Биосоциальное существо

Et je goûte à l'enfer, Et son goût, son goût chaud et humide Se répand dans ma chair Et pourtant, et pourtant Je suis vide, vide, vide, ivre de vide, vide, vide!

Alma – Ivre

      Мори выключил горелку и осторожно взял нагретую колбу. Часть препарата, приготовленная по новому рецепту. Ему удалось немного улучшить формулу, которую Мин-сенсей написал для Коё и которую они разбирали тогда в кафе.       Когда узнали ужасную новость.       Огай поставил колбу на стол, повернулся и посмотрел на животных в клетках. Те спокойно жевали свою еду — всякие кролики и крысы, которых удалось собрать. Они даже не подозревали, что их ждёт. Мори молча подошел к одной клетке, достал из неё серую крысу, которая от неожиданности выронила корм изо рта, и положил её на стол рядом с колбой.       Пока крыса тихо сидела, не понимая, стоит ли ей бежать или лучше подождать — может, нового корма дадут? — Огай достал из ящика шприц и наполнил его приготовленной частью препарата. Выпустив лишний воздух, Мори повернулся к крысе и осторожно прижал её ладонью к столу. Крыса слабо пискнула, попробовала рвануться, однако Огай, разумеется, был сильнее и с лёгкостью удержал её на месте.       Было странно ощущать что-то рвущееся и живое под собственной рукой, однако Мори уже давно не задумывался об этом. Ему стало привычно удерживать животных, колоть им части препарата и потом наблюдать за ними. Это была просто работа, которую он должен был делать.       В конце концов, никто не пожалел Мина-сенсея тогда, в тот ужасный день. И чтобы больше такого не произошло, Мори тоже должен быть жестоким.       Поэтому он ставил опыты на животных, поэтому он каждый вечер после работы торопился сюда, идя обходными путями, чтобы никто не засёк его. Поэтому он научился пользоваться пистолетом и кинжалом, научил этому же и Коё. Поэтому занял место главы их подпольной лаборатории. Они должны быть жестокими, чтобы победить в этой войне.       В комнату вошла Коё. Мори поднял голову и с улыбкой посмотрел на девушку. С каждым годом Озаки становилась всё прекраснее и прекраснее. Она работала на том же заводе, что и Мори: они оба пытались улучшить формулы продуктов. К сожалению, оказалось, что стране не так-то сильно нужны студенты факультета генной инженерии.       Зато Огаю его образование весьма пригодилось. Он продолжал изучать труды разных учёных со всего мира, углубил свои знания в области химии и, кажется, уверенно двигался навстречу открытию формулы препарата. Хотя до этого дня было ещё далеко. Но они с Коё были научены терпению. — О чём думаешь? — спросила внезапно Озаки, садясь на стул рядом с его столом.       Мори мельком взглянул на неё. В руках у Коё плеер, а на шее болтаются наушники. Наверное, опять слушала французские песни. — Да так… — перевёл он тему, говоря шутливо-обиженным. — Слушаешь французские песни? И без меня? — Как раз пришла тебе показать! — рассмеялась Озаки. — Но ты опять занят экспериментами. — Мы должны как можно быстрее найти нужную формулу. — Верно, — кивнула Коё.       Комната погрузилась в тишину. Мори наблюдал за крысой. Она выглядела вполне себе нечего. Оправившись после укола, крыса начала искать на столе что-нибудь съестное. Огай засёк время на часах. Прошло две минуты с начала эксперимента. — Как у тебя дела с мужем? — внезапно спросила Озаки. — Что? — Мори так удивился вопросу, что даже не сразу понял его. — Я имею в виду… — Коё замялась, не зная, как сказать то, о чём думала. — Ты всё больше времени проводишь тут и всё меньше времени дома. Не боишься, что он заметит твоё отсутствие?       Мори моргнул, потом с облегчением рассмеялся. Он-то испугался, что Озаки расспрашивает его о муже и об их отношениях! А Коё на самом деле волновалась из-за их проекта. — А я уж подумал, что ты переживаешь за наши отношения, — хмыкнул он. — Ты сам-то не переживаешь, так чего я буду? — пожала плечами Коё. — Тем более… — злая, какая-то даже хищная улыбка исказила её лицо. — Этот человек отобрал у меня друга. Я уж точно не буду за него переживать.       Мори усмехнулся, потом повернулся к крысе. Та продолжала бегать, принюхиваясь и явно пытаясь отыскать чего-нибудь поесть. Огаю на миг даже стало жаль бедное животное: оно ведь скоро умрёт, скорее всего. Но жалость, мелькнув слабой искрой, быстро исчезла. Это — необходимая жертва во имя науки. Жалость тут ни к чему. — Не отобрал, — коротко сказал Огай. — Отобрал, — возразила Коё. — Если бы не он, мы бы могли спокойно работать в лаборатории вместе. А так тебе приходится постоянно прятаться и уходить пораньше, лишь бы он ничего не обнаружил.       Мори пожал плечами. Да, это верно. Он ничего не приносил домой и ничего не приносил из дома сюда, чтобы ничто не выдало его участия в подобном проекте. Коё поступала так же. Но она жила пока что одна, а потому ей не надо было шифроваться и уходить пораньше.       А Огаю приходилось. Он почти никогда не приходил вовремя, поэтому в какой-то момент даже солгал Юкичи, что теперь работает до восьми, а не до шести, как все. Юкичи это совершенно не понравилось, и он даже хотел идти ругаться с руководством, но Мори отговорил ему, сказав, что это поможет ему сделать карьеру. Позже Юкичи в тот день напился и сказал, что карьера омеге никуда не сдалась и что омега должна стоять у плиты.       Он потом ещё долго вымаливал прощение у Огая. И хотя Мори в конце концов простил его, он всё равно запомнил эти слова. Они в который раз показали ему истинную сущность Юкичи.       Но так или иначе Мори приходилось постоянно придумывать всякие отмазки, почему он опаздывает или уходит на работу намного раньше. Юкичи не подозревал ничего лишь потому, что сам был ужасно занят. Мори удавалось каждый раз выходить сухим из воды, однако он понимал, что долго такое везение продолжаться не будет.       К тому же он очень сильно уставал. Работая по десять часов, он занимался экспериментами ещё часа четыре, потом приходил и наскоро готовил ужин, а после убирал. Юкичи не помогал ему: он уходил в кабинет работать. А Мори успевал вымыть все тарелки, вытереть стол и кухонный стол, поставить чайник чая и прибраться ещё по мелочам. На выходных было ещё хуже, потому что Юкичи с пятницы уходил пить с коллегами и возвращался только к утру субботы, отрубался на кровати прямо в офисной одежде и так и дрых. А Мори в это время был вынужден в одиночку мыть их достаточно большую квартиру.       В общем, Огай чувствовал невероятную усталость и понимал, что долго так продолжаться не сможет. Ему необходимо что-то делать со всеми этими вещами, иначе очень скоро он просто сляжет с переутомлением. А если он сляжет, некому будет ставить эксперименты.       В этот момент раздался жалобный писк, и крыса, до этого бегавшая по столу, упала на бок. Её лапки поджались, хвост скрутился, и она начала пищать громко-громко. Мори с Коё спокойно, даже несколько равнодушно наблюдали за ней, пока наконец она не замолчала навсегда. Тогда Огай поднял её и положил в специальный контейнер, чтобы позже изучить изменения в теле и понять, почему эксперимент не удался. — Я что-нибудь придумаю, — пообещал он Коё.       Ему показалось, что он пообещал ей сразу две вещи. Возможно, так и было. Он обещал придумать что-нибудь с альфой, к которому был привязан, и с любой связью в целом. — А что у тебя? — вдруг спросил он.       Озаки потребовалась минута, чтобы догадаться. — Всё спокойно, — она улыбнулась. — Я всё ещё без истинного.       Мори кивнул, прибирая стол. Он предпочёл это никак не комментировать, но в памяти всплыл их с Мином-сенсеем диалог. «— Никто не пахнет асфальтом, Мин-сенсей. — Верно. Никто…»       Они скрывали это от Коё всё это время. А после гибели их учителя стало не до этого. Но прошло уже два года, и Мори начал задумываться об этом всё чаще. Стоит ли рассказывать Коё? Может быть, она уже сама догадалась?       Если она догадалась — Коё всё-таки была достаточно умной — то нет смысла поднимать эту тему. Он лишь напомнит об этом Коё, заставит её вновь испытывать ту боль, которую она наверняка почувствовала, когда поняла, в чём проблема быть женщиной-альфой.       «Я мутация. Ошибка природы.»       А если не догадалась? Имеет ли Мори право рассказывать ей об этом и причинять ей такую боль? Ведь это может разбить Озаки сердце. Она, которая всегда мечтала о детях и о семье, не выдержит того, что в принципе не может иметь истинного. Имеет ли Огай право раскрыть ей такую правду? Да и может ли в принципе так поступить с той, которая стала ему самым близким человеком? Он знал, что никогда не сможет так сделать.       Но не мог не задаваться вопросом: а имеет ли он право молчать? — О чём задумался? — спросила Коё.       Мори взглянул на неё. Коё, его милая Коё, одетая в прекрасное кимоно с кроваво-красными узорами, с её чудесными розовыми волосами, стояла и нежно улыбалась ему. Она не знает, подумал Огай. Она ни о чём не знает. Она живёт в счастливом неведении.       И пусть всё так и остаётся. — Ни о чём, — Огай провёл рукой по лицу. — Мне… мне пора бежать. — А… Да, конечно.       Он оказался между молотом и наковальней. Домой не хотелось совершенно. В той душной квартире он буквально задыхался, не имея возможности убежать. Его золотая клетка, в которой есть всё, кроме свободы. Но и тут оставаться нельзя. Чем дольше он смотрит в открытое и прекрасное лицо Коё, тем хуже ему становится. Он никогда не сможет рассказать ей о страшной правде.       Мори схватил своё пальто и направился к выходу. Ему казалось, что он горит, что у него на лице написано, что он что-то скрывает, и это было ещё хуже. Надо было бежать. Он уже почти взялся за ручку двери, когда вдруг Озаки окликнула его: — Огай! — Что? — он обернулся, стараясь выглядеть спокойным.       Розовые глаза посмотрели, казалось, в самую его душу так, что у Мори перехватило дыхание. — Может, погуляем на выходных? — спросила Озаки.       Огай сглотнул. Во рту внезапно стало сухо. А в голове кровь забила набатом так, что заглушила все звуки вокруг. Он ничего не видел и не слышал, только смотрел на кроваво-красное кимоно и чудесные розовые глаза, прекраснее которых ничего не свете не было. — Да, хорошо, — вырвалось у него.       Он не знал, зачем сделал это, но всё же сделал. Сделав три шага, Мори пересёк комнату и крепко обнял Коё. Она охнула, обняла его в ответ. Огай ощутил на своей спине хрупкие руки и прикрыл глаза, наслаждаясь теплом по-настоящему родного человека.       Он потерял Мина-сенсея. Но Коё он не потеряет никогда.       Отстранившись, Огай, даже ничего не сказав, вылетел из лаборатории, оставляя хрупкую девушку одну посреди большой белой комнаты. Озаки проводила его взглядом, полным каких-то невыразимых чувств. Потом нерешительно подняла руки и обняла себя, касаясь тех мест, где были его руки.       Вылетев из лаборатории, Мори пошёл по улице. Щёки его горели, глаза блестели слишком возбуждённо. Он даже не знал, что чувствовал и почему. Знал только, что впервые за долгое время он не чувствовал себя опустошённым.       На улице шёл дождь. Зонта у Огая с собой не было, поэтому пришлось мокнуть. Он мог бы позвонить Юкичи и попросить его забрать, но ему не хотелось видеть Фукудзаву раньше времени. И так придётся дома лицезреть его. Лучше, чтобы этот момент не наступал как можно дольше.       Огай запрокинул голову и посмотрел на облака, из которых лился дождь. Пара капель упала ему на лицо, заставляя невольно зажмуриться. Он хотел было потереть лицо руками, но почему-то не стал. Ему не хватило сил поднять руки.       Сколько дней длится это состояние? Или уже не дней? Недели? Месяцы? Годы? Мори не знал. В стенах лаборатории он жил. Но стоило ему покинуть эту уютную белую комнату, как силы куда-то пропадали. Он чувствовал себя совсем опустошённым, ни на что не способным. Ему не хватало порой сил, чтобы встать с кровати по утрам. Ему не хватал сил, чтобы открыть глаза и встретить новый день.       В выходные он лежал до обеда в постели, делая вид, что спит, чтобы как можно дольше избегать Юкичи. Потом у него раскалывалась голова, и он пил таблетки горстями. Фукудзава говорил ему сходить к врачу, но Огай отказывался, постоянно делая вид, что ужасно занят с работой. Это было не так, просто ему не хотелось, чтобы кто-то начал копаться в причине его состояния.       В нём самом.       Он заставлял себя вставать и идти на работу. Заставлял приходить домой и улыбаться Юкичи. Заставлял себя готовить ужин и продолжать улыбаться, когда Фукудзава отправлялся отдохнуть, оставляя его наедине с грязной посудой и столом. Он улыбался, когда разговаривал с коллегами. Он улыбался, когда принимал Фукучи, который навещал брата, чтобы поболтать «как альфа с альфой». Он улыбался, когда Юкичи тащил его в постель и ласкал его своими грубыми руками.       Он улыбался, улыбался, улыбался вот уже пять лет. А в душе был пуст. Может быть, у него уже и души не осталось.       Почему у него нет никаких сил? Почему он уже давно ничего не испытывает, когда Юкичи касается его своими сухими губами? Почему лишь равнодушно смотрит в потолок, когда Фукудзава ласкает его? Ведь так не должно быть. Его омега была в восторге, но человека он почти не слышал. В душе — если она ещё есть — навечно поселилась пустота.       Может быть, закончить всё это? Огай посмотрел на свои руки. Слегка оттянул рукава рубашки, обнажая уродливые шрамы, оставшиеся от лезвия. Ведь тогда ему хватило сил попытаться закончить это. Почему сейчас он не хочет этого?       Потому что у него появилась цель. Мори решительно дернул рукава рубашки, возвращая их на место, и направился вперёд. У него есть цель. Он должен закончить проект, начатый Мином-сенсеем. Должен, хотя бы потому что не хочет, чтобы его милая Коё страдала. Он уничтожит вторичные полы, он обязательно сделает это.       Лишь бы Коё улыбалась.       Огай переходил мост через канал, когда внезапно заметил что-то впереди. Он присмотрелся и вдруг понял, что видит маленькую фигурку, стоящую за ограждением. Люди, проходившие мимо, не обращали на неё никакого внимания, хотя картина вызывала смутное чувство тревоги.       Почему эта фигурка там?       Подойдя ближе, Мори увидел маленького мальчика. Лет девять, не больше. Его каштановые кудряшки развевались на ветру, а карие глаза смотрели прямо на воду. Худая фигурка покачивалась, и маленькие ручки цеплялись за ограждение, словно играя в такую опасную игру. Школьную форму нещадно трепал ветер, грозя и вовсе сорвать её. Но не это всё поразило Огая. А глаза мальчика. Они были абсолютно пусты.       Такой же взгляд был и у него, когда он пытался покончить с собой.       И в одно мгновение Мори понял то, что, в общем, осознал, ещё когда увидел хрупкую фигурку. Мальчик не играл и не забавлялся. Он тоже пытался покончить с собой.       Даже не отдавая себе отчёта в том, что он делает, Огай быстрым шагом приблизился к малышу. И в тот момент, когда маленькие ручки разжались, перестав держаться за ограждение, Мори, обхватив мальчика поперёк талии, вытащил его на тротуар. Ребёнок коротко вскрикнул, взбрыкнул, и Огай, не удержав его от неожиданности, осел с ним на землю. — Вы чего?! — мальчишка посмотрел на него, и в пустых карих глазах мелькнула искра недовольства. — Если ты хотел покончить с собой, стоило выбирать не такое оживлённое место, — хмыкнул Огай, глядя на паршивца. Он только сейчас понял, как сильно бьётся его сердце. — Учту на будущее, — фыркнул паренёк. — А вам на будущее: не надо спасать тех, кто не просит о спасении. — Возможно, эти люди просто не знают, что можно попросить об этом, — криво улыбнулся Мори. — Ты как? — В порядке, вашими стараниями, — пробурчал мальчишка. — Выпустите меня уже! — Пока не успокоишься, не выпущу.       Люди, проходившие мимо, пялились на них, однако Огай не обращал на них внимания. Надо же, до этого спокойно проходили, хотя было ясно, что мальчишка хочет покончить с собой. И ведь ни одна сволочь не остановилась, чтобы помочь. Зато теперь, когда всё позади, люди таращатся на них. А некоторые ещё и неодобрительно: мол, развели тут, нормальным людям мешаете ходить.       Пошли они все. — Вы странный, — вдруг сказал мальчишка совершенно искренне. — Как вас зовут?       Огай с минуту подумал, глядя на мальчишку. Какое имя ему назвать? И почему-то у него вырвалось имя, которое уже давно ему не принадлежало: — Мори Огай. А тебя? — Дазай Осаму, — важно кивнул мальчишка.       Мори поразмышлял ещё немного. Взглянул на серое небо, с которого начинало капать всё сильнее и сильнее. Коротко вздохнул и вновь посмотрел на мальчишку в своих руках. — Любишь такояки, Дазай-кун?

***

      Они сидели на пирсе под навесом и ели такояки из картонок. Мальчишка рядом с Мори ловко подцеплял палочками мягкие шарики и отправлял их в рот, забавно пыхтя, когда рот наполнялся горячим тестом. Сам Огай не слишком спешил. Во-первых, он был не голоден, а во-вторых, не хотел обжечься.       Ему ещё сегодня минет делать. — А вы кто? — спросил вдруг Осаму. — Я… учёный, — туманно ответил Мори. — Ого! Как круто! А что вы изучаете?       Огай криво усмехнулся, глядя на эту забавную мордашку. И не скажешь, что малыш пытался покончить с собой час назад. Удивительный мальчик. — Как улучшить еду, — ответил он.       Было странно разговаривать на такие простые и обычные темы, когда совсем недавно Мори вытащил этого мальчишку на тротуар, спасая. Осаму пытался покончить с собой. Почему? Огай не хотел пока спрашивать. Не тот был момент. — Скучно, — протянул Дазай. — Я вот хочу стать другим учёным! — Каким же? — усмехнулся Мори. — Который придумает, чтобы люди не пахли, — совершенно серьёзно сказал Осаму.       Огай вздрогнул и, нахмурившись, пристально посмотрел на ребенка. Мальчишка опять засунул целую такояки в рот, забавно пыхтя. Но теперь Мори уже не видел в нём лишь обыкновенного ребенка. Он ощутил, что Дазай был намного умнее детей его возраста. — Ты хочешь, чтобы у людей не было вторичных полов? — осторожно спросил Мори. — Да, — опять кивнул Осаму. Он по-прежнему был серьёзным и собранным. Дети такими не бывают. — Почему?       Ребёнку ещё рано было думать об этом. Вторичные полы проявлялись лет в десять-четырнадцать. У всех по-разному. Мори оказался поздним. У Осаму его ещё в принципе быть не может. Но Дазай в который раз его поразил. — Я альфа, — пояснил он. — У тебя уже есть вторичный пол? — приподнял бровь Огай.       Это было удивительно. Осаму на вид было лет восемь-девять. Как же у него уже успел определиться вторичный пол? Неужели так рано? Подобные случаи были редким исключением из общей практики. — Да, — кивнул Осаму и опять засунул в рот целую такояки. — У мнф пфл префделилфя… — Прожуй сначала, — вздохнул Мори. Контраст между таким детским поведением и взрослой собранностью немного сбивал с толку. Однако Огай решил, что будет воспринимать Осаму как очень умного, но всё же ребёнка.       Дазай послушно начал жевать, оживлённо смотря по сторонам. Огай тоже съел такояки и взглянул на телефон. Юкичи уже как час назад написал «Ты где?». Мори из принципа не отвечал. — Так вот! — Осаму прожевал и продолжил. — У меня пол определился месяц назад, через полгода после моего дня рождения. Мне десять лет исполнилось. И с тех пор моя жизнь превратилась в ад.       Мори вздрогнул. Дазай сказал это таким будничным тоном, каким дети сообщают своим друзьям, что им пора домой. От такого по спине прошёл холодок. — Мой отец всегда хотел сильного сына-альфу, — продолжал Осаму. — А получил меня. Согласитесь, сильным я не выгляжу. Мне бабушка сказала, что это потому что я родился недоношенным. Что в этом виноваты моя мама и я. Моя мама — потому что за собой не следила и слишком хилая для родов оказалась. А я — потому что полез раньше времени.       Огай уставился на мальчика. У кого вообще повернулся язык такое сказать ребёнку? Мори не отрицал, что он был жестоким человеком. Ему казалось, что он уже давно утратил всё сочувствие, какое ему было дано. После смерти Мина-сенсея что-то умерло и в нём тоже. Огай больше не испытывал ни жалости, ни сочувствия.       Но оказалось, что есть люди, намного более жестокие. Как можно сказать такое десятилетнему ребёнку? Как вообще можно сказать такое кому-либо?       Мори своих родителей почти не помнил. Матери у него никогда не было, отца заменил Нацумэ-сенсей. И хотя его опекун всегда был довольно жёстким человеком, Огай просто не мог вообразить себе, чтобы он хоть когда-нибудь заявил ему так. Каким чудовищем надо быть, чтобы сказать подобное в глаза собственному ребёнку? — С кем ты живёшь? — спросил он вдруг. — С моим отцом, — удивлённо посмотрел на него Осаму. — Он ведь живой. Меня в приют никто не отправит. — А кем работает твой отец? — Он этот… как его… менеджер! — воскликнул Дазай, обрадованный, что вспомнил. — Менеджер, значит…       Видимо, не слишком высокий менеджер, раз вымещает свою злобу не на подчиненных, а на ребёнке. Хотя кто знает, может, подчиненным тоже достаётся. Мори даже не был лично знаком с этим человеком, но уже ненавидел его.       Он толком не понимал, почему вообще сидит с Дазаем на холодном пирсе и разговаривает. Какое ему дело до этого ребёнка? Мало ли в мире страдающих детей… Он всем не поможет. У него другая миссия: надо помочь всему человечеству избавиться от его отвратительных низменных инстинктов.       Вот только бросить мальчика на произвол судьбы Огай почему-то не мог. Поэтому и купил ему такояки, поэтому и сидел с ним, слушая рассказы о жизни малыша. Осаму уже доел свои такояки и теперь просто болтал обо всём на свете. — А вот ещё мне нравится «Ковбой Бибоп»! — рассказывал Осаму, уже давно отойдя от темы. — Я только начал его смотреть. Знаете, Спайк такой смелый! И очень решительный. Я хочу таким же быть. И ещё мне Фэй нравится. Она хорошая, хоть и не очень. Ну, понимаете, она иногда плохая, а иногда хорошая. Я думаю, в жизни все люди такие.       А вот теперь момент настал. — Почему ты пытался покончить с собой?       Дазай вздрогнул и взглянул на него. На миг Огай увидел, как его пустота столкнулась с пустотой карих глаз. Ему почудилось, что Осаму тоже понял это. Увидел, насколько они оба пусты. — Я подумал, что так всем будет проще, — заговорил Осаму. — Мой отец ведь нашёл новую женщину. Он к ней постоянно ходит. Они поженятся, родят нового ребенка. Это наверняка будет сильный альфа. Всё, как он хотел. А я и так никому не нужный. Кто заплачет, если я умру?       Мори хотел было сказать, что он заплачет. Просто, чтобы Осаму услышал, что он не одинок. Но понял, что это будет ложь. Он не заплачет, потому что знает этого мальчика всего пару часов. Потому что в мире постоянно страдают слишком много людей, чтобы плакать по каждому. И потому что он уже давно разучился плакать.       Лгать Дазаю не хотелось. Откуда-то Огай знал, что Осаму лжи не потерпит. Поэтому он сделал совершенно другое. Достав из кармана телефон, Огай набрал в заметках свой номер и показал его Осаму: — Если тебе вдруг снова захочется умереть, позвони мне по этому номеру.       Дазай моргнул, потом на автомате достал свой телефон и осторожно вбил в свои контакты. Мори заметил, что Осаму подписал его как «Ангел-хранитель». — Почему так? — Нам в школе рассказывали, что на Западе есть такие существа, — несколько сбивчиво проговорил Осаму. — В смысле, они верят в них. Ангелы — такие странные создания, которые выбирают человека и следуют за ним. И спасают его. Я думаю, что вы сделали так же сегодня.       Мори хмыкнул. Ну что ж, в какой-то мере Осаму прав. Почему-то Огай чувствовал, что они теперь связаны. — А можно… если мне не захочется умирать… Можно вам просто так позвонить? — вдруг спросил Осаму.       Мори повернулся к нему. Пустота посмотрела в его же пустоту. Он медленно кивнул. — Конечно, можно.

***

      Лежать в кровати было бы приятным занятием, если бы Мори не слышал постоянно этот шум воды. Шум означал, что Юкичи принимал душ. И хотя Фукудзава любил погреться в горячей воде, включая её до состояния кипятка, рано или поздно этому наступал конец. Юкичи заканчивал принимать душ и шёл в спальню.       Тогда Мори вновь приходилось работать и улыбаться.       Огай посмотрел в потолок. Слишком много событий произошло за этот день. Сначала работа, потом разговор с Коё, потом Осаму. Он проводил мальчика до перекрестка. Дазай на прощанье важно пожал ему руку на европейский манер, что понравилось Мори. Серьёзный малыш, умеющий быть совершенно не серьёзным. Такой же, как сам Огай.       Он прикрыл глаза и вновь вспомнил Коё. Её приятный запах сакэ и клубничного моти. Кроваво-красное кимоно, идеально подчёркивающее тонкую фигуру. Розовые волосы, собранные в прекрасную прическу. Розовые глаза, смотрящие ему прямо в душу.       «Может, погуляем на выходных?»       Губы скривились в болезненной ухмылке. Да, они погуляют. А дальше что? Снова вечера в лаборатории, снова те краткие мгновения, когда они не имеют никаких обязательств ни перед кем, когда они лишь наедине друг с другом? Видимо, да.       Это их крест.       Дверь в ванной открылась, и скоро на пороге появился Юкичи в одном полотенце. Мори подумал, что пять лет назад он бы многое отдал за такой вид. Сейчас он лишь отвернулся, глядя в окно на тёмное небо. — Всё в порядке? — услышал он хриплый голос Фукудзавы.       Юкичи подошёл к шкафу и стал искать свою ночную одежду. Мори наблюдал за ним сквозь стекло окна, в котором видел отражающуюся комнату. Зачем Фукудзава вообще одевается, если сейчас всё равно станет раздеваться? Бессмысленно.       Всё в этом мире бессмысленно. — Да.       Кровать заскрипела: Юкичи устроился рядом с ним. Крепкие горячие руки обняли его, и Мори ощутил, как пустота в груди начинает распространяться дальше. Он сказал себе, что должен потерпеть. Это не убьёт его. Ведь не убьёт?.. — Куда ты ходил сегодня? — спросил вдруг Юкичи.       Огай взглянул на него с удивлением. Однако внутри пустота внезапно покрылась ледяной коркой. — Откуда такой вопрос? — хмыкнул он. — Подозреваешь меня в измене?       Фукудзава прикоснулся носом к его шее, и Мори испытал прилив стойкого отвращения. На губах его по-прежнему играла улыбка. — Ты всегда задерживаешься на работе, — уклончиво сказал Юкичи. — Это не повод, — вновь хмыкнул Мори. — Не повод, — согласился Фукудзава. — Но мне просто интересно, чем ты занимаешься. — Слишком много бумажной волокиты, — мгновенно нашёлся с ответом Огай. — Приходится оставаться после работы. Знаешь, какая скука сидеть в офисе, когда все уже ушли!       Фукудзава приподнялся на локте и посмотрел на Мори в упор. Пустота внутри Огая, превратившись в лёд, начала трескаться под натиском этих блеклых серых глаз. — Не ври, Огай, — коротко сказал Юкичи. — Скажи мне правду. Чем ты занимаешься после работы?       Мори отвернулся, чтобы эти глаза не залезли ему в душу. Он понимал, что если расскажет о лаборатории, то всё рухнет. Фукудзава прежде всего начальник Тайной полиции, а потом уже его муж. Такой уж он был человек. И если Мори расскажет ему, Юкичи просто сдаст его властям. Это будет конец всего. — Ну, — сильные руки опять обняли его. — Огай, расскажи мне. Не переживай, я не стану сердиться.       Мори ощутил, как сухие пальцы проникли под его футболку. Он зажмурился от отвращения, старательно делая вид, что ему нравится. — А если ты меня возненавидишь за это? — вырвалось у него.       Пальцы скользнули ниже. Мори хотел было схватить их, чтобы они не касались его члена, но попытка провалилась: Юкичи оказался быстрее. Сухие пальцы обвели его, заставив Огая тихонько застонать сквозь сжатые зубы. — Не возненавижу. Если ты мне не изменяешь, тебе нечего бояться.       Пальцы сжали его член. Мори тихо выдохнул и зло посмотрел на Юкичи. Может, он уже давно ничего не испытывал, но изменять не собирался. Не такой он человек. — Не смей оскорблять меня вопросами про измену, — прошипел он.       Большая рука коснулась его шеи, заставляя запрокинуть голову и открыть уязвимое место. Пальцы сжались, и Мори почувствовал лёгкое удушье. Он ненавидел такое и не раз говорил об этом Юкичи. Только Фукудзава, похоже, считал, что ему нравится, просто он не хочет это признавать. — И не подумал бы, — пальцы скользнули к его мошонке, играя с ним. — Смени тон, ты всё-таки со своим альфой разговариваешь.       Отвращение и боль поднялись огромным цунами, и Мори уставился на Юкичи такими глазами, что, если бы взглядом можно было убить, от Фукудзавы и мокрого места не осталось бы. — Пошёл ты, — выплюнул он.       И тут неожиданно в воздухе сильно запахло сандалом. Мори прикрыл глаза, моментально расслабляясь. Как приятно пахнет, боги… И пальцы Юкичи такие приятные… Такие ловкие… Он сейчас кончит…       Огай прикусил внутреннюю сторону щеки. Это не его мысли. Это мысли его проклятой омеги. Он сам ничего не чувствует. Ощущает лишь отвращение и боль. Он больше не в силах это терпеть. — Юкичи, я не хочу сегодня, — вырвалось у него. — Давай…       Запах усилился. Огай хотел было попробовать не дышать, но с рукой на его шее, по-прежнему сжимающую её, легонько, совсем слабо душа его, он невольно пытался глотнуть как можно больше воздуха. — Расскажи мне, — почти целомудренный поцелуй в губы. Человека тошнит. Омега в восторге. — Расскажи мне, Огай…       Руки сжали его горло ещё больше. Он ненавидел это, всем сердцем ненавидел, когда его душили. Это было его уязвимое место, никто не смел касаться его там. Никто. Руки сжали его ещё чуть сильнее, одновременно играя с его членом. Когда у него успело встать? Боги, как хорошо… Как же хорошо, когда пальцы Юкичи вот так обхватывают его, массируют головку… Ещё чуть-чуть… — Расскажи, Огай… Куда ты ходил после работы?..       Это была пытка. Самая настоящая пытка. Его тело горело, словно в огне. Жар распространялся под кожей от ног до лица, и, похоже, его лихорадило. Омега была в восторге, прыгала от счастья. Её альфа дарит ей внимание и заботу! Как же хорошо!       Пальцы восхитительно сжали его ещё раз, и он едва не кончил. Но вместо этого вдруг почувствовал, как с него стянули шорты и как его ноги раздвинули. Человек запаниковал. — Юкичи… — слабо запротестовал он.       Запах стал ещё сильнее, и все возмущения остались где-то в горле. Что-то начало раздвигать его мышцы, и он ощутил слабое натяжение, какое чувствуешь, когда делаешь растяжку. Только это всё было в очень странном месте. А потом что-то скользнуло в него, и он подавился воздухом, кашляя и хватаясь за руки, которые по-прежнему сжимали его горло. — Тихо, тихо, омега…       Голос его альфы успокаивал. Он ощутил, как что-то начало двигаться в нем. Что-то тёплое и приятное на ощупь. Член его альфы, восхитительный, прекрасный. Омега буквально пищала от восторга и стонала, когда член продвигался глубже.       Человека тошнило. — Расскажи мне, омега…       Темп ускорился. Постанывая, он хватался руками за простыни, пытаясь удержаться. Напор почти отодвинул его к краю кровати, и он едва не ударился головой о стену. Ноги были раздвинуты, между ними его альфа, который так прекрасно двигался в нём. Перед глазами сверкали искры. Наслаждение становилось всё больше и больше, и казалось, что он сейчас просто взорвется.       Омега стонала. Человек умирал.       Особенно сильный толчок вырывал из его груди слабый стон. И после этого он наконец ощутил пик. Выгибаясь, он кончил в руку своего альфы, закрывая глаза и чувствуя на себе пристальный взгляд. Кончать вот так, когда на него смотрят, слишком унизительно, но омега была довольна. И у него вдруг вырвалось: — Я работаю над одним проектом в лаборатории. — Каким проектом? — рука настойчиво сжала его слишком чувствительный член, и он зажмурился от чересчур острых ощущений. Воздух буквально пропитался сандалом. — Я хочу уничтожить вторичные полы.       Рука исчезла. Запах сандала тоже. Мори открыл глаза и столкнулся взглядом с ошеломлённым взглядом Юкичи. Он мысленно прокрутил в голове всё, что сказал.       И понял, что сейчас умрёт. Он выдал тайну. Рассказал всё Фукудзаве. — Ты… что? — Юкичи недоверчиво посмотрел на него. — Я… Я правда сказал такую глупость? — Мори нервно облизал губы, пытаясь придумать, как исправить положение. Но правда была в том, что уже было ничего не исправить. — Я… Мне надо это обдумать, — пробормотал Юкичи.       Он слез с кровати и скрылся в ванной. Огай посмотрел ему вслед, потом закрыл лицо руками и понял, что это конец.       Больше никакого проекта не будет. Он сам выдал свою тайну. Юкичи воспользовался его омегой, чтобы выудить из него секрет. И Огай рассказал ему, будучи не в силах сопротивляться собственным инстинктам.       Как же он жалок…       Горячая ненависть к себе волной поднялась в его душе. Как можно было быть таким глупым?! Как можно было поддаться на это?! Но умом Мори понимал, что выбора у него не было. Такова природа омег: под влиянием запаха своего истинного они готовы сделать всё. Огай был человеком, но оставался омегой. Он не мог сопротивляться своим инстинктам — такова была его природа.       Вырезать бы этого проклятого паразита из собственного сердца и затоптать, оставив кровавую лужу.       Он пролежал так несколько минут, пока не услышал шаги. Потом кровать опять заскрипела, и Юкичи обнял его со спины. — Я всегда знал, что ты необычный человек, — проговорил Фукудзава. — Ты… совсем другой. И мне очень повезло с тобой.       Мори отнял руки от лица, глядя в потолок и уже ожидая, что Юкичи сейчас скажет: я позвонил в полицию, они скоро приедут и арестуют тебя. — И поэтому я не буду ничего говорить по поводу того, что ты делал, — проговорил Фукудзава. — И я никому не скажу, обещаю. Но и ты должен пообещать мне кое-что.       Огай ощутил, как пустота в его душе становится всё больше и больше, заполнив его тело полностью. Он повернулся и посмотрел в блеклые глаза Юкичи, моментально прочтя в них то, о чём он уже догадался. — Ты должен пообещать мне, что перестанешь заниматься этим проектом, — твёрдо сказал Юкичи. — Это очень опасно. Если тебя поймают, тебя казнят. А я не могу потерять тебя, Огай.       Мори хмыкнул. Если Фукудзава думает, что всё так просто, что он отступит, испугавшись смерти, то он глубоко ошибается. Огай не для того вложил в этот проект столько сил, чтобы…       Запах сандала так резко появился в комнате, что его омега задохнулась. Мори широко распахнул глаза, глядя на Юкичи. Это было нечестно, это было неправильно! Так нельзя! — Пообещай мне, Огай.       Он посмотрел в блеклые глаза, сверкающие в темноте опасным блеском. Запах сандала одурманил его совсем. Омега внутри заскулила и поджала хвост в трусливом жесте. — Обещаю.       Пустота вырвалась наружу и затопила весь мир.