Биосоциальное существо

Est-ce que ce n'est pas fou Quand l'amour vous tiraille, Vous tient dans ses tenailles De vivre sous son joug?

Alma — L’autre joug

      Погода на удивление стояла хорошая, учитывая, что был только март. Но именно поэтому в парке было много народу. Дети играли, взрослые сидели на скамейках и разговаривали. С площадки доносились смех и крики, счастливый топот ног. В воздухе пахло домашней едой — чем-то жареным, чем-то готовым. Тёплым.       Мори сидел на скамейке и смотрел вверх. Погода позволяла расстегнуть пальто и расслабиться, размотав шарф и оставив его болтаться на шее. Огай почти лежал на скамейке, запрокинув голову. Над ним колыхалась крона дерева, ещё не покрытая листьями, но уже начинающая обрастать почками. Легкая зелёная дымка окутала серые ветки. Пахло чем-то липким и приятным. Весна. — Эти дети меня убьют! — простонала Коё, падая рядом с ним.       Мори пожал плечами. — Ты сама захотела их познакомить. — Да, но я не ожидала, что они станут таким безбашенным дуэтом! — Озаки откинулась на спинку скамейки, глядя вверх мученическими глазами. — Ты можешь в это поверить? Почему, пока я отчитывала Чую за то, что он весь извалялся в грязи, Осаму взбрело в голову сделать то же самое?!       Мори не смог сдержать смеха, и глядя на него, Коё тоже рассмеялась. Потянувшись, Огай обнял девушку одной рукой и хмыкнул: — Зато они подружились. Это ведь хорошо, так? — Да, конечно. Было бы гораздо хуже, если бы они постоянно ссорились, — вздохнула Озаки.       В этот момент на площадке раздались крики, а потом толпа детей бросилась врассыпную, когда мимо них прокатился большой ком. — О нет… — прокомментировала Коё.       Она уже готовилась встать, но Мори мягко удержал её. Вероятно, он не смог бы справиться с желанием вмешаться, будь Дазай его настоящим ребенком, но Осаму им не был, а потому омега молчала. Лживая сволочь. Но сейчас Мори был даже рад этому. — Они сами разберутся, — качнул головой Огай. — Не стоит вмешиваться.       Вероятно, он слишком верил в благоразумие Осаму и Чуи, но дети не выглядели как те, кто не понимают, что причиняют другому боль. Скорее всего, они даже сейчас дрались шутливо, больше для виду, чем для реальной победы. — Ну, ладно… — Коё села обратно, не слишком успокоенная.       Мори откинулся на спинку скамейки и вновь уставился наверх. Озаки последовала его примеру, позволив ему обнимать её. Никто из них даже не задумался, что это странно смотрится, учитывая, что они не истинные. Они были уже так близки, что им было странно даже думать о таком.       Какое-то время они так и сидели, слушая, как на площадке сначала дерутся, потом мирятся Осаму Дазай с Чуей Накахарой. Помирившись, мальчишки кинулись донимать остальных детей на площадке. Настоящая банда.       Коё нашла Чую совершенно случайно. Мальчишка полез к ней в карман, надеясь стащить кошелёк, и Озаки быстро поймала его за руку. Поймав, хорошенько допросила и выяснила, что Накахара живёт в приюте вот уже с месяц, потому что его туда сдали родители — они сделали его случайно во время течки, поэтому не хотели заботиться о нём. Чуе было десять лет, из которых он только месяц жил в относительном спокойствие приюта. Все десять лет родители внушали ему, что он никому не нужный ребенок, рожденный, потому что они не смогли справиться со своими инстинктами. При этом родивший его отец каждый раз начинал рыдать, утверждая, что его второй отец изнасиловал его, а второй отец в ответ начинал орать, что не существует никакого насилия, потому что это естественный инстинкт альфы. В общем, как сказал Чуя, он был счастлив, когда его сдали в приют наконец.       Коё оформила опекунство и уже через несколько месяцев забрала Накахару к себе. Её семья была отчаянно против, утверждая, что она никогда не сможет полюбить не своего ребёнка. Озаки несколько недель пыталась объяснить им ситуацию, сказать, что уже привязалась к этому малышу, однако потом бросила всё это дело. Оборвала с родными все связи и посвятила себя материнству. Надо сказать, у неё отлично получалось, и Чуя в целом был счастлив с ней.       А Мори продолжал поддерживать связь с Дазаем. Порой мальчишка прибегал к нему и встречал его после работы, а потом долго гулял с ним, рассказывая обо всём на свете и не желая возвращаться домой. Огай терпеливо слушал ребёнка, кормил его в каком-нибудь кафе, а потом провожал домой, когда становилось совсем поздно. Когда Осаму, оборачиваясь, махал ему из дверей подъезда своего дома, Мори отчаянно убеждал себя, что ничего не чувствует, тогда как его сердце разрывалось так, словно это его ребёнок уходил непонятно куда.       Учёные всей страны утверждали, что люди не могут привязываться к чужим детям, что это против их инстинктов альф и омег. Они все оказались неправы, Огай теперь точно знал это. Как и Коё.       И вот они решили познакомить своих «детей». На удивление, Осаму с Чуей сразу же подружились, хоть и подтрунивали друг над другом. Теперь вот носились по площадке, пугая и детей, и взрослых, и кажется, были вполне себе счастливы.       Глядя на них, и Мори чувствовал себя счастливее. Сейчас, когда он сидел на скамейке, обнимая Коё и слыша, как играют Осаму с Чуей, ему казалось, что если он постарается, то сможет представить, что это его жизнь. Жизнь с той, которая ему ближе всех. Жизнь с детьми, которых он успел полюбить. Жизнь, которую он хотел быть иметь. — О чём думаешь? — спросила Коё, положив голову ему на плечо. — О препарате, — солгал Огай. — Неугомонный, — рассмеялась Озаки. И, явно насмехаясь над Фукудзавой, сказала ужасно важным и противным голосом. — Ты больше не должен заниматься этим!       Мори хмыкнул, хотя ему было нисколько не весело. С того момента прошло несколько месяцев. Юкичи до сих пор пребывал в полной уверенности, что Мори оставил дело своей жизни. Сдержал данное ему обещание.       И Огай действительно сдержал своё слово. Он больше не вернулся в ту лабораторию, как и обещал. Они с Коё собрали вещи и перебрались в новую. Мори стал ещё более осторожным, проводил всё меньше времени там, запоминая расчёты и продолжая их в уме, чтобы не брать черновики с вычислениями домой. Озаки стала консультироваться с ним по телефону, купленному в трущобах, чтобы его невозможно было вычислить. У Мори был такой же.       Они приняли все меры предосторожности, какие только были возможны. И больше ни у кого вопросов к ним не возникало. Вот уже несколько месяцев они были в безопасности. Огай надеялся, что так будет и дальше. — Хорошо, что мистер Стокер нам помог найти новое место, — проговорил он вместо ответа. — Полезные у тебя есть знакомства, — хмыкнула в ответ Коё. — Вообще, он много чем нам помог. Лабораторию новую нашёл, оборудование современное достал… Передай ему спасибо, когда встретишь. — Уже на этих выходных, — хмыкнул Огай.       Озаки тихо рассмеялась, но как-то совсем невесело. Мори тоже усмехнулся и посмотрел вперёд. На этих выходных они с Юкичи вновь пойдут ужинать у Фукучи и Брэма. Тогда он и поблагодарит Стокера за всё, что он сделал для них.       Ведь Брэм и правда помог им многим. Именно он нашёл место для их лаборатории. Позвонил нескольким знакомым, которые были… мягко сказать, не согласны с существующими правилами касательно омег, и попросил их помочь. Им быстро предоставили место для экспериментов. А когда Мори спросил, могут ли они достать новое оборудование, на следующий же день сообщили, что оборудование скоро прибудет. После доставки оборудования эти люди остались с ними, помогая им с разными мелкими заданиями. Лаборатория стала больше. Возможностей стало больше. Цель казалась всё ближе.       Мори жил в этой лаборатории. Нет, даже не так. Он жил этим проектом. Погружаясь с головой в работу, он словно начинал по-настоящему дышать. Ему казалось, что его сердце начинает биться лишь тогда, когда он занимался экспериментами. Он действительно жил лишь тогда, когда работал.       И единственное, что его убивало, это то, что ему приходилось делать вид, будто он живёт, когда приходит домой.       Он вынужден был улыбаться, вынужден был играть и на публику, и в личной жизни. Делать вид, что счастлив жить со своим альфой. Делать вид, что у них прекрасная и счастливая жизнь. Вероятно, даже Юкичи попадался на его актёрскую игру, потому что он не выглядел так, словно вообще что-то замечал.       А сам Мори, каждый раз надевая эту бессмысленную улыбку на лицо, чувствовал, что сейчас разорвётся на мелкие кусочки. Ему казалось, что все чувства, которые он так долго сдерживает, скоро вырвутся наружу и затопят весь мир. Это как если дамбу прорывает толща воды. Её невозможно остановить.       Может быть, он даже скучал по этому чувству давления. Потому что после того, как Юкичи фактически изнасиловал его и заставил пообещать, что он бросит дело всей своей жизни, Мори больше не чувствовал этого давления. Он не ощущал вообще никаких чувств.       Он жил изо дня в день. Просыпался, умывался, готовил завтрак, шёл на работу, возвращался, готовил ужин, ложился в постель, терпел ласки Юкичи и засыпал. И так по кругу. Абсолютно пустой и бессмысленный бег. Он прерывался лишь иногда, когда Мори приходил и работал в лаборатории, разговаривал с Коё или играл с Осаму и Чуей. В остальное время ему казалось, что он просто отключается.       Эта пустота, на самом деле, была очень выматывающей. Мори правда хотелось хоть что-то чувствовать. Гнев, ярость — хотя бы что-то. Но он смотрел на Юкичи и не ощущал совершенно ничего.       А ведь когда-то он ходил с этим человеком в кино. Когда-то он танцевал с ним под дождём. Когда-то он сказал ему «да», стоя перед алтарем.       Когда это время успело уйти? Когда эти чувства успели утихнуть, исчезнуть, словно их никогда и не было? Сейчас от любви остались одни воспоминания — как будто и не принадлежавшие ему. Ему больше не хотелось совершенно ничего рядом с этим человеком. Он жил с ним в одной квартире, готовил для него еду и ложился с ним в одну постель, и каждый божий день он думал о том, как сильно устал от этого человека. Юкичи смотрел на него глазами, полными любви, а Мори тошнило от этого. Ему не хотелось этой любви. Больше не хотелось.       А может быть, никогда не хотелось.       Огай честно пытался вспомнить, как было раньше. Смотрел их совместные фотографии, сделанные до замужества. Воскрешал в памяти их первую встречу, вкус тех сандвичей, которые они ели вместе, запах дождя, под которым они танцевали — такие молодые, такие беспечные. Но ничего не помогало.       Любовь не возвращалась. Возможно, её никогда и не было. Может быть, была лишь влюбленность да инстинкт. Огай не мог точно сказать, это было слишком давно. Он знал лишь одно: сейчас ничего не осталось, кроме его проклятой омеги, которая по-прежнему была в восторге от внимания альфы. Человек же молчал, повесив голову, и совершенно ничего не чувствовал.       Может быть, Огаю было даже немного совестно. Юкичи был к нему добр и мягок с ним, если не считать того вечера. Он старался быть чутким, расспрашивал Мори о его увлечениях, о прочитанных книгах или просмотренных фильмах. За ужином Фукудзава рассказывал о своей работе, видимо, надеясь вовлечь Огая в разговор. Спрашивал о том, как идут у него дела на работе. Вел себя как чуткий и внимательный партнёр.       А Мори смотрел на него и молчал, лишь иногда отвечая как-то однообразно и просто, когда уже больше не мог уходить от ответа. Он слушал Юкичи, правда слушал. Даже поддерживал с ним диалог, выслушивал и давал советы. Но как только Фукудзава начинал расспрашивать о том, что делал сам Огай и как идёт его работа, как Мори замолкал и стремился перевести тему.       Правда была в том, что ему больше не хотелось делиться личным с Юкичи.       Ему не хотелось обсуждать то, что было глубоко в его сердце, с Фукудзавой. Не хотелось рассказывать о своих чувствах. Не хотелось обсуждать свои мысли по поводу… чего бы то ни было. Совершенно не хотелось открываться перед ним. Вероятно, потому что Мори догадывался, к чему это может привести. Один раз он уже открылся. Больше он такой ошибки не совершит.       Это было неправильно, он чувствовал это. Их отношения, со стороны такие красивые и правильные, прогнили изнутри. На работе Мори на расспросы коллег с улыбкой отвечал, что он — самый счастливый человек на свете, потому что у него есть истинный. А в мыслях он не мог даже произнести имя Юкичи. Не хотел даже думать о нём.       Это было ужасно. Но это была его жизнь. Жизнь, в которой он застрял. И кажется, навечно. — Как у тебя там с мужем? — спросила вдруг Коё, наматывая на палец прядь его волос.       Мори пожал плечами, глядя наверх. — Как обычно. — Что-то изменилось после того, как мы переехали, — проговорила Озаки.       Огай лишь хмыкнул. Ну что ж, Коё всегда была наблюдательной. Она, конечно, не могла не заметить, что Мори вовсе перестал говорить о Юкичи и заставил всю лабораторию переехать. Наверняка сложила два и два. — Да, — не стал отпираться он.       Какое-то время они молчали. Огай смотрел наверх, чувствуя, как Коё играет с прядями его волос. Лёгкий ветер колыхал ещё голые ветки, покрытые дымкой почек. Весна вокруг. Вечная мерзлота в его душе. Как отвратительно-поэтично. — Почему вы не разойдётесь? — вдруг спросила Коё. — Если ваша любовь прошла.       Мори взглянул на неё с удивлением. — Коё, мы… истинные, — осторожно проговорил он. — Бывали и такие случаи, — хмыкнула Озаки. — Ты ведь сам говоришь: мы социальные существа.       Мори несколько секунд смотрел на неё, почти не моргая. Потом молча перевёл взгляд вперёд, не зная, что ответить Коё.       Действительно, почему они не разойдутся? То есть, Огай понимал, что Юкичи никогда первый не предложит это. Он слишком любит его — точнее, его омегу, но всё же. Однако почему сам Мори это не предложит? Он сомневался, что Фукудзава станет удерживать его силой. Может быть, попытается поговорить, попробует убедить, что ещё не всё потеряно. Но уж точно не станет удерживать силой или преследовать после развода — на такое, Мори хотелось верить, Фукудзава не способен. Так почему он сам это не предложит?.. Ведь это решило бы столько проблем.       Огай прикрыл на миг глаза. Представил реакцию Фукучи. Представил реакцию своих коллег с работы. Представил реакцию начальства на изменение фамилии в его бумагах. Представил реакцию Нацумэ-сенсея.       Сколько людей… Они все будут так разочарованы… А многие коллеги наверняка порадуются. Подумают: вот, мол, хорошо, что разошлись. Мы несчастны, и он тоже теперь несчастен. Так и должно быть. Начальство, скорее всего, начнет вставлять палки в колеса. Разведенный омега — это ярлык «ненадёжный», «истеричный», «неправильный». Нацумэ-сенсей… лучше даже не думать об этом. Опекун был так счастлив на их свадьбе и каждый раз сиял, когда они приезжали его проведать. Мори было страшно даже представить его реакцию на известие об их разводе.       Невесёлая улыбка тронула губы Огая. Всё-таки Коё права. Они социальные существа. — Ты знаешь почему, — ответил он тихо.       Озаки какое-то время пристально смотрела на него. Потом, отвернувшись, тихо проговорила что-то. Мори не был уверен, но ему показалось, что она сказала:       «Я всегда буду с тобой…»       Он хотел было спросить её, что она имеет в виду, когда вдруг со стороны площадки послышался топот ног, а потом весёлый голос Чуи: — Коё, я есть хочу! — И я! Я тоже! — закричал Осаму, бросаясь к Мори.       Он практически прыгнул в руки Огая, раскрасневшийся от игр и бега. Мори поймал его, широко раскрыв глаза от удивления. Они с Осаму, конечно, сблизились, но мальчик вообще не выглядел как тактильный и ласковый ребёнок. Огай и не ожидал, что Осаму так быстро перейдёт на новую стадию и вот так легко обнимет его. Но тем не менее он обнял малыша в ответ, чувствуя, что водолазка Осаму промокла от пота. — Тогда нам надо пойти в кафе, — сказал Огай, убирая прилипшие ко лбу пряди волос Дазая. — Что ты хочешь поесть? — Крабовые консервы! — воскликнул Осаму счастливо. — Ну ты и фрик! — фыркнул Чуя, забираясь на колени к Коё. — Я хочу окономияки! — Сам ты фрик! — обиженно воскликнул Осаму. Мори был уверен, что мальчишка просто ломает комедию. — Мори-сан! — Мы пойдем есть оморайсу! — вскинула руки Коё. — Не ругайтесь и не говорите таких слов, это некрасиво. — Чуя первый начал! — быстро сказал Дазай. — Оба хороши, — осадил его Мори. — Давайте, извинитесь друг перед другом, и мы пойдём.       Малыши насупились, однако Чуя, заметив взгляд Коё, сдался первым. — Ладно, прости меня, — нехотя сказал он. — И ты меня, — быстро сказал Осаму, явно стараясь поскорее замять этот неприятный момент с извинениями. — Вот и славно, — Коё наклонилась и осторожно поцеловала Накахару в лоб. Похоже, они ещё тоже не были привычны к таким жестам, но тем не менее Чуя явно расслабился в объятиях Озаки. — А теперь пойдёмте есть! Тут недалеко есть хорошее место. — Да! — воскликнул Дазай, спрыгивая с коленей Мори и хватая его за руку. — Пойдёмте, пойдемте скорее, Мори-сан! — Иду-иду, — Огай поднялся со скамейки и покорно направился за Осаму.       Чуя сразу же тоже потянул Коё вперёд, восторженно говоря, что хочет оморайсу непременно с мясом. Озаки со смехом что-то отвечала ему, а Осаму по-доброму подтрунивал над Накахарой, из-за чего мальчишка начинал закипать, хотя и тоже шутливо.       Мори шёл за ними и старался не думать о доме с Фукудзавой. Он просто попытался представить, что ничего другого у него нет. Есть только Коё, Осаму и Чуя. И это его жизнь.

***

      Услышав звук открывающейся двери, Мори глубоко вздохнул, пытаясь подавить в себе нарастающее раздражение. Юкичи вновь пришёл. А значит, после ужина его опять ждёт душ, а потом секс с альфой. Ужасно выматывает. — Привет! — крикнул он из кухни.       Фукудзава ничего не ответил. Мори поставил тарелки на стол и немного взволнованно посмотрел в коридор. Какое-то странное предчувствие зашевелилось в его груди. Почему Юкичи не говорит ему обычное «Привет»?       Через минуту Фукудзава показался на кухне. Он весь был напряжён, а в его глазах читалась смесь гнева и разочарования. Смесь, какую Мори видел у своего опекуна тогда, когда обнаружился его второй пол. Огай сглотнул и ощутил, как сильно пересохло в горле. — Юкичи? — Ты опять ходил туда, да? — голос Фукудзавы был будто самый тяжёлый кулак. — Куда, Юкичи? — Мори сделал удивлённые глаза.       Однако на самом деле он прекрасно понял, что его партнёр имел в виду. И ощутил, как все внутренности заледенели. Как?.. Откуда он узнал, что Огай был в лаборатории? Неужели кто-то донёс? Или Юкичи сам проследил? Однако Мори специально смотрел, чтобы не было хвоста. Или он был не слишком внимателен и не заметил Юкичи? Откуда Фукудзава знает? — В свою лабораторию! — рыкнул Фукудзава, и в его голос просочились нотки альфы. Внутренняя омега Мори задрожала от страха. — Не отпирайся! — Я не понимаю, о чём ты, — выдавил Огай, из последних сил сопротивляясь инстинктам.       Человек был спокоен, но омега была в ужасе. И Мори вдруг понял, что он сам в ужасе от того, что не может победить её чувства. Почему он ничего не может с ней сделать? Неужели Юкичи выпускает свои феромоны? Но он ничего не чувствует!       Или чувствует, но просто слишком привык к такому насилию отношению?.. — Я приехал встретить тебя с работы, — Юкичи сжал кулаки, и Мори почудилось, что он сейчас ударит его. Однако никакого удара не последовало. — Ждал тебя подальше, не хотел, чтобы ты себя неловко чувствовал, что тебя с работы муж забирает. А ты вышел и пошёл совершенно в другую сторону. — Ты следил за мной?       Мори хотелось, чтобы это прозвучало решительно, даже обиженно и зло. Но вышло нечто среднее между «испуганно» и «жалко». — Да, — Юкичи даже не стал отпираться. — Я видел, как ты куда-то вошёл, а потом вышел через несколько часов. Ты ведь в лабораторию ходил! — Нет, — ответил Мори. Он возненавидел себя за то, что его голос дрогнул. Омега контролировала его больше, чем человек. От этого ненависть к себе поднималась волной в его душе. — Не ври мне! — Юкичи хлопнул ладонью по столу, заставив Огая вздрогнуть. — Я ведь просил тебя не ходить туда! Просил или нет? — Юкичи… — Отвечай! — крикнул Фукудзава.       Мори зажмурился, последовав велению своей омеги. Будь он без неё, ни за что не повёл бы себя так. Накричал бы на Юкичи в ответ, может быть, хлопнул бы дверью и ушёл ночевать в отеле. Но омега внутри него сказала слушаться альфу. И он не мог ей сопротивляться.       Отвратительно. — Да, — тихо сказал Мори. Это было так ужасно, что человек всё-таки прорвался наружу. — Хотя чисто технически я не нарушал ничего. Ты ведь просил не ходить в ту лабораторию, я больше туда и не хо… — Довольно.       Огай от неожиданности замолчал. Возможно, человек мог бы обидеться на такой приказной тон, но омега сейчас почему-то вновь была сильнее. Он не мог перестать винить себя за то, что ослушался Юкичи, хотя человек никакой вины не чувствовал. От этого Огаю было ещё хуже. Он ненавидел себя за то, что испытывал вину, хотя знал, что не виноват. Фукудзава не может ему приказывать. Просто не может. Но всё равно делает это, потому что Мори лишь омега. Просто жалкая омега, которая должна слушаться своего мужа.       Юкичи громко выдохнул, и Огай уловил, что он немного успокоился. Приоткрыв глаза, Мори посмотрел на мужа. Тот скрестил руки на груди и посмотрел на него в ответ — сверху вниз, как на ребёнка. Сравнение Огаю внезапно ужасно не понравилось. — Я просил тебя по-хорошему, — сухо сказал Фукудзава. — Ты не должен ходить в свою лабораторию. Это опасно, понимаешь? Тебя могут схватить, и тогда ничто не спасёт тебя от тюрьмы или даже казни. Ты понимаешь это или нет? — Понимаю, — Мори снова сглотнул. Горло стало ещё суше. — Тогда почему ты не слушаешься меня? — Юкичи сделал шаг вперёд, и Огай только огромной силой воли заставил себя остаться на месте. — Почему ты продолжаешь ходить туда и подвергать свою жизнь опасности? — Потому что мне надо, — тихо ответил Мори.       Ему действительно надо было. Потому что Огай никогда не считал себя омегой. Он был человеком. Другие люди вокруг тоже были лишь людьми, без вторичных полов, возвышающих одних и унижающих других. Это должны были понять все на свете. Потому Мори и стремился к созданию препарата, который уравняет всех.       Пусть даже его могут схватить, пусть даже его будут пытать и в конце концов казнят, он не отступит. Не отступит, и другие не отступят. Его дело будет жить, пока наконец не станет препаратом, который изменит этот мир. — Тебе надо? Тебе надо заниматься своими безумными экспериментами? Тебе так сильно надо менять природу? Свою сущность, свою жизнь? Разве мы плохо живём?! — Фукудзава практически навис над ним.       Огай хотел ответить «да». Потому что ему не нравилась сущность Юкичи альфы. Потому что он не хотел постоянно слушаться его из-за своей внутренней омеги. Потому что он ненавидел мир, в котором одни страдали с улыбкой на лице, а вторые причиняли страдания, прикрывая это заботой. Потому что он терпеть не мог свою омегу, из-за которой в жизни было столько проблем.       Но он не мог. Потому что его омега была довольна. Она получила своего альфу, получила самый приятный в мире аромат и получила идеальную пару для создания детей. И большего ей от жизни не надо было, ведь омега не ушла далеко от животного. И Огай, размокнув сухие губы, ответил едва слышно: — Нет.       Фукудзава выпрямился, глубоко вздохнул. Мори взглянул на остывающий ужин и вдруг ощутил, как Юкичи взял его за запястье. — Тогда давай закрепим урок, — вдруг сухо сказал он.       Огай даже не успел ничего понять, а Фукудзава уже повёл его в спальню. Возле кровати Мори наконец очнулся от шока и попытался вырваться. — Юкичи, что ты делаешь?       Муж ничего не ответил, лишь молча сел на постель и притянул Огая к себе. Поставив его между своих ног, он серьёзно посмотрел на него. — Я решил, что накажу тебя, чтобы больше ты даже соваться в свою лабораторию не смел.       Мори сглотнул в который раз, и на этот раз горлу стало больно из-за нехватки влаги. Он понимал, что был виноват в глазах Юкичи и что не стоило ходить туда, но он ни о чём не сожалел и уж точно не считал себя виноватым. И тем более он не хотел быть наказанным за это. Что вообще значит «накажу тебя»? Это ведь…       Это правильно. Он должен быть наказан за то, что ослушался своего альфу. И Огай с лёгкой паникой вдруг понял, что согласен на какое угодно наказание, лишь бы Юкичи простил его и остался с ним. Его внутренняя омега вновь брала над ним контроль.       Фукудзава сдвинул ноги и осторожно уложил его животом на свои колени. В подобной позиции Мори оказывался ещё в детстве, когда Нацумэ-сенсей решал, что он вёл себя слишком плохо. И потому Огай мгновенно понял, что сейчас произойдёт. — Юкичи, не надо… — из последних сил он попытался сопротивляться. Но ничего не получилось. — Надо, Огай, — Фукудзава осторожно взял его руку и прижал к его спине, чтобы Мори не мог закрываться во время наказания. — Я не хочу, чтобы ты подвергал свою жизнь опасности. — Я больше не буду, правда, — сейчас Огай был готов сказать всё, что угодно, лишь бы это избавило его от постыдного детского наказания. — Обещаю. — Прости. Я верю тебе, но, как я уже сказал, урок следует закрепить.       Юкичи говорил на удивление спокойно для того, кто ещё недавно злился и кричал, и Мори вдруг тоже ощутил спокойствие. Его альфа не причинит ему вреда, верно? Он только чуть-чуть накажет его, чтобы он больше не совершал таких поступков и был хорошим омегой. Правильно?       Огай помотал головой. Нет, это опять его омега вылезла наружу и начал говорить ему, что он должен чувствовать. Он не должен думать так! Он не должен подчиняться никому, потому что он тоже человек! В первую очередь он человек!       Юкичи положил свою правую руку чуть ниже его спины, и Мори невольно сжался. Всё происходило слишком медленно, и оттого было ещё страшнее. Ему не хотелось этого. Но его внутренняя омега была в восторге от происходящего. — Тшш… — Фукудзава наклонился и поцеловал его в шею. Кожа покрылась мурашками. — Всё будет хорошо. Ты ведь больше не будешь ходить в лабораторию? Не будешь больше экспериментировать и пытаться убрать вторичные полы?       В воздухе запахло чем-то невероятно тяжёлым. Лишь теперь Мори ощутил, что Юкичи выпустил феромоны, и осознал, что всё это время они витали в воздухе, подталкивая его к правильному для омеги поведению. Просто сейчас их стало так много, что Огай больше не мог в принципе сопротивляться. — Нет… — выдохнул Мори, старательно глядя в пол. Омега молчала, затаив дыхание в нетерпении. Ему самому хотелось плакать, и он уже не знал, то ли от безысходности, то ли от вины перед Юкичи. — Я не хочу потерять тебя, Огай, — тихо сказал Юкичи, поглаживая его пониже спины и легонько похлопывая, заставляя Мори кусать губы от унижения и желания. — Знал бы ты, как я боюсь, что однажды узнаю, что тебя арестовали. Я ведь ничего не смогу сделать. Я не смогу спасти тебя из рук властей.       Мори издал какой-то странный звук согласия. Даже человек-он понимал, что Фукудзава прав в какой-то мере. Если он попадётся властям, то ничего сделать уже будет нельзя. Его жизнь будет окончена. А Юкичи останется альфой без истинного.       Но это не значило, что Огай хотел бы оставить свои эксперименты. Если ему суждено погибнуть от рук властей, пусть. Он должен был придумать, как избавиться от своей ужасной сущности омеги. — Поэтому я накажу тебя. Чтобы больше ты не совершал таких ошибок, — Юкичи поднял руку, и Мори сжался от неотвратимости наказания. — Всего сорок шлепков.       Огай прикрыл глаза. Сорок. Это было слишком много. Однако омега внутри него сердито говорила, что если бы он не совершал глупых поступков и не сердил своего альфу, то ничего бы не было. Они бы сейчас спокойно поужинали, потом посидели бы вместе, обсуждая прошедший день, а потом пошли бы вместе спать. Всё было бы в порядке.       Первый шлепок вырвал его из мыслей и заставил вскрикнуть. Довольно сильный, он мгновенно опалил кожу огнём. Мори с ужасом понял, что ещё тридцать девять таких он попросту не выдержит. Это было слишком сильно, слишком больно! Зажмурившись, он вцепился свободной рукой в покрывало и тихо выдохнул. Ему захотелось попросить снизить количество шлепков, воззвать к снисхождению Юкичи, однако Огай вдруг отчетливо осознал: он не согласится. Фукудзава уже начал наказание и не станет сокращать его.       «Ну и к чёрту тогда!» — подумал Мори про себя. Может, его омега готова покориться, но человек — нет. У него тоже есть гордость. И он вытерпит наказание достойно и без слёз и прошений о снисхождении. Он не опустится до мольбы о пощаде.       Поэтому Огай терпел. Дёргался и стонал от боли после каждого унизительного шлепка, но не просил прекратить. Не пытался воззвать к снисхождению Юкичи, не пытался попросить прощения, потому что ему не за что было просить прощения. Он не сделал ничего плохого.       Всего-то нарушил запрет Юкичи. А ведь Фукудзава лишь пытался позаботиться о нём. Мори ведь и правда могут раскрыть. Полиция не дремлет, постоянно ищет тех, кто идёт против правительства. Что, если однажды она найдёт его? Юкичи совершенно точно не переживёт этого. Он будет переживать, будет разбит. А всё потому, что Мори не послушался его.       Заткнись! Заткнись-заткнись-заткнись! Лживая сволочь, просто закройся!       Мори выгнулся от сильного шлепка. Такого унижения он давно не испытывал. Последний раз Нацумэ-сенсей наказывал его так, и тогда ему было четырнадцать лет. Сейчас ему было двадцать семь. А Юкичи всё равно мог уложить его на колени и отшлёпать, как какого-то непослушного глупого ребёнка, до которого можно было достучаться только так. Это унизительно, это просто ужасно. Хуже этого нет ничего на свете.       Жжение распространялось по всей поверхности его ягодиц. Мори чувствовал, как его лицо невольно кривится, а с губ срываются стоны, когда ладонь Юкичи раз за разом падает на его пятую точку. Какое он вообще имел право? Они были партнёрами, а не родителем и ребёнком. Какое он имел право воспитывать Огая?!       Но ведь это правильно. Так и должно быть. Альфа должен воспитывать омегу, иначе омега совсем распоясается, перестанет слушаться. Иногда омегу надо наказать, чтобы она и дальше вела себя хорошо.       Захлопнись!       Мори прикусил губу, почти услышав, как хрустнула кожа под давлением зубов. Он не заплачет. Ни за что не заплачет. Ни от боли, ни от унижения. Слёзы будут означать, что он признал свою вину. А он точно знал, что никакой вины на нём нет. Он не сделал ничего плохого. Напротив, он пытался сделать мир лучше.       Звуки шлепков были слишком громкими. Воображение Огая услужливо напомнило ему, что стены в их квартире тонкие и соседи наверняка слышат весь процесс воспитания омеги. От такого Мори ощутил, как его щёки покрываются красными пятнами смущения и унижения. Он выгнулся, пытаясь вырваться, прекратить эту унизительную пытку, но Юкичи, конечно, держал его слишком сильно. Огаю было с ним не справиться. Всё, что он мог делать, это лежать и терпеть наказание.       Боль становилась все сильнее и сильнее. Мори закрыл глаза, попытавшись расслабиться, но с каждым унизительным шлепком его ягодицы лишь больше сжимались. От этого боль увеличивалась. Терпеть становилось всё более невозможным. Унижение и боль смешались в одну кучу, заставляя Мори желать просто исчезнуть.       Он попытался подумать о чём-то хорошем. О том, как гулял с Коё, Осаму и Чуей. Но эти воспоминания внезапно ударили так сильно, что он поспешил от них избавиться. Там, в той жизни Огай был сильным, он был защитником. Озаки и дети видели в нём надежного главу, который спасёт их, защитит от всего на свете. А сейчас он был так жалок, что не смог бы никого спасти. Он даже себя не смог спасти.       Вызывать такие воспоминания во время состояния подобной беспомощности было просто невыносимо. Мори знал, что если продолжит думать о Коё, Осаму и Чуе, то просто не сможет посмотреть им в глаза после этого. Он всегда будет помнить об этом унизительном наказании, об этой пытке.       Поэтому он просто перестал о чём бы то ни было думать. Просто уставился в простыни, отключив все мысли и все эмоции. Боль становилась всё сильнее и сильнее, однако он даже не думал кричать или молить о пощаде. Просто перестал что-либо ощущать. Так было проще справиться с насилием.       Сороковой шлепок, как ему показалось, был самым сильным. Огай выгнулся и вскрикнул, но на этом всё. Он опустился обратно на колени Юкичи, тяжело дыша. Всё закончилось. Он пережил наказание почти без вскрика и без единой мольбы о пощаде. Он выдержал это, он справился. Всё закончилось.       Ничего не закончилось. Мори прикрыл глаза, понимая, что это жжение не пройдет ещё несколько дней. Порой ему казалось, что именно в этом и заключается суть этого наказания: не давать человеку забыть о том, что оно было. Он будет помнить об этом унизительном уроке для омеги каждый раз, когда будет садиться, ещё в течение нескольких дней. И это было самое ужасное.       Он жестоко ошибался. Потому что внезапно Юкичи поднял его и уложил на кровать, заставив вскрикнуть от боли, прострелившей пятую точку. Мори уставился на Фукудзаву с широко раскрытыми глазами. — Юкичи, что ты…?       Фукудзава наклонился и поцеловал его. Вот так просто, даже не спрашивая разрешения. Омега радостно запрыгала внутри: альфа простил, как хорошо! Человек в ужасе отпрянул, сдерживая рвотные позывы. — Ммм!       Юкичи целовал его так долго, что Мори уже начал чувствовать этот отвратительно пресный вкус слюней. Всё, кто говорят, что поцелуй ощущается, как вишня или что-то такое, безбожно врут. Поцелуй — это вкус слюней и того, что последнее съел человек. Не более того. — Юкичи! — Огай отпихнул его. — Что ты делаешь? — Прощаю тебя, — ответил Фукудзава, спускаясь ниже.       Мори упёрся ему в грудь руками. — Не надо! Юкичи, я не хочу!       Но его не слушали. Сопротивляться альфе сейчас было бесполезно, тем более, что у Мори скоро должна была начаться течка, а у Юкичи гон. Огонь горел в глазах Фукудзавы, когда он целовал его, и Огай понял, что остановить его сейчас невозможно. Юкичи всё равно сделает то, что хочет. Просто Огаю будет ещё больнее.       Мори просто уронил голову на подушку и уставился в потолок. Он чувствовал руки Юкичи на теле, чувствовал, как он раздевал его и ласкал. Отшлёпанная кожа ягодиц тёрлась о простыни, заставляя редкие слёзы катиться по щекам. Но Огай ничего не говорил и даже не издавал никаких звуков. Просто лежал и смотрел вверх.       Омега была в восторге. Получить секс перед течкой было просто потрясающе. Она искренне считала, что выиграла эту жизнь. Прыгала на задних лапках, глядя на своего любимого альфу.       А человеку было плохо. Человек рвался и метался в стороны, пытаясь выбраться из ловушки собственного тела. Оказывается, это абсолютно невыносимое чувство, когда твое тело становится твоей тюрьмой. И нельзя выключить свои ощущения, нельзя просто забыть о том, где ты и что с тобой происходит. Каждое мимолётное движение, каждый слабый вздох — всё возвращает тебя назад, в мир ощущений. Ты заперт в собственном теле, и нет никакой возможности вырваться.       Осознать это ужасно. Ужасно больно и ужасно страшно. Но Мори встретился со своими страхами, пока лежал на постели и двигался вместе с Юкичи, который уже вошёл в него. Он ощущал его отвратительно мокрый член своим телом, чувствовал, как его тело сжимает Юкичи, когда он продвигался глубже. Это было так ужасно, что невозможно было даже словами выразить. Но Огай никак не реагировал. Он лишь лежал и смотрел в лицо своим страхам. Смотрел на прочную дверь комнаты, из которой никогда не было выхода.       Он был заперт и ничего не мог поделать. Он бессильно дёргал ручку двери, стучал и молил, чтобы хоть кто-нибудь открыл эту дверь. Дал ему вырваться из собственного тела, из плена своей лживой омеги, которая захватила его. Но никто не мог его услышать. А те, кто слышали, не хотели слушать. Это осознание было едва ли не больнее, чем само ощущение того, что он заперт. Заперт в собственном теле, которое даже не принадлежит ему. Даже сейчас, спустя много лет, по-прежнему заперт в комнате, из которой нет выхода.       Когда внутри него внезапно стало слишком тепло, даже горячо, Мори смотрел в потолок равнодушными стеклянными глазами и думал о том, что хочет перестать существовать.       Пожалуйста, просто дайте мне исчезнуть…