кто-то платит по счетам

Укун лжец. Он всегда был лжецом, и ему начинает казаться, что таким он навсегда и останется. Он обманывал себя десятками мелких неправд, лгал сам себе, чтобы просто пережить этот день. «Я в порядке». «Я ни о чем не жалею». «Я не скучаю по нему, не скучаю по этому». Поток мыслей прерывает резкий толчок, от чего голова небрежно откидывается и падает ему на плечо. Глаза закатываются прямо под череп, рот откровенно открыт, и сам он, вероятно, выглядит просто до одури глупо. Если партнер Укуна заметит это его выражение, то он уже ни за что не даст ему об этом забыть. Укун пытается вспомнить, как же всё так получилось: что сейчас они, как безумные, корчатся у него на кровати, а самого Укуна вбивает в матрас объект его бывшей, но еще пылающей страсти. Это был спор, да, он уверен — они поругались. Это было какое-то предположение. Теперь это почти всегда была ругань. Честно говоря, это наверняка была какая-то нелепая глупость, раз он сейчас даже не может всё вспомнить. Дошло до того, что Макак и Укун кричали уже на его крохотной кухне. В адрес друг друга сыпался целый град колкостей и злобных упреков, причем цели каждой из обезьян постоянно менялись, и в перепалке они то выясняли, кто прав, то пытались как можно больше друг другу вредить. — Ты лжец, Укун! Признайся хоть в этом. Ты лжец и всегда был им! До того, как Укун успевает хоть что-то ответить, Макак хватает его за грудки и с силой, тесня, впечатывает его в дальнюю стену. Глаза налиты яростью, горят чистейшим желанием броситься в драку. От столь внезапных нападков Укун рефлекторно обнажает клыки, Макак же в ответ осклабляет свои. — Ты лгал, что вернешься. Ты лгал о Костяном Демоне. Ты лгал сам себе. Это вся твоя суть. В этом весь ты, ты — грязный лжец! Рука, до того державшая царя за рубашку, хватает его за лицо, вдавливая в стену затылок Укуна. Глаза Макака горят угрожающе, злоба внутри них опасно темнеет, и вот в зрачках у него начинает пылать уже совершенно другой, знакомый Укуну до интимного жар. Прошло много времени с тех пор, когда они вот так оставались одни, без свидетелей, да еще и в столь бытовой обстановке, как у царя дома. Укуну до омерзения противно признать, что он чувствует сейчас то же самое. Эту непреодолимую, манящую тягу, как будто смотришь вниз с большой высоты и слышишь, как тихий шепот говорит тебе: «Прыгай». Этот шепот уже не раз и не два бросал их к постели, один раз даже в овраг. — Неправда. Укуну отвратительно от безличия в его собственном голосе, от того, как он слабо звучит. Макак опускает глаза и глядит на его рот голодным, жаждущим взглядом, плавленое золото горит от желания. Хватка на челюсти обезьяны ни на секунду не слабнет. — А знаешь, думаю, я найду лучшее применение твоему языку. — Губы Укуна размыкаются, когда Макак, не разжимая руки, заставляет того упасть на пол. Сука. Колени касаются пола, лицо всё еще удерживается крепкими пальцами воина, а шею под таким углом тянет так, что уже невозможно избежать зрительного контакта. Он чувствует себя маленьким, жалким, ничтожным. Из него вырывается рык, когда Макак выпускает челюсть Укуна один грубым рывком, как если бы ему было мерзко даже прикасаться к нему. А после, уже свободной рукой, указывает на ближайший к Укуну тяжелый черный сапог. — Вылижи. Укун, не веря ушам, поднимает глаза на Макака. — Что? — Ты слышал меня. — Его губы кривятся в издевательской, глумливой усмешке, и Макак, слегка наклонившись, властно нависает над ним; облик зловещий, внушительный. — Вычисти обувь своим маленьким дрянным языком. Я намерен поучить твое тело хорошим манерам. Укун должен встать. Он должен взять этого паршивца за шиворот, вышвырнуть его крепким пинком и вернуться продолжить набивать себе рутиной оскомину. Но не вышвыривает. Сквозь ресницы он глядит на Макака — затем на ботинок. Его берет тремор, накрывает с головой унижение, и в то же время к щекам, под надзором пристального взгляда демона-тени, приливает неистовый жар. От этих мыслей его член набухает — от пронзившей его тело волны ощущений, от темных обещаний, что он получил от Макака. Он облизывает губы, а затем медленно гнется вперед, послушно приступая к своей унизительной, позорной задаче. — Вот так, красавица. Умница. Хороший мальчик. Воспоминания в миг обрываются, когда его резко дергают за волосы, изо рта вылетает надломленный стон. Он запрокидывает голову ему на плечо, в то время как тень продолжает неистово вдалбливать себя в тело Укуна. Одной рукой Макак крепко обхватил его ногу, не дает ей опуститься и лишь больше раздвигает ноги Укуна, предоставляя себе полный доступ к податливым, влажным глубинам царя. — Не витай в облаках. Я с тобой еще не закончил. От шипящего ему в щеку хриплого голоса Укун чувствует бегущую вдоль позвоночника дрожь. У Макака всегда был препохабный язык, особенно когда дело доходило до секса. Он всегда мог подобрать верное слово, всегда знал, как именно ему порычать, какой унизительной кличкой назвать, чтобы низвергнуть монарха до поскуливающей, хнычущей бляди. Воин сжимает пальцы под бедром у царя и начинает с силой прокатываться поверх пучка нервов. Из глаз Укуна сыплются звезды. Звуки, что он даже при всем желании не смог бы сдержать, льются из царского рта. И вовсе не обязательно видеть Макака, чтобы знать о его самодовольной ухмылке, о темном триумфальном блеске в глазах. Мака всегда заводила эта абсолютная власть, что он имел над великолепным Царем Обезьян, возбуждало, как быстро он мог заставить Укуна простонать его имя, упасть на колени, кончить на члене. — Вот так, детка? Нравится? Я чувствую, как ты дрожишь, когда я вбиваюсь в тебя. Ты так сильно скучал? Макак шепчет Укуну соблазны, в промежутках вонзает клыки ему в шею, оставляет следы от зубов и засосы от губ. Когти впиваются в бедра, и Укун громко ахает, извиваясь от накрывших его ощущений. Боль перешла в удовольствие. Он хотел большего. — Глянь на себя. Как ты меня принимаешь! Как будто ты был создан для этого, для меня. Прекрасная игрушка. От этого слова в животе Укуна закручивается постыдная ниточка покорного удовольствия. Игрушка. Игрушка, значит ничто, значит нужный лишь для того, чтобы пользоваться, смирно лежать и принимать, что дают. Да, господи. — Моя игрушечка. Как я скучал, как давно я хотел натянуть тебя, как перчатку. Судя по тому, как у тебя едет крыша, ты по мне тоже скучал. Он хочет солгать. Хочет притвориться, что Макак тоже лжет. Чувство стыда до того всеобъемлюще, что оно бурлит в животе, кричит ему, что это неправильно, что он не может так наслаждаться от того, как с ним обращаются. Это твой враг, у тебя что, нету гордости?! Где твоя честь?! А достоинство?! Ты — Великий Мудрец, Равный Небу, так веди себя соответствующе. И Укун делает единственное, на что он способен. Он лжет. — Мне неприятно. Вообще, я тебя даже не чувствую. Ты что, снаружи? Заявление разливается желчью по горлу. Жалкая попытка противостоять бешеному натиску удовольствия, что так плавит его. Эта едва правдоподобная ложь прерывается дрожью и хныканьем при каждом мощном толчке, от которого кончик члена Макака ударяется прямиком о простату. Он близко. Так близко, что еще чуть-чуть — и достаточно. Еще чуть-чуть и накроет, наверное, один из лучших в его жизни оргазмов. Глаза распахиваются, когда его вдруг отталкивают, а член выскальзывает из его судорожно сжимающегося входа. Он чувствует, как легко потягивается разгоряченная, целующая на прощание его тело, головка. Голова кружится от мучительно стискивающего нутро замешательства. Почему прекратил? Обернувшись, он видит, как Макак преспокойно собирает свою раскиданную вокруг кровати одежду, натягивает на бедра трусы и выглядит так, будто ему всё равно, будто он вовсе не оставляет дело позади незаконченным. С губ Укуна невольно срывается громкий жалобный стон — умоляющий возглас. Он мог бы завыть, затрястись и рыдать от досады от такого неожиданного поворота событий. — Ч-Что?.. Окончание вопроса замирает на его языке, как только он видит, как Макак заталкивает свой еще твердый член обратно в штаны — он уже наполовину одет. Он хочет уйти. Макак, приподняв бровь, глядит на царя и на губах появляется злая ухмылка при виде выражения лица мудреца. — Я не буду трахаться с тем, кому это не нравится, Персик. — Он натянул рубашку, просунул ее через голову и начал двигаться в сторону двери, ведущей из спальни. Он правда собирался уйти. Из рта Укуна вырывается панический вопль, о котором он даже не думает. — Стой! Тень останавливается. Ладонь на ручке двери, взгляд брошен через плечо и направлен обратно к всклокоченному представителю обезьяньего рода — тот голый, взлохмаченный, верхом на кровати. Золотые глаза недобро сверкнули от вида вытянутой руки Сунь Укуна и его до смерти испуганного выражения лица. — Ты что-то хотел, солнышко? Укун смотрит вниз — туда, где спрятан член шестиухой макаки, — затем обратно на ухмыляющееся лицо обезьяны. Он считает, этого в качестве ответа достаточно. Он видит это по довольной ухмылке Макака — что он прекрасно знает, на что тот намекает. Но он всего-навсего разворачивается лицом к кровати — руки скрещены на груди, бедра дерзко приподняты. Всем своим видом он говорит: «Я остаюсь там, где стою». Укун хмурится, сексуально озабоченный разум всё еще не до конца осознает происходящее. Минуту назад он был заполнен, унижен и по-настоящему наслаждался процессом, а в один момент он стал пустым. При этой мысли его зад начинает болеть, а раздолбанный вход — сжиматься вокруг холодного воздуха. От этого из него вырывается тоненький, жалостный звук. Почему Макак просто стоит, а не трахает его, как до этого? В ответ Макак приподнимает бровь. Он лишь невозмутимо взводит глаза и, слегка наклонившись вперед, приближает лицо к растленной царской особе: — Говори словами, красавица. Укун чувствует, как от произнесенных раскатистых слов, перезагружается мозг. — А? — Ты хочешь его, — мурлычет Макак, ныряя ладонью к штанам и лаская член через ткань. Глаза Укуна тут же метнулись за ним, принимаясь жадно смотреть. — Скажи правду и я дам всё, чего ты так хочешь. Укун кусает губу, взгляд всё еще прикован к руке, грубо сжимающей спрятанный член. Он хочет его. Но как он решится об этом сказать? — А знаешь... — Макак прерывается, чтобы вытащить член и пару раз, неспеша, но уверенно провести сжатую ладонь по длине. — Вставь его внутрь себя. Оседлай меня так, как я знаю, ты хочешь, и я дам тебе всё, даже больше. Макак ухмыляется — хищно, как и положено демону. Укун, затаив дыхание, смотрит на открывшуюся перед ним сцену. Он царь и не должен ни перед кем пресмыкаться. Это демон, который предал его, ранил однажды и, почти наверняка, ранит опять. Это неправильно, и он знает об этом. Клыки впиваются в мясо нижней губы, терзают нежную кожу и рвут ее, чтобы сдержаться. Но он хочет его. Он хочет, чтоб его член вернулся в него. Он скучал по нему, по Макаку, по времени, проведенному вместе. Он скучал по тому, как всё было проще в их отношениях, как тень заставлял его чувствовать в ранние дни жизни вместе. Как будто именно он усеял небо звездами и подвесил луну. Как будто Сунь Укун был единственно важным для Люэра Михоу. Он смотрит обратно Макаку в лицо — его взгляд сосредоточен на нем, он ждет, когда царь сломается, ждет, когда тот начнет умолять, как всегда. Укун хочет, чтобы его наконец-то сломали. — Пожалуйста. Тихо и всё же он знает, что Макак слышит его, слышит его безысходность и остается абсолютно недвижимым — весь, кроме руки. Недостаточно. — Пожалуйста, пожалуйста, Макак, умоляю, мне это нужно, пожалуйста. — Укун горит от стыда, глаза блестят, как стекляшки, а сам он упирает голову прямо в матрас, выставляя голое тело в обнаженном поклоне. Он умоляет Макака прикоснуться к нему. — Я всё сделаю. Прости, что я лгал. Извини. Макак зубоскалит — хищно и безобразно — и возвращается обратно к кровати. Он сокращает расстояние в пару шагов и ложится на спину, со спущенными штанами и гордо стоящим внушительным членом. Однако он, убежденный, что Укун сам поведет, не делает уже ничего. Царь Обезьян мог зарыдать с облегчением, он тут же взбирается верхом на Макака. Благодарность, облегчение и стыд так и сочатся сквозь его поры, глаза блестят от непролитых слез. Если бы кто-то узнал, что ему нравится, когда с ним так обращаются, — как будто он просто шлюха для развлечений Макака, — он бы всё отрицал. — Спасибо, спасибо, спасибо, ах, ах, — бездумно лопочет Укун, седлая Макака и насаживаясь ему на стояк. Член растягивает его изнутри восхитительно, дарит чувство блаженной наполненности. Ритм, который Макак задает, грубый и жесткий: не дает устроившемуся сверху царю привыкнуть к нему, без лишних расшаркиваний начинает двигаться бедрами, вбиваясь в него снова и снова. От такой дикости Укун срывается на почти что поскуливание и сжимает внутри себя член, который перемешивает его внутренности изнутри. Взгляд на лице у Макака звериный, губы растягиваются, являя коренные резцы, а глаза пронзительно смотрят наверх — полуприкрыты, внимательно следят за каждым движением. Когти на бедрах Укуна дерут царю кожу, и кровь течет вниз — горячая, пьянящая, липкая. — А эта нижняя часть тебя намного честнее. Вам так больше идет, О Великий Мудрец. Когда ты седлаешь мой член, как грязная девка. — Сейчас кончу, сейчас, сейчас, ах, — ногти царапают Мака за грудь, когда Укун чувствует, как его тело всё больше и больше приближается к грани экстаза. Макак ухмыляется и, переставив чуть ноги, чтобы было удобней растрахивать желанное тело, сжимает бедра царя всё сильней. — Вот так, детка. Не сдерживайся. Кончи на мне, как настоящая шлюха. Укун силится удержать себя на плаву, когда оргазм бьет ему в голову, будто стремящийся поезд. Он хнычет, когда тело сжимается вокруг члена в тиски, и Макак издает протяжный, придушенный стон, когда и его собственный оргазм не заставляет ждать себя долго. Толчки продолжаются, трахают вслед кружащие их мозг ощущения, и вот, сперма выстреливает из члена Макака, полностью заполняя собой тело царя. Укун не прекращает дрожать даже после того как он падает и тяжело опускается, ложась на Макака. Комнату наполняют тяжелые вздохи, две обезьяны пытаются заново научиться дышать. Укуна зовет к сновидениям сладкая песня сирены, тело измотано от грубого с ним обращения. Его обхватывают нерешительные, цепкие руки. Касание мягкое, едва ощутимое, но после небольшого давления оно исчезает мгновенно и его толкают прочь от теплого тела под ним. Из Укуна вырывается сдавленный стон — он приземляется на мякоть постельного, но он уже слишком уставший и немощный, чтобы опять начинать грызться с Макаком. Глаза Укуна слипаются и окончательно закрываются, тело ослабленно и насыщено отличнейшим сексом. Он слышит, как тень сползает с кровати, слышит шорох одежды, а затем — магический скрежет портала, после которого опустевшую комнату наполняет звенящая тишина. «Это в последний раз». «Больше мы этого делать не будем». Ложь задумывается, а затем выскальзывает из головы с легкостью раздувающих его грудь вдохов и выдохов. Сон овладевает им раньше, чем к нему успевают прийти новые мысли.