Васильково

Что может быть трагичнее, чем студент, сидящий на паре? Разве что Серёжа Муравьев-Апостол, он же староста, он же «Серёжа, отметь меня, пожалуйста», он же «Сергей, передайте, пожалуйста, группе» и прочие синонимы, сидящий в субботу на единственной паре по отечественной истории нового времени. А всё почему? А потому что препод по истории у них не препод, а чёртова реинкарнация Николая Первого, к тому же тоже Николай Павлович, а для полноты картины, ещё и, блять, Романов. Ясное дело, без шуток такое имя не осталось. Серёжа, как сейчас помнит, опаздывал на первую пару к Николаю Павловичу и, вместо того чтобы тихо извиниться и зайти, отдал честь и громко выкрикнул «Прошу прощения за опоздание, Ваше Императорское Величество!» при этом ярко улыбаясь с горящими глазами. — Фамилия, — на него тогда так строго посмотрели, что Сергей вообще успел пожалеть о том, что пришел в институт. — Муравьев-Апостол, староста, Всемилостивейший Государь, — нельзя было выходить из этого спектакля, как говорится: «Не сдавайся, позорься до конца». К тому же хотя бы одногруппникам это поднимет настроение. — Садитесь, Муравьев-Апостол, исторический юмор ценю, сегодня помилую, вешать не прикажу, — такой большой камень с души у Серёжи еще не падал. Юмор, как оказалось, Николай Палыч ценил, но не так уж часто. В итоге преподавал у них жандарм, только не Европы, а истфака СПбГУ. Посещаемость контролировал жестко, прогульщиков наказывал, но материал преподносил чётко и понятно. За этого его все и уважали, хотя и знатно побаивались. Серёжа-то историю любил и Николая Палыча тоже, но вот просыпаться в семь утра в субботу, ехать час на метро, чтобы полтора часа посидеть на стуле — явно нет. Поэтому и сидел с кислым лицом. Но только до тех пор, пока телефон в кармане не завибрировал. Пока Романов отвернулся к доске, Сережа вынул из кармана телефон, смотря откуда пришло сообщение. На экране всплыло уведомление с телеграм-канала «Васильково», Муравьев-Апостол внутренне обрадовался и невольно легонько улыбнулся. — Дела амурные? — Николай Павлович незаметно успел подойти к месту Серёжи и скрестил руки на груди. — Что? — Сергей похлопал глазами как олениха и вспомнил, что он вообще-то на паре. — А нет, извините, отвлёкся, — он убрал телефон обратно в карман. — Давай своими личными делами после конца занятия заниматься, а не на нем, — никакой злости в этих словах не было, просто Романов всегда следил за дисциплиной и отвлечений, тем более таких наглых, не приветствовал. Серёжи хватило только на стыдливый кивок, и Роман Павлович ушел как ни в чем не бывало дальше рассказывать материал. Муравьёв-Апостол пытался вслушиваться в тему - что-то про смерть Александра Первого, отречение Константина и пятое с десятым - в голову лезла только мысль о том, чтобы скорее всё закончилось, и он спокойно посмотрел новый пост в телеграме. От попыток записывать конспект Сережу отвлек кусок бумаги, который благополучно подвинули к его локтю. Сергей наивно думал, что Пестель пишет конспект, который он потом сможет переписать, но тот на деле писал ему записку. «Поражаюсь, как он тебя ещё не съел. Если бы я вот так вот сделал, сразу бы пяток нарядов, и мучайся потом до конца семестра» Муравьёв повернулся к Паше, а тот сидел, оперевшись щекой на руку, и всем своим видом изображал внимательно слушающего. Переложив листок к себе на тетрадь, ответ сразу начал появляться. «А потому что на пары ходить надо, умник-разумник» Серёжа сунул записку обратно и посмотрел на Пашу, вскидывая брови, мол, а я говорил. Тот закатил глаза и начал что-то активно писать в ответ. «Сам знаешь, не могу.» «Как говорит Романов: «Дела амурные. Никого не щадят.» «Умник-разумник, мои «дела амурные» хотя бы знают, что я существую и видят меня почти (!) каждую субботу» Теперь они поменялись ролями, глаза шуточно закатывал уже Серёжа. — …1825 года, полк вышел на Сенатскую площадь, — Николай Павлович немного повысил голос, обращая на себя внимание. Два парня отвернулись друг от друга, направляя взгляды в сторону преподавателя. Тот лишь ходил между рядами, держа руки за спиной. Дойдя до места этих не разлей вода товарищей, так, чисто невзначай, он забирает со стола листок с перепиской, будто тот лежал специально для него. Паша Пестель чувствует как холодеет, а душа отходит на тот свет. В полном шоке он смотрит на Серёжу, у которого, кажется, сейчас на месте случится истерика смеха от уровня безвыходности этой ситуации. Муравьёв-Апостол кладет руку на лоб, смотря на бедного Пестеля, застывшего в одной позе с паникой. Романов не посмотрел на лист бумаги, а просто дошел до кафедры и положил его туда. До конца пары оставалось минут десять, но за это время Пестель успел поседеть на полголовы, каждый раз обливаясь потом, когда Николай Павлович подходил к кафедре. Занятие закончилось, Серёжа смотрит на бедного товарища, говорит, что сейчас все попробует наладить. Он подходит к собирающему свои бумаги преподавателю и невинно говорит: — Николай Павлович, а можно нам обратно с товарищем Пестелем листок свой забрать? — Сергей учтиво улыбнулся, наступая Паше на ногу, чтобы тот хотя бы кивнул. — Нет, нельзя, — Романов сказал это с дружеской издёвкой. — Почему? — теперь в диалог уже вступил Пестель, старательно скрывая свою внутреннюю панику. — Почитаю на досуге о чём студенты на парах моих переписываются, глядишь, над темами дискуссируют, — с характерным щелчком защелкнулся замок на преподавательской папке. — Всё, свободны. Сережа и Павел покорно попрощались с преподавателем и пошли в сторону курилки. — Ну всё, Серёж, это пиздец, — Пестель нервно достал сигарету из упаковки, — я же теперь со стыда умру. А если он вообще валить меня из-за этого начнёт, — Паша зажал сигарету в зубах, зажёг и со страдальческим лицом затянулся. — Не переживай, всё ок будет, может он блефовал вообще, сейчас пойдет и выкинет лист этот, — Сергей тоже успел зажечь сигарету. — А если нет, — сказал Паша выдыхая дым. — Ну, — Муравьёв-Апостол задумался, — тогда считай судьба злодейка поняла, что ты ничё не делаешь, и взяла все в свои руки. — Серёж, он, блять, препод. — Паш, ему всего двадцать шесть. А тебе двадцать один, — Сергей посмотрел на Пашу таким взглядом, мол, всё не так страшно, как кажется. Если на чистоту, то Муравьёв сам без понятия, что делать, но друга поддержать же надо как-то. — Он у нас ещё полтора года будет вести, — будто пропуская мимо ушей в пустоту говорил Паша. — Мне ещё полтора года его каждую субботу видеть. А если нам в следующем семестре часы увеличат? А в следующем году он у нас вообще один всю историю вести будет, — Пестель чуть ли не завыл. — Отчислиться легче. — Ну не драматизируй, а, — Серёжа потушил сигарету. — Никуда ты не отчислишься. Прорвёмся, не думаю, что ты первый, кто глаз на него кладёт. — А кто ещё? — Паша удивленно на него посмотрел, мол, кто вообще ещё может. — Паш, ну ты дебил конечно. Он молодой препод среди дедов и бабок за пятьдесят, по нему пол-универа слюни пускает. — Он подумает, что я один из стада этих дураков… Ещё хуже, — Пестель тоже выкинул окурок в урну. — У-у, тяжелый случай, — Серёжа обречённо похлопал друга по плечу. — Будем действовать по ситуации. Опять-таки может он вообще ничего читать не станет. Пошли уже давай, — Павел пробубнил что-то в духе «дай бог» и пошёл с другом в сторону выхода. С Пестелем Серёжа подружился ещё с первого курса. Сели рядом, заговорили и само пошло-поехало. Совместные гулянки, пьянки, пускание слюней о неразделённой любви и так далее. Преподаватели в их сторону всегда шутили фразой «Мы с Тамарой ходим парой», только Пестель появлялся на парах реже, чем Серёжа, ибо тот, ввиду своего статуса, пропускать как все нормальные люди не мог. Старостой Муравьёв-Апостол к слову тоже стал с первого курса, его организованность всем так понравилась, что эта роль закрепилась за ним вплоть до четвертого курса, но Серёжа на неё, собственно, не жаловался. Проживали свои чудесные студенческие годы с лёгкой душой, пока один на третьем курсе в препода не втрескался, а второй вообще бог знает в кого. Парни шли, что-то невзначай обсуждали насчёт следующей учебной недели, Пестель уже успел пройти все стадии отрицания и смирился с трагедией, и всё вроде как вернулось в нормальное состояние. — Мы ко мне? — спросил Сергей. Он был тем самым редким счастливцем, кому матушка с батюшкой приобрели квартиру, чтобы сыну было комфортней, в ипотеку, конечно, но зато свою. Так что Пестель находился дома у друга чуть ли не каждый день, ибо сам жил с родителями. Мама Паши иногда даже шутила, что тот у Серёжи ночует чаще, чем дома. — Неа, сегодня на дачу, — Паша сказал со вздохом. День сегодня явно не его. — Можешь, кстати, с нами поехать. — Чтобы Тёть Лиза меня с тобой за компанию огород заставила копать? Не, брат, — Серёжа посмеялся, сочувствуя другу. — У меня сегодня по плану сон, а не каторжные работы, извиняй. Подъехала маршрутка. Так друг с другом до понедельника и распрощались. Паша сел на место и в окно отсалютовал Сергею. Муравьев-Апостол же ходил всегда пешком, ибо квартира была от силы в минутах пятнадцати, и то если идти медленно. Пока шёл, вспомнил, что в холодильнике мышь повесилась. Пришлось заходить в продуктовый. Не то чтобы Серёжа жил совсем бедно, время от времени подрабатывал в ночном клубе барменом, к тому же всякие работы для студентов писал, но цены в магазине в очередной ввели его в душевную тоску. Бродя между полок с корзинкой, он быстро напечатал Пестелю: «лучше с голоду умереть, чем за такие цены еду покупать (((» На что получил смеющийся стикер. За всей этой непонятной утренней суетой он напрочь забыл о новом посте в телеграм-канале, который так хотел посмотреть. Вспомнилось это как раз на кассе. Решив посмотреть дома, он расплатился и уже в приподнятом настроении пошел до квартиры. Там тоже то одно, то другое, нужно было продукты разложить, потом оказалось, что кошка наблевала, и надо убрать, а потом вообще позвонил преподаватель по французскому, чтобы передать о переносе пары. — Что за день, — говорил он кошке, которая терлась о его ноги в ожидании, когда её покормят. Переделав все дела, Серёжа уставший плюхнулся на диван, облегченно вздыхая. Он открыл телеграмм и ткнул на канал «Васильково». Новым постом был арт с Разумовским из "Майора Грома" и подписью: «la peste est proche» . В очередной раз Муравьёв-Апостол восхищенно смотрел на чужой рисунок, раздумывая над тем, как можно иметь такие золотые руки. А под этим постом было голосовое сообщение, где Мишель рассказывал о том, как случайно в процессе рисования не сохранил работу и удалил. Был очень зол на мир и вообще не хотел заканчивать арт. Мишель. Серёжа следит за его творчеством практически с самого начала, ещё до того, как тот начал набирать популярность. Читал его твиттер, следил за тиктоком, читал телеграм-канал и даже был подписан на бусти. Нет, он никакой не сталкер, просто ему действительно искренне нравится его творчество. Так изначально и было. Пока внезапно он не понял, что уж слишком сильно радуется голосовым и кружкам на канале. Тогда его Пашка и тюкнул по голове, мол, во дурак, куда ты вляпался по самое не хочу. Что делать — не ясно. Ситуация, конечно, по безвыходности не сравнится с сегодняшним Пестелевским крахом перед Николаем Павловичем, но тоже не самая сахарная. Как обычно Серёжа оставил горящее сердечко на посте и комментарий: «Прекрасно, как и всегда!». Через пару минут на комментарий ответили: «горячо благодарю, тоже как и всегда» и подмигивающий смайлик. Зря Паша говорит, что Серёжины дела любовные даже о его существовании не знают. Муравьёв-Апостол давно отзывается о Мишелевском творчестве, так что тот давно уже начал узнавать Серёжу в комментариях. И даже пишет: «давно тебя не видел!», когда Муравьёв вдруг выпадает из жизни из-за бешеного графика. Не то чтобы Серёжу такое полностью устраивало, но это в любом случае лучше, чем ничего. Поэтому он просто довольствовался тёплой обратной связью и мечтами, что когда-нибудь наберётся сил, чтобы начать личную переписку и познакомиться как нормальные люди.