плечами Джабари. — Мои люди уже сообщили ей, ты ушел в обществе женщины.       Твоя одежда в гардеробе убрана, а коридорные видели, как ты покинул здание.       Октав стукнул кулаком в пол и отчаянно заныл. Он разглядел, как его коршунами окружили непонятные субъекты. Одним из них был тот самый рыжеволосый парень с рубцами, только теперь он был в холщовой куртке и башмаках. Рядом, в тени, молча выжидали смуглые головорезы. К складу подъехал автомобиль и хлопнули дверцы. Под кров зашел мрачный субъект во всем черном. Он молча прошагал вдоль вышибал и направился к затоптанному газетчику.       — Я предупреждал вас, мистер Лелкер, чтобы вы целились лучше, — услышал он сквозь темноту избитых глаз.       Его приподняли за волосы и поднесли к старику. Теперь он ясно помнил это лицо. Оно выглядывало из окна кирпичного дома, на той самой улице, где жила когда-то Дафни. Он помнил, как офицер Тедди Шомбрег приходил и просил помочь своей новой подружке: «К ней дядя приехал. Совсем без гроша. Помоги старику, дай хотя бы обувь». И Октав принес в газете старые туфли для гольфа. Дядя этот куда-то потом делся и, вероятно, никогда дядей не был. Горькое отвращение влилось в Октава грязью. Он захотел забыть Дафни, забыть полуживого старика, забыть навсегда ту конуру в кирпичном доме. Они втроем делили одну женщину, одну грязную, полоумную шлюху.       — Великий обман, — прошипел он. — Никакой ты не аристократ и не магнат. Обычный бандит. Нувориш. Просто очень старый и наглый.       — Хорошая бы статья вышла, — задел его за больное Тайвин и уселся на бетонных ступенях, раскинув под собой полы черного пальто. — Жаль, вашей газеты больше не существует.       — Черт с ней, — плюнул Октав. — Делай, что задумал. Убей меня и моя истеричка-жена утром же поднимет всю полицию в городе.       — Зачем мне убивать вас? — Тайвин наигранно развел руками. — Я же не изверг. Мне только необходимо взыскать с вас долг. Как видите, я жив и практически цел. Убивать вас значит требовать больше. К газетчику подошел Джабари, схватил лапой за щеки и прорычал на ухо:       — Давай. Только что репетировали!       — Пошел ты нахер, черномазый, — процедил Октав и повернул опухшую голову к старику. — И ты тоже идешь нахер со своими долгами.       Тайвин вздохнул, но не очень опечалено.       — Вы плюнули в протянутую руку. Пусть так, — он поднялся со ступеней и вытянулся во весь рост. — Как любят цитировать вашу книгу не самые сведущие люди: око за око, зуб за зуб. Только у вас, мистер Леклер, набежали пени.       Леклера приподняли и уложили на лопатки. Мулат, похожий на итальянца, навис над ним и придавил коленом к полу. Два других держали по рукам и ногам. Тут же появилось худое лицо мистера Кэрагона, желавшего все видеть в подробностях. Джабари достал из пазухи кольт сорок пятого калибра, приставил вплотную к щеке Леклера. При виде настоящего оружия тот побледнел, испугался и жгучая спесь мигом сошла с его лица. Он поднял брови, посмотрел старику в глаза и взмолился.       — Нет… Нет! Ладно! Простите! Простите мистер Кэрагон, я был груб и…       На весь склад раздался неописуемый, звериный крик. Пока синяя дымка оседала, в воздухе тянулись бульканье и стоны. Потом тишина. Он потерял сознание. То, что было нижней челюстью и ртом, превратилось в кровавую кашу, перемешанную с зубами и мышцами. Тайвин кинул быстрый взгляд на газетчика, который спал с его женой. Все ниже носа стало огромной дырой. Он изуродовал мистера Леклера не из-за своих золотых зубов и даже не из ревности. Вина газетчика была в том, что он забрал его женщину и не уследил за ней.       — Увезите его отсюда, — приказал Тайвин. — Я хочу, чтобы его нашли.       — Он может быстро сдохнуть, — ответил ему мулат. — Мы выкинем его у больницы.

***

      Там пахло кедровой древесиной и крепким запахом кожаных диванов. Лакей скользил по паркету, словно на коньках, и ловко собирал пустые стаканы. С уставшей вежливостью он поднял с пола платок и вложил в грудной карман спящего на диване джентльмена. Он мирно спал в углу на мятых подушках, подложив руку под голову. Другой лакей размял серый пепел и едва тлеющие угли в камине, взял стопку свежих газет и разложил на столиках вдоль кожаных кресел.       Из одного такого высунулась худая рука.       — Дай-ка сюда, — сказал он негромко лакею и тот тотчас вручил теплую, пахнущую свежей краской газету.       Зашуршали страницы, газета погнулась и в комнате вновь воцарилась тишина, прерывая еле слышным сопением дремлющего джентльмена.             Лакей принес серебряный поднос с кофейником и фарфоровую чашкой на блюдце.       — Нет-нет, еще бурбона, — раздалось из кресла и вновь высунулась рука. Белые пальцы сжимали пустой стакан.       Лакей забрал стакан и через несколько минут вернулся, но только вместе с бурбоном передал визитку на белом картоне.       — Это вам, мистер Кэрагон. Вас ждут внизу, — прошептал лакей.       Тайвин взял визитку, вздохнул и поднялся с кресла. Он потянулся, разминая спину, и прошагал по залу. Быстро глянул на сопящего джентльмена — они всю ночь дискутировали о крахе европейских империй, и Тайвин пылко доказывал, что монархия одна из самых удачных форм правления и будущее, сулящее страшные и резкие перемены, зиждиться только на ней. Джентльмен неохотно согласился, что демократия не подходит старому миру, где не было чистого листа истории и где топталось слишком много народов и войн — в сущности, он прятался в клубе от жены.       В вестибюле грелся от холодного ветра заместитель комиссара полиции. Они, разумеется, были знакомы и, что еще разумнее, вели вместе дела. Мистер Мэлоу снял шляпу и быстро шагнул навстречу:       — Надо поговорить.       — Фрэнк, если я вижу вас, значит вы гонец дурных вестей, — сказал Тайвин и предложил поговорить снаружи. Он все равно собирался уходить.       — Сегодня ночью в одну больницу поступил пациент с ужасной раной, — заговорил на поверхности Мэлоу, неспешно вышагивая вдоль бордюра.       — Его зовут Октав Леклер. Его жена считает, что это было покушение, но сейчас его жизни ничего не угрожает.       — Меня с ним ничего не связывает, — пожал плечами Тайвин и сунул сигарету в рот.       — Да, но он говорил… если так можно выразиться, повторял ваше имя, мистер Кэрагон.       — Мало ли какой вздор несет человек под морфием и ножом.       Фрэнк Мэлоу его резко остановил и взял за локоть. Посмотрел своими серыми глазами прямо в лицо старика и сказал уверенно и четко:       — Мне вообще-то все равно. Пускай хоть сдохнет там. Проблема в его жене. У этой суки есть струны, который она может подергать, и я, боюсь, ничем не смогу помочь. Эти люди выше меня. На данный момент ничего не произошло. Пока что. Но я пришел предупредить вас, ради нашей с вами дружбы.       — Сотрудничества, — поправил его Тайвин.       — Именно, — кивнул Фрэнк. — Если дело пойдет дальше, я буду держать вас в курсе.       Они разошлись, не пожимая рук, так, словно кто-то из них подошел невзначай уточнить время. Тайвин нахмурился и посмотрел на тянувшиеся к небу высотки. Крик мальчишки, торговавшему газетами, стал его невероятно раздражать.       — Фрэнк! — повернулся он и окликнул помощника комиссара. Тот обернулся через плечо и кивнул. — В какой больнице он лежит?       — Госпиталь святого Иуды, — крикнул тот.       — Вы смеетесь надо мной, Фрэнк?       Но тот уже ушел далеко вперед и затерялся в прохожих. Тайвин потушил сигару и решил заскочить туда на такси. Как оказалось, такой госпиталь и вправду существовал. Это было новое здание с громадой чистых одинаковых окон. Оно возвышалось над горсткой кирпичных домов с пожарными лестницами и откидывало большую мрачную тень на несколько кварталов вокруг себя.       Тайвин постоял с минуту перед гигантской белоснежной глыбой и решился зайти. Он всегда сторонился подобных мест. Не из суеверий или страхов, просто он считал, что здесь обитают только конченые люди. Попасть в такое место — сразу очертит финальную линию своей жизни или связаться с человеком, застрявшим между койкой и гробом. Эта нелюбовь к общественным больницам появилась у него еще во время тропических странствий. Был случай, когда он сильно поранил руку, и завидев набитые неграми и нищими белыми палаты, ощутив запах немытых тел, затхлых бинтов и безнадежности, убежал безвозвратно.       Палата Октава Леклера находилась на восьмом этаже. Тайвин шел по пустому коридору, утыканному окнами, и вдыхал едкий запах карболка, формалина и мыла, точнее, одинаково чистого белья. Откуда-то вынырнула невысокая медсестра и указала направление, в котором находилась одиночная палата Леклера. Он встал на пороге и огляделся. Стул для посетителей, тумба и кровать с белой ширмой.       Дебра — все в том же вечернем платье, в котором она появилась на опере, и жемчуге — сидела, сгорбившись, у окна. Тихо курила, пока не видит медсестра. На ее щеках тянулись полосы потекшей туши и пудры. Временами она вытягивала шею и тревожно поглядывала на мужа, который спал с перебинтованным лицом. Его грудь медленно вздымалась, задерживалась на мгновенье и со свистом опускалась опять. На блюдце лежало несколько стеклянных шприцов из-под морфия. От шприцов взгляд непроизвольно вернулся к больному, точнее, его рукам. Они были привязаны к койке. Видать, он всю ночь брыкался, как бешенная лошадь, и орал своей обезображенной пастью.       — Вы за это ответите, — прохрипела Дебра, заметив на пороге гостя.       — Ответить за что? — Тайвин пожал плечами. — У вашего мужа были личные мотивы меня ненавидеть. Доказательств у вас нет.       — Я их найду.       — Зачем?       — Чтобы восторжествовала правда, — она затянулась. — Октав мне все о вас рассказал. Еще тогда, когда он напал на вас револьвером.       — Не забудьте об этом. Я могу выдвинуть встречное обвинение.       — Встречное, — повторила Дебра.       — Я не дам запятнать свое имя. Неужели вы хотите, чтобы наружу всплыла вся грязь. Кто с кем спал, кто кому изменял. Ваша репутация будет уничтожена, и вы сами станете причиной краха. Вы хотите отправиться вслед за мужем и прокатиться по всем статейкам желтой прессы? — он хитро скривился. — Этот скандал сильно скажется на вашей репутации и репутации вашего отца и будет стоить больших денег. Подумайте, нужно ли вам это, — Тайвин взглянул на Октава. Из-за бинтов было непонятно, как он выглядит теперь. — Если вернуться к нашей с вами сделке, миссис Леклер, то я выполнил сверхзадачу. Ваш обожаемый муж больше не сможет изменять, даже если очень захочет.       Дебра передернулась от злости, но сразу собралась и вернула своему лицу холодность. Взяла платочек и промокнула испортившуюся туш.       — Знаете, я навела о вас справки, — она взяла недопитый стакан с кофе и потушила сигаретку в гуще. — Какой позор в вашем возрасте гоняться за юбкой маленькой шлюшки. Актриски вшивого театра. Но потом Октав сказал, куда надо смотреть. Ваш след идет с Карибского бассейна, возвращается сюда и обрывается в семнадцатом году. Не знаю, откуда вы пришли, но вы воспитаны и имеете замашки аристократа, хоть я и нахожу их несколько странными. Делаю вывод, что родились вы в благополучной и богатой семье, но вернуться на родину по какой-то причине не можете. Она уничтожена или превратилась в нечто иное. Какое-нибудь мелкое княжество в Европе, полагаю, или африканская колония, — Дебра отвернулась к окну и помолчала немного. — Запомните мои слова, мистер Кэрагон или как там на самом деле. Вы не на своей земле и власти тут не имеете, — голос ее на мгновенье дрогнул, а блеклые глаза вернулись к койке мужа. — Я отомщу. Это будет долго, непросто и очень грязно, но что поделать, если нам с вами в равной степени не повезло полюбить неправильных людей.       Глаза его весело блеснули. Он не боялся разъяренной женщины.